No kto mog lyubit' menya?

      На Хэллоуин мы постарались одеться как можно более похожими на выбранных нами персонажей. Я закутался в простыню, надел белую рубашку, skomunizdil, как бы сказал Борис, у Ксандры пудру и нанес ее до такой степени, что мое лицо было раз в пять белее, чем обычно. Довольный результатом, я взлохматил свои волосы и пошел к Борису.       Когда я зашел к нему и мы увидели друг друга, мы чуть не упали от смеха. Борис вырезал из своих старых носков маску Бэтмена, завязал на шее черные брюки и низким, хриплым голосом сипел, что он Бэтмен. Мы угарали ровно до тех пор, пока я не увидел на лестнице Мишу. Моя улыбка пропала.       Он стоял, скрестив руки на груди и смотрел на нас с укором. Мы притихли.       — Привет, Тео.       — Привет! С Хэллоуином тебя! — отозвался я. Миша глубоко вздохнул.       — Тео, украинцы не празднуют Хэллоуин, — спокойно, и в то же время с некоторым раздражением протянул брат. Я с удивлением посмотрел на Бориса, который до этого ничего мне не сказал. У того во взгляде тоже была раздраженность, как и у брата.       — Che ty viryadilsya to kak kloun? — спросил что-то Миша. Борис закатил глаза.       — Ty mozhesh' mne hotya by odin den' v moyey zhizni ne portit'?       — Ochevidno, ne mogu. Ty uroki sdelal?       Павликовский-младший вздохнул и взял меня за руку.       — Пошли, Поттер, нечего этого нудилу слушать.       Он потащил меня наверх, я поддался. Мы обошли Мишу, который стоял, не шелохнувшись, и смотрел в одну точку. Я украдкой поглядел на него. Взгляд у него снова был холодный и усталый.       Дойдя до комнаты Бориса, мы ввалились туда и сразу же повалились на кровать. Было темно, Борис включил лампу. Неяркий свет осветил наши лица и грязноватое помещение.       — Почему ты не сказал, что украинцы не празднуют Хэллоуин? — пораженно спросил я.       — А зачем тебе было это знать? — вопросом на вопрос ответил Борис. Я сделал недовольное лицо.       — Главное, что мы его празднуем, — игриво сказал Недобэтмен и подмигнул мне. Я смущенно усмехнулся.       — А Миша…?       Борис вздохнул.       — А Миша… не празднует.       Я решил, что тема на этом закончена. Борис сел по-турецки и взял с тумбочки две бутылки пива.       — Давай сначала здесь посидим, а потом пойдем в зал фильм смотреть?       Я кивнул головой, забирая у друга предложенную мне бутылку.

***

      Я не помню, как мы вдруг так нажрались. Идея посмотреть фильм была удачно забыта. После всех разговоров, пошлых шуточек и неудачной попытки Бориса пожонглировать бутылками от пива тот вспомнил, что у отца была припасена бутылка водки. Хихикая как последние дурочки, мы прокрались на кухню и украли эту несчастную бутылку. Алкоголь очень быстро ударил нам в голову. Мы смеялись, стали вести себя более раскованно. Пару раз я ловил на себе странные взгляды Бориса. Я не знал, что они означали, но, находясь в пьяном угаре, я больше склонялся к версии, что мне показалось.       Одной бутылки, конечно же, нам не хватило. Пошатываясь и держа друг друга под руки, чтобы не упасть, мы вышли из комнаты. Гогоча, как гиены, то и дело запинаясь, мы были твердо уверены, что найдем на кухне наше золото. Но на кухне мы встрелили лишь Мишу, который, судя по аппетитному запаху, витавшему в воздухе, только что приготовил поесть. Он стоял, вновь скрестя руки, смотря на нас, как на отребье. В глазах у него был шок. Он явно не ожидал увидеть нас такими.       Борис, как только увидел своего брата, стал еще громче смеяться. Смех был такой искренний и забавный, что нам с Мишей тоже должно было стать смешно. Но Миша был настроен очень серьезно. Такая его реакция действовала на меня отрезвляюще. Я прекратил смеяться.       — Это что такое? — шепотом, полным неприятного удивления, спросил Миша. Я пытался сфокусировать свое зрение на нем. В ушах звенело. Я был готов поплыть секунду назад, но отчаяние в глазах Миши тянуло меня в реальность. Я становился более серьезным.       — Да ну не нудиии, Мишаань, — промямлил Борис, повиснув у меня на руках. — Мы же… чуть-чуть… Мы сейчас еще одну бутылочку возьмем и уйдем, обещаю…       Во взгляде Миши я вдруг увидел ужас. Он вытянулся, как струна, руки у него тревожно опустились.       — Что значит «еще одну»? — все так же шепотом докапывался Миша. — Какую, вашу мать, бутылку вы взяли?       Борис был уже не в состоянии говорить. Он лишь глупо улыбался. Поэтому за него сказал я.       — Да ту, которая в нижнем шкафчике была… — пояснил я, стараясь подбирать слова и делать речь четче.       Миша вдруг сорвался с места, чуть ли не подбегая к кухне. Длинными шагами он пересек комнату, на ходу опускаясь на колени. Подлетая к нижнему шкафчику он с силой распахнул дверку.       — Нет, нет, нет, нет, — в ужасе причитал парень, переворачивая и поворачивая все, что было в шкафчике, к своему отчаянию не находя содержимого.       — Да мы вернем… — легкомысленно пообещал я.       Миша резко встал и развернулся к нам.       — Вернешь, блять! Это отцовское! — истерично орал Миша, выходя из себя. Он рыскал по верхних шкафчикам, пытаясь найти выпивку, но ничего не находил. Половина была либо пустая, либо с какими-то крупами, макаронами или маслом.       — Да не нервничай, мы до приезда отца еще купим… — промямлил Борис.       — Да ты еблан! Он сейчас приедет! Что я ему скажу?! — в полном отчаянии кричал Миша, теряя контроль.       Это, видимо, тоже чуть отрезвило Бориса. Он слегка вытянулся. В его глазах был страх.       — Бля… — успел прошептать Павликовский-младший, прежде чем окончательно потерял сознание от алкоголя и повиснул на мне.       — Твою мать… Твою мать… — причитал брат, хватая руками голову. — Нам пизда, нам пизда…       Я хотел попробовать успокоить Мишу, но тут мы услышали, как кто-то подъезжает на своей машине к дому. Этим «кем-то» был отец близнецов.       Миша весь сжался от ужаса.       — Быстрее, отведи его наверх! — крикнул он мне. — Отец не должен увидеть его пьяным, иначе ему влетит! Сидите тихо, не издавайте ни звука!       Я на секунду окаменел, потом кивнул головой и, взяв Бориса поудобнее, потащил его наверх.       Борис был очень тяжелым. Мы долго поднимались по лестнице. Пока Миша носился по нижнему этажу и наскоряк убирался, я преодолевал Эверест. Вдруг мои ноги заплелись об его и мы грохнулись в коридоре. Мы не дошли до первой комнаты лишь пару шагов, и в дом вошел отец.       Я слышал его тяжелые шаги. Как вдруг повисла тишина после всего кипиша. Я представлял Мишу. Как он вжался в стену, боясь поднять глаза на отца. Затаив дыхание, я вслушивался в каждое слово, стараясь понять, но русский язык тогда еще был мне неведом.       — Privet… Ty budesh' uzhinat'? — с дрожью в голосе спросил Миша. И в ответ получил молчание. — Pap! Davay snachala pouzhinayem, ladno?       Отец пересекал комнату, игнорируя сына.       — Papochka, slyshish'? Davai poyedim, ty zhe golodnyy, da, pap? — слезно просил Миша. У меня сжалось сердце. Сколько страха, боли было в его голосе, в его мольбе.       — Ot''yebis', — небрежно кинул отец, не останавливаясь. Я услышал, как Миша тяжело вздохнул и шмыгнул носом.       Скрипнула дверца того самого шкафчика. Я с ужасом понял, что он сразу прошел на кухню. Секунду висела тишина.       — Ey, gde butylka? — грубо спросил отец.       — Pap, ya vse ob''yasnyu…       — Ty che, mraz', na ottcovskoye pozarilsya? — в миг рассвирепел отец.       — Pap, chestno, ya ne khotel…       — Da ya tebe seychas ruku clomayu, tvar'! — закричал отец. Ярость в его голосе разносилась по всему дому. Я вжался в стену и с силой прижал руку ко рту Бориса, который начал что-то протестующе мямлить.       — Papochka, ne nado! Proshu, pap! — кричал Миша.       — Ya prouchu tebya!       — Papochka, pozhaluysta! Ostanovis'!       В следующую секунду я услышал пронзительный крик. Сердце мое замерло в этот миг.       — Papa! Papa, mne bol'no, ne nado!       — Ya! Tebya! Prouchu! — с расстановкой прорычал отец, нанося удары.

***

      Через какое-то время ему позвонили и позвали в гости. Он ответил, что приедет, собрался и ушел, бормоча что-то. Я слышал, как все это время Миша плакал. Я боялся пошевелиться и еще больше боялся, что Борис выдаст нас. Но все обошлось. Борис находился в пьяном полудреме, пока брат внизу беспомощно хныкал от боли       Хлопнула дверь. Машина завелась и отъехала от дома. Только тогда я решился спуститься вниз.       Миша лежал на полу. Его лицо было в крови. Он прижимал к себе правую руку и тихо плакал.       — Миша… — только и смог прошептать я. Не теряя времени, я подлетел к нему и встал на колени рядом с ним. Из его носа сочилась кровь. Щеки были мокрыми от слез. Кудрявые темные волосы спутались и слиплись от крови. Я убрал прядь волос с его лица.       — Миша, боже мой… вставай, вставