i love you // wiped out!

×

У них сложились хорошие отношения. Нет, даже не так. У них сложились идеальные отношения. Такие, о которых могли бы многие только мечтать: десять лет вместе со своими взлетами и падениями, полным непониманием и острыми углами в начале, что дошли до точки абсолютного баланса — гармонии. Они понимали друг друга без слов и друг за другом их заканчивали — при случае. Пока многие говорили, что таких чудес не случалось, а если и случалось, то только благодаря забавным совпадениям, то у них это даже под вопрос не ставилось. Наверное, те, кто так утверждал, просто по-настоящему не испытывал такого абсолютного понимания. Это никогда не становилось скучным или предсказуемым. Вцепившись корнями, оно просто поселилось и жило внутри, выскакивая в самые неожиданные моменты. От этого было обычно смешно. Джин любил, когда смешно. Смех приносил счастье, а счастье — это та самая цель, к которой он стремился с самого начала. Сделать все возможное, чтобы быть счастливым и чтобы сделать людей вокруг себя такими же. Он обожал улыбки, он обожал, когда в них сквозили взрывы радости, которую невозможно было сдержать — она надувалась, как мыльный пузырь, и летела наверх. Смотри, смотри, только не пугай! Намджун всегда был серьезным. То есть, большую часть времени из положенного. Наверное, именно поэтому сначала у них не задалось совсем: в компании мемберов Джин хотел отдохнуть от тихого и закрытого образа с налетом таинственности, который ему приклеил лейбл; Намджун сам по себе — соответствовал по дефолту тому самому понятию: тихий и закрытый. Намджун выбрасывал всю свою дерзость острыми строчками под бешеный бит, совершенно точно не планировал стать частью бой-бенда, а потом без колебаний почему-то выбрал их вместо собственного соло. Пускай это и шутка была, но все-таки. Он выбрал их. Сначала Джину было непонятно, потом стало интересно. Почему — их? Любой лейбл в индустрии был нацелен на успех, продакшен и высокие продажи. Всех обертывали в красивые подарочные упаковки и пускали под жестокий безжизненный конвейер — посмотреть, сколько продержатся на плаву. Они держались с таким поразительным упорством, что их старания нельзя было не заметить. Их заметили. Оценили. Наверное, даже по итогу чуть больше, чем стоило бы.

×

Иногда Джину казалось, что всей этой огромной, как галактический океан любви он просто не выдержит и лопнет. Лопнет, как гелиевый шарик, стремящийся к небу, но неба недостигающий: обязательно наткнется на колкую ветку и повиснет сдувшимся мешком на проводах. У Сокджина иногда и правда не получалось. Он помнил, как с первым оглушительным успехом и с их самой первой награды за No more dream к ним на плечи свалился шквал внимания. И несмотря на то, что их к этому готовили несколько лет, они оказались не готовы. Потому что вместе с восторгом и обожанием пришла она. Ненависть. Сокджин никогда этого не понимал. Он понимал критику — конструктивную и обоснованную, строящуюся на фактах. Она не всегда была приятной и ее не всегда хотелось слышать, но пишущие ее всегда имели точку зрения, которая, бесспорно, имела право на существование. Ненависть никакой, в сущем, подоплеки не имела вообще. Да, людям нужно было что-то ненавидеть, чтобы жить спокойно, но все же: он не понимал и оказался не готов. На голову посыпались