В сумраке ночи

      Небо тёмное облаками стянуто, белый месяц едва ли пробивается и звёзд не видно совсем, но сердце чует, болит и ждёт. Ему спать положено, укрывшись толстыми шкурами, да где-то тряпками заморскими, принесёными в дар. В медовом зале холодно, как впрочем и в каждом другом доме, даже пар изо рта клубами валит, когда он дышит время от времени, и руки белые розовеют от морозов, только ему всё равно, он здесь один живёт и дом этот даже не топится, потому что не надобно это. Выходить в одной рубахе во тьму ночи что-то привычное, эдакий обряд, когда глаза златые устремляются в даль, сияя фиолетом иолита. Был бы смысл ждать, слушая карканье чужое, как только летает, такие морозы почти круглый год, сколько ж сейчас, минус двадцать? Пара месяцев и будет разгар морозов, а этим птицам ничего не почём, хотя почему "птицам" ты тут одна только. Машешь смольными крыльями, смотришь глазами-бусинами и цепляешься когтями за пальцы тонкие, садясь спокойно, сложив крылья крупные.       — Где ж он... Обещал воротиться скоро, а сам. Не слуху, не духу... Великий Один, благослови ему дорогу, верни живым, прошу.       Ворон лишь издаёт истошный крик, сияя огнём в чёрных глазницах, взмахнув перьями и улетая ввысь. Нет желания стоять здесь, толку-то от этого. И сон как назло не идёт, ворочаешься и ворочаешься и ждёшь пока боги благословят, отправят в царство Морфея.       Утро встречает холодным солнцем и кучей людей, которые непременно лезут в личное пространство и прикрикнуть нет никакого желания, хоть и хочется немного вроде. Гребнем деревянным пригладить хотят девицы юные, да толку, концы во все стороны торчат, в прядь длинную, одну только, бусины вплетают, в волосах белых ленты вяжут и любуются, сверка глазами ясными в восторге преданном.       — Ах, как хороши Вы, сын Божий...       И глаза прячут, склоняя голову в почтении перед полубогом. Он стреляят взглядом хмуро и отворачивается, шубу серую рассматривая, пальцами пробегаясь по меху и мысленно просит прощения за душу невинную.       Улица встречает гулом и шептаниями, мальчику нет дела до этого, пока с губ чьих-то имя заветное не срывается, заставляя тело крупной дрожью ударить и пальцами камень алый гладить, глазами бегая по лицам знакомым.       — Вернутся скоро. Гуди весточку прислал. — старейшина стоит рядом и лицо его расслабленно, как и всегда. — Он не ранен. — чуть погодя добавляя и слыша выдох обрывистый, но такой облегченный.       — Когда? — свой голос неузнать, хриплый, тихий.       — К вечеру.       А тьма быстро небо кутает и костёр огромный пылает и сердца юные в пляс идут, кружа в танце витееватом, хрустя снегом ноябрьским.       — Подскажите, пожалуйста, подскажите!       Сидят на коленках у ног худых, смотрят на руки умелые и коснуться боятся, слушают как из груди бездвижной выдох тяжкий вырывается и страшно становится — разозлили. Только взгляд мягкий, снисходительный, материнский практически.       — Ты — замуж выйдешь за ученика кузнецового, счастлива жизнь, только детей у вас не будет. Ты — помогать старейшине будешь и не будет дела до замужества, хотя люба многим. А ты — любить будете друг друга, только счастья вам это не принесёт. — утаил он, что первую смерть скорая ждёт, а третью утрата любимого и одиночество. Иногда нужно смолчать, ни к чему им это знать. Видно в глазах разочарованние и смятение, но никто не перечит и не возражает, натягивают улыбки и дальше щебечут о своём.       — Вернулись! Вернулись!       Руки замирают, не доплетая совсем немного и взгляд застывший поднимается на небольшую группу, кто-то тихо всхлипывает, сдерживаю рыдания, значит кто-то не вернулся. Глаза цепляются за волосы цвета дуба, лицо окрававленное, запястья, стирающие кровь рукавом и улыбку оскальную. Встать в миг становится тяжело и ноги дрожат как и руки. Мужчины оружие складывают и тяжко оторваться от металла в пятнах красных.       — Спасибо за благословение. — конунг склоняет голову, руку к сердцу жмёт, рыжие локоны на плечо ниспадают и глаза голубые доверием восхищением святятся. Всё стихает и даже шепота радостного не слышится.       — Не стоит. Вы сами врага победили и я недостаточно просил за вас раз кто-то пал. — хёвдинг стоит за спиной Полубога, согласно кивая. — Отдохните с дороги. Вы голодны.       Взгляд вновь возвращается к высокой фигуре, у которой крутятся девицы и что-то неприятно колит в груди, осматривая округу и понимая, что ему тут не место, подобрав край меха пёстрого и уходя подальше. Взялся защищать их и на кой чёрт только связался, бродил себе по морозам, на гладь водную ступал, в лёд обращая поверхность зеркальную, на пепелища натыкался, трупы отмаливал и ни от кого не зависел, а потом... Попал как дурак последний. Влюбился. Полубог. Сын божий. Выродок непонятный. Погоду не чувствовал, ходил в тунике, подаренной кем-то, расшитой руками умелыми, да волосы были... ах, какие волосы были, по пояс, белые словно снег и косичек пара штучек где-то мелькали в копне, а потом... Надругался человек любимый, волосы не впопад обрезал, в кулак сжимая пряди светлые, резанув как по душе. Слёзы чистые не просыхали неделю, внутри болело всё и стихло в один миг, перекрывая все чувства. И слёз больше не было за три столетия и не болело больше, да и вообще ничего не чувствовалось боле. Будто на стоп поставили, а после... глаза карие в жизнь холодную ворвались, переламывая льдины острые, грея сардером и сердце опять в ритме сбитом зашлось и руки, мягкие, тёплые в отличие от его, касались нежно и гладили невесомо. Он в бой рвётся, кости ломая, орудием работая умело, будто и умереть не страшно, будто хочет умереть и за собой побольше захватить.       — Откуда ж ты такой... красивый. Замёрз поди.       И голос приятный, низкий и немного хриплый. Пальцы окровавленые шкуру снимают и на плечи хрупкие накидывают, да и сам он весь в крови, трупы хладные лежат кругом, но и дела до них никому нет.       — Я не человек, мне не может быть холодно. — Изо рта и пар даже не валит и грудь не вздымается в лёгких вздохах, он руки бледные протягивает к щекам худым и утирает разводы алые. — Боги к тебе благосклонны. Долгая жизнь у тебя будет, насыщенная, — глаза заметно тускнеют, — жена хорошая и дети... Только если выбор сделаешь правильный.       — А если неправильный?       — Не будет детей... и жены. Почёт и неуязвимость.       — Я один буду всю жизнь?       — Нет, будет у тебя кое кто, сердцу близкий.       — Так какой же это неправильный выбор. Человек родной будет, чем это не счастье?       — Ты поймёшь потом...       Смотрел на глаза жалостливые и слышал молитвы, чувствовал руки холодные и плач детский. Остался. Сжалился, ведь положено богу, коим он и являлся-то отчасти.       А сейчас тоска сердце сжимала, глупость какая: остаться из-за одного ведения, при том что развития два. Может он там с девушкой познакомиться и полюбиться она ему, а он... опять один будет. Будет просить Богов за него, он будет возвращаться без царапин и любовь дарить другой и так пока не кончится век их. В лесу летом пахнет свежестью а сейчас и вдоха не сделать — мороз собачий и темень жуткая, у обрывов лёд уже схватывает гладь водную и корка снега тут толще, жёстче. Мех скинуть где-то на пол пути, да усесться в хлопья снежные и ноги к груди подтянуть, смотря в небо чистое, звёздное и голову мысли всякие туманят и скрипа снега не слышно, и дыхания чужого и присутствие по левую руку.       — Я понял кажется...       Голос такой же тихий и хриплый как в первую встречу, только щёки красные и глаза мутные, будто в дымке. Пальцы те же опять плечи укрывают острые.       — О чём ты?       — Тогда, когда мы только встретились, Вы сказали, что есть неправильный выбор и я потом пойму. — он видит прежнее непонимание и продолжает, — Вы не уточнили, кто это будет или что это вообще человек. — озарение вспыхивает в золотых глазах и щёки покалывает.       — К чему ты клонишь? — он уводит взгляд, думая что ошибка. Просто ошибка.       — Я люблю Вас. С того момента как увидел. — пальцы поглаживают длинную прядь и переходят выше. — Пожалуйста, посмотрите на меня. — он осторожно касается румяной щеки, поворачивая к себе и смотря в знакомые черты лица, — Можно мне...       — Да. — ответ срывается так быстро, что подумать не успеешь, оно и не к чему. Губы чужие обветренные, покусаные и солёные и поцелуй сначала нежный, с оттяжками, а дальше кусачий, ладони по телу, практически не скрытому одеждой скользят, гладят, жмут, сползая ниже, опрокидывая на шкуру толстую, другие бледные по шее пробегаются, прижимают ближе и на щёки переходят, грея скулы продрогшие. И снег не по чём и холод на улице и пахнет вокруг травами разными, сладким чем-то, ванилью, так вроде люди те назвали это и пальцы скользкие по бёдрам худым проходятся и пятна багровеющие тело паутиной оплетают и тут и там и на шее укус виднеется.       — Вы прекрасны... — вздох восторгом детским наполняется и образ юный в памяти крепится прочно, где волосы белые, разметавшиеся, со снегом сливаются и глаза от удовольствия сиренью светятся.       — Ацуши... Меня зовут Ацуши. — выходит обрывисто.       — Ацуши... Красиво. — и на языке ощущается так приторно, но правильно, да, ему определённо подходит. — Осаму.       — Хах, вот и познаком-м-м-м... — хитрая улыбка быстро сменяется плотно закрытым ртом и попыткой сдержать порыв пошлый. —Ах! Стой! — Ацуши краснеет, определённо от стыда, зажимая губы рукой, сдерживая всякие непотребные звуки. — Э-это странно... — что уж говорить, его эта тема и неинтересовала никогда, а сейчас он с человеком, которого любит и не знает куда себя деть.       —Спокойно. Это нормально.       Нет. Не нормально когда тело ломит в сладкой истоме. Не нормально когда выгибаешься дугой будто животное когда особенно приятно. Не нормально издавать пошлые звуки. Не нормально получать удовольствие пока чужие очень длинные худые пальцы орудуют в горячем нутре, смазанные маслом и растягивающие тугие мышцы. Не нормально метаться пока чужие губы скользят по нежной коже бёдер так близко у неприличного места и хочется закрыть лицо ладонями, чтобы сквозь землю провалится.       — Зачем ты это делаешь?       — Чтобы больно не было и я не хочу тебе навредить.       — Я — Бог, я не чувствую боли.       Ему не отвечают и продолжают сиё стыдное действо, проходясь губами по коже, другой рукой о снег опираясь и за мурашками наблюдая на коже фарфоровой. У Ацуши глаза от удовольствия закатываются и узел горячий на дне живота завязывается, пальцы дрожью добивая, тело испаринной покрывая.       — Осаму... пожалуйста... в-войди уже-е-е..! — последнее слово тонет в стоне, когда Осаму нещадно бьёт по бугру нервов где-то внутри и сдержать крик отчаянный невозможно. — П-пожалуйста-а... — он почти хныкал. И где это видано, чтобы Бог умолял простого смертного.       Осаму послушно останавливается вытаскивая пальцы и пристраиваясь аккуратно, медленно погружаясь, а у Ацуши крышу сносит от ощущений и деть себя некуда, ногтями царапая спину напряженную, в волосах тёмных путаясь, к себе прижимая и в губы впиваясь, пока в него вбиваются резко и за грань выносит так внезапно, что не отличить, пока все чувства обостряются и удовольствие практически болезненное, но останавливаться совсем не хочется, утонуть в переизбытке чувств, ощущая горячее дыхание на клеймённой шее.       Разлеплять глаза утром самое странное чувство, смотреть в деревянный потолок, чувствовать тепло в воздухе и лёгкую щекотку от меха разного. Он приподнимается на локте, увешанный кулонами резными, да цепочками искусно выкованными, рубаха сползнувшая с плеча вид на витееватые узоры открывает, спину и плечи опутавшие. Голова болела от споров ночных — не дают ему согласие на жизнь с человеком любимым и злость впервые слепит разум холодный, заставляя вскочить и шубы отбросить.       — Воно как. Море с сушей уживаются! Вы, Боги, сами-то сколько раз законы свои нарушали! А мне, полубогу, не положено что ли?! — гнев праведный в голову бьёт, в руках хладных магия искрится, коркой снежной взрываясь на полу дубовом и даже вода в кувшине в лёд обращается.       — Ацуши, Вы чего? — Осаму выглядывает из-за угла, руки тряпкой вытирая и тон уважительный сохраняя.       — Не позволено нам вместе быть, прости. — он спиной стоит, не в силах в глаза карие смотреть, слёз собственных стыдясь.       — Почему? — он подходит аккуратно, видя как снег на полу тает.       — Ты человек. Да и судьба у тебя другая быть должна. Я тут лишний... — голос ровным держать совсем тяжело, под конец на шёпот переходя.       — И что? Я люблю тебя, другого мне не надо. — он коснуться боится, руки рядом держа.       — Не поним-маешь ты ничег-го... — слова сбиваются и речь бессвязной практически становиться, слёзы всё таки срываются на щеки покрасневшие.       — Т-ш-ш-ш. — он Бога к себе разворачивает и к груди жмёт, по волосам гладя. — Я не откажусь от тебя, слышишь?       — Слышу. — Ацуши к ладоням чужим ластится и думает, что рано или поздно ему придётся проводить Осаму в Вальхаллу и дрожь берёт сильнее. Не долго он на Земле задержится, костьми ляжет, но встретится с ним вновь, глазами лиловыми сверкая и в губы впиваясь.       — Ацуши... Ацуши. Ацуши!       — Что..? — Накаджима дёргается и переводит взгляд на наставника, непонимающе хлопая ресницами.       — М-да, Ацуши, какой из тебя Бог... — Дазай смотрит с прищуром.       — Вполне нормальный, вроде.       — Ох, Куникида гений по раздаванию ролей. Зато я отважный викинг и...       Они переглядываются и у обоих мелькает мысль: "дежавю.."       — Хотя, Бог из тебя такой же прекрасный как и человек держащий слово. — он откидывается на спинку диванчика кафе, смотря как Ацуши пьёт молочный коктейль с запахом ванили, — Но не так я представлял себе Вальхаллу.       — Ну, а ты думал с Богами шутить можно? — золотые глаза поблёскивают той же сиренью. Осаму наклоняется всем телом к его очаровательному мальчику.       — Плевать что там с Богами, меня интересует только один. С очень холодным телом и чудесным аметистовыми глазами, а ещё я очень хочу вернуться в нашу дивную квартиру и задохнуться этими запахами трав, которыми Вы постоянно пахнете. Вы понимаете к чему я клоню, Северный Ветер? — вкрадчивый шёпот в самое ухо пускает разряды по телу и блеклое подсвечивание вспыхивает полноценным огнём, заполняя золотую радужку, — Судя по внезапному похолоданию в разгар лета смею заметить, что да, понимаете. Поэтому, пожалуйста, давайте мы очень быстро рассплатимся и пойдём. — он не успевает отстраниться и его тянут обратно за галстук-боло.       — Осаму, не гневай Богов или никакой Вальхаллы тебе не светит. Если ты понимаешь о чем я. — он встаёт раньше чем Дазай успевает среагировать и выходит из кафе, даже не дожидаясь человека.