сотни оскорблений, основа которых — несогласие с выбором вижуала, нескончаемые придирки к внешности и проскальзывающие мимо пожелания смерти. Зачем Сокджину умирать? Что он сделал плохого? Так появилась неприятная привычка смотреться в зеркало. И под «смотреться» подразумевалось совсем не то, что обычно — не прическу подправить и рукава свитшота закатать, а найти в себе очередной недостаток. Сокджин был неидеальным. В дни, когда тренировки оказывались особенно изнурительными, а с хореографией с первых попыток подружиться не удавалось, Сокджин даже думал, что он отвратительный. Никчемный. Обычный и ничем, в общем-то, не выдающийся. Ни таланта, ни красоты. В такие дни ему было особенно интересно, почему Намджун без колебаний выбрал их. У Намджуна был талант. Этот талант искрился и переливался в нем разводами густого бензина, и горел, стоило только словам обрести форму. Строчки складывались в смыслы, пестрили подтекстами, идеально ложились на музыкальный ряд и выглядели как влитые. Джин так не мог. Вот вообще. Он учился петь, учился танцевать, учился себя вести и постепенно мимикрировал под нужный стандарт. Изображал, что он чего-то стоил. Изображал, но сам в это не верил. Какое-то время это даже работало, но Сокджин особых надежд не питал. Не потому, что был самым старшим и самым мудрым, а потому, что однажды уже отдирал Чимина от унитаза, когда тот решил прополоскаться сразу же после ужина. Тогда было много слез, много пустых обещаний: тогда Сокджин сделал единственное, что вообще мог в такой ситуации — оказал поддержку — и с того момента — не переставал. Сделал себе мысленную пометку приглядывать с особым вниманием и нырнул с головой в круг чужих (теперь своих уже) забот. Хосока приходилось вытаскивать с танцев, Чонгука и Тэхёна отвозить в школу и следить, чтобы те исправно учились. Юнги требовался тот, кто будет стоять над душой и отправлять спать, потому что четыре тридцать, им вставать через час, а тот почему-то не лег — в студии засиделся. От Намджуна проблем не было. Он исправно питался, исправно старался, исправно писал свой дерзкий рэп, дружно со всеми лажал на тренировках и с поразительным остервенением отвоевывал им если не выходной, то пару часов передышки. Намджун практически всегда молчал, под разговоры подстраивался и внимания к себе не привлекал — все делал сам, кроме готовки. Однажды он вырос в дверном проеме в ванной, бросил долгий взгляд на Джина, который в два часа ночи тупил нечитаемым взглядом в собственное отражение, и бросил веское через плечо: — Ты красивый, хён. Сокджин как остался стоять на месте, так и простоял там еще полчаса. Намджун, как ожидалось, то ли видел больше, чем ему следовало, то ли просто догадывался, то ли бросал кости от балды, но почему-то выкидывал дубли. Тогда, впервые за несколько лет после дебюта, Джин понял, что у него по щекам катятся слезы. Он рыдал, рыдал не на сцене и не за компанию, рыдал не над просмотром сопливой мелодрамы, а рыдал — сам с собой. Дал волю себе, отпустил наконец и понял, что внутри у него давно не то что назревала истерика, а она уже давно перелилась через край. Ему хотелось догнать Джуна и долго трясти его за плечи, потому что какой он нахрен красивый? Неужели Намджун не слышал, что там говорят? И это было плохо ужасно, но в то же время — хорошо.

×

Намджун подставлял свое плечо во время интервью и фансайнов, Намджун старался уделять свое внимание практически всегда, Намджун их защищал перед репортерами и закрывал собой во время всех неудобных и некрасивых вопросов. Намджун создавал комфорт так, как мог — не долгими словами поддержки, а мимолетными касаниями, жестами, действиями. Намджун выливал это все на бумагу и все так же светился талантом в разводах бензина. А Сокджину все еще было интересно: почему они?

×

Однажды то самое зерно лжи все-таки дало трещину и грозило разрастись до неописуемых масштабов. Джин потерял контроль, Джин не смог, потому что Чимина вновь пришлось отрывать от унитаза и узнавать какой день подряд он не ел. Потому что Чонгук с Тэхёном из-за графика не высыпались, а потому перестали учиться толково. Потому что Хосок от истощения свалился в обморок, а Юнги снова забил на сон. И если в Джине не было ни-че-го, кроме этой самой заботы и поддержки, то какой вообще смысл его нахождения здесь? Его вина. Все это — его вина. Он пытается утопить это в соджу, потому что наконец-то может и дорос. Потому что снова второй час ночи, снова зеркало, только в этот раз он сидит в своей комнате. В дверном проеме снова проплывает Намджун, его внимательный взгляд выцепляет все, что требуется для одного единственного шага вперед. В этот раз он заходит внутрь. В этот раз он стекает по стене рядом, садясь на корточки, и крепко берет Джина за руку. — Джин-а, — хрипловато шепчет Намджун и смотрит с ноткой какой-то ли усталости вселенской, то ли нежности осторожной. Парадоксально. — Пойдем спать, ладно? Джин ничего не отвечает, как и тогда. Джин снова плачет. В этот раз — Намджуну в изгиб шеи. Ему почти даже не стыдно, потому что в теплых объятиях он не чувствует себя таким безмерно одиноким. Его укладывают спать и ложатся рядом, не задавая никаких вопросов. Намджун вьется вокруг него так заботливо, как будто Джин — какой-нибудь венец творения из хрусталя, а не просто Джин. Намджун изредка бормочет себе под нос странные фразы, мол, устал совсем, заработался, надо тебе больше отдыхать, ты ведь так много делаешь, господи, всего себя уже выпотрошил… Так много делаешь — что? Джин ловит Намджуна за запястье и всматривается в его глаза. Глубокие, несущие тоской и усталостью глаза, и о, тут еще можно поспорить, кому из них двоих нужен отдых. Намджун руку не выворачивает и не сопротивляется. Мягко кладет ладонь на затылок и приваливается к боку. Джин сначала молчит, а потом едва слышно спрашивает, даже и не надеясь, что его слова разберут в этой кромешной тьме в принципе: — Почему мы? Намджун сцепляет их пальцы в замок и отвечает практически сразу же: — Потому что без вас этого бы не имело смысла. И это, наверное, стало отправной точкой, фундаментом для всего остального, что случилось уже потом. Их связь становилась только крепче, и Джину пришлось переступить через себя, чтобы справиться с внутренним осуждением и принять, что быть слабым иногда — нормально. И что нормально это показывать Намджуну. Намджун, до этого старавшийся не приносить проблем и не беспокоить, иногда позволял себе разразиться на долгие тирады. Иногда делился страхами и опасениями, иногда вылезало еще что-то совсем темное и непонятное, тоже про нелюбовь к себе, но заканчивалось совершенно точно каким-нибудь банальным вопросом: — Какое мороженое ты ненавидишь больше всего? — Мяту и шоколад. — Я тоже. Находить пересечения в каких-то простых и понятных вещах, являясь при этом едва ли не полными противоположностями, стало тоже привычкой. Еще привычкой стали переплетенные пальцы, поддерживающая рука Джуна на талии, присутствие Джина рядом на интервью для смелости и регулярные ужины с совместными планами по группе. Все стали шутить, что они теперь родители. Не шутили, что они теперь семья. Оказалось, что не так уж они и не похожи. Намджун теперь не только смеялся чуть ли не над каждой его выброшенной в эфир в тему и не в тему шуткой; не только поддерживал и участвовал в каких-то абсолютно странных и не всегда подобающих затеях, но еще и иногда выступал их инициатором. Неловко пытался оправдаться, что Сокджин имеет на него какой-то абсолютно магический эффект отключения мозгов. Джин считал, что все куда проще. Это называлось быть собой. Это делалось для того, чтобы даже самые неприметные стороны многранного характера не заталкивались и не забывались. Оказалось, что Намджун может говорить много, но всегда очень интересно, когда доверяет полностью — себя. Оказалось, что Намджун действительно восхищается и вдохновляется — Джином. А потому смотрит на него так, как будто в нем одном плещется тот самый галактический океан любви и обожания. Оказалось, что Джин в это действительно поверил. Аккуратно, шаг за шагом, взгляды в зеркало стали короткими и не такими придирчивыми. Уверенности в себе незаметно прибавилось, пришла радость маленьких побед и стремления добиваться большего. Пришло осознание, что Джин, возможно, всего этого и стоит. Что заслужил, черт побери, потому что тоже работал до седьмого пота, никогда не был лишним. И всегда — недостающим звеном. Оказалось, что изучать чужое личное пространство и уметь иногда оступить — это не бросить в одиночестве, а дать шанс на самостоятельность. А ещё оказалось, что Намджун этим самым личным пространством абсолютно всегда делиться с Джином не против. Оказалось, что Джин действительно восхищается и вдохновляется — Джуном. А потому смотрит на него так, как будто в нем одном плещется тот самый галактический океан любви и обожания. И Намджун в это верил — тоже.

×

И было то влияние взаимного любопытства, странной поддержки или уверенности, что Намджун знает, видит и понимает куда больше, чем он показывает, но Джин в какой-то момент понял, что ему это нравится. Нравится, что рядом есть тот, на кого можно положиться. Нравится, что рядом есть тот, с кем можно позволить себе быть честным и искренним, приоткрыть свою душу и не стыдиться того, что бурлит внутри. Нравится дурачиться и быть серьёзным. Нравится строить эти самые совместные планы и называться семьёй. Нравится нравиться. А ещё нравится, что это вот все — замечали и знали другие. — С Намджуном что-то не то, — Юнги врывается на кухню вместе с летним дыханием ветра, бегает суматошно глазами в поисках Джина и намертво прикрепляет к нему свой убитый взгляд. Джину не нужно даже оборачиваться, чтобы мгновенно отложить овощи в сторону и выключить конфорку. Юнги звучит напряженно, нервно. Юнги волнуется. И если Юнги пришёл с этим к Джину, то значит сам он это решить не смог. А значит — с Намджуном реально что-то не то. Улыбка слетает с лица сразу же, как только Джин видит Намджуна. По правде говоря, он еще ни разу не видел его таким разбитым и отчаявшимися. В глубоких темных глазах затягивающая на дно чернота без выхода, без пути отступления. Так смотрели люди, которые потеряли все и видели, как это самое все рушилось. Так смотрели люди напуганные и потерявшиеся, сбившиеся с ритма и так и не нашедшие спасательного выступа, за который можно было бы зацепиться. Намджун сидит в углу студии. Его пробирает мелкая дрожь. Юнги ступает осторожно, словно боится спугнуть. Медленно садится на корточки и смотрит серьезно. Вот бы не вырвалось, думает, наверное. И только Джин знает, что оно уже. Ну и как этого можно не видеть? — Я привел Джина. Видишь, все хорошо? Сейчас мы отведем тебя домой. Намджун качает головой, опускает взгляд в пол. Нервно искусывает губы. — Оно не складывается. У меня не получается. Оно не складывается! Юнги ведет плечом и выразительно смотрит на Джина. Джин пытается логически сложить в голове цепочку. Все было хорошо, Намджун и Юнги много работали в студии, последнее время едва ли не ночуя там. В какой-то момент работа зашла в тупик — такое бывало и раньше, в этом не было ничего из ряда вон. Намджун надрывно всхлипнул. У Джина затрещало по швам сердце. — Господи, — не выдержал он, грубовато отталкивая Юнги, чтобы сесть на колени перед Намджуном. — Мон-а, родной, ты меня слышишь? Посмотри на меня, пожалуйста. Намджун не пошевелился. Блять. Блять. Блять. Джин бездумно тянет руку вперед, руководствуясь каким-то внутренним импульсом, и крепко хватается пальцами за коротко остриженные волосы на затылке. Рывком поднимает опущенную голову, собирается со всеми силами и смотрит глаза в глаза. — Я здесь. Ты здесь. Мы здесь. Дома, — Джин старается говорить отчетливо, чтобы голос не дрожал. Ну же, Намджун-а. Давай. Отзовись. В потерянных глазах проскальзывает слабый луч намека на осмысленность. Джин за него подцепляется с таким рвением, как будто от этого зависит вся его целая жизнь. — Как меня зовут? — требовательно обрушивается Джин сверху, стараясь вытеснить весь плещущийся внутри липкий страх. — Джин-а, — шепчет хрипловато Намджун одними губами и отключается. Джин прижимает ладонь к блестящему от пота лбу. Тут же становится такого же цвета, что и отключившийся Намджун, потому что — Намджун горячий пиздец. И это, к сожалению, совсем не касалось привлекательности. — У него жар. Лихорадка, скорее всего, в кровь какая-то инфекционная дрянь попала, — механически докладывает Джин себе под нос и пытается сообразить хоть какой-то вразумительный план действий. — Блять, — ругается на фоне Юнги. — Давай звонить стаффу. Джин резко вскидывается. — У нас выступление через три дня, ты реально хочешь, чтобы вместо нормального лечения его еще и словесно отмудохали за то, в чем он в принципе не виноват? — Джин качает головой. Нет уж. Они никогда такого не сделают Намджуну. Юнги соглашается, что ему еще остается? Потому что да — когда дело доходило даже до банальной простуды, главная цель компании стояла не в выздоровлении, а в скорейшей отладке продуктивности. Черт бы побрал эту безжизненную машину. — Лучше бы ему не сдохнуть, — по дороге бросает он боязливо, когда они тащат Намджуна через черный ход. Взгляд Джина, однако, заставляет его переживать не за Джунову жизнь, а за свою собственную. В ту бесконечно долгую ночь Джин научился ставить самостоятельно уколы жаропонижающего, мешать едреную смесь из бульона и лекарственных порошков и просыпаться каждые полчаса без будильника. На Намджуна хотелось бесконечно орать — почему не сказал раньше, идиот? — но сердиться на него было почему-то вообще невозможно. В ту бесконечную ночь, которая сменилась теплым утром, Сокджин понял, что было еще кое-что, что ему нравилось. Это был Намджун.

×

Симпатия, впрочем, была абсолютно взаимной и прогрессировала фантастически сквозь года. Сокджин знал, что это было взаимно — всегда. Потому что взгляд задерживался чуть дольше положенного, прикосновения становились личными и особенными, а дружеская поддержка могла в любой момент перевернуться во флирт с комплиментами. Намёки с двойным дном. Они оба знали, что оно так было. А еще оба знали, что им не суждено. Не в этой жизни точно. Потому что на плечах слишком многое, и тут вопрос не в цене любви или жертвенности — они просто не могли. Тонкая, но такая явная грань проходила режущей полосой. Никто не поймет. И никакие секреты никогда не остаются в тайне. Чтобы дарить весь мир миллионам другим, Джину иногда приходилось отступать. С Намджуном это выходило постоянно. Главное — не пересекать грань и держать себя в руках. Не допускать мысли даже. Не пытаться.

×

Прошло долгих десять лет. Их отношения оставались все такими же — неизменной отлаженной константой, стремящейся к идеалу. Наступила холодная осень две тысячи двадцать второго, Сокджин собирался в армию. Сокджин собирался в армию и, кажется, теперь наконец понимал, почему для Намджуна это всегда были они, а не соло. Потому что без них (без Намджуна) это все для Джина бы не имело смысла. И никакие деньги, никакие амбиции и никакой мировой успех не смогли бы купить ему хотя бы крупицу настоящего счастья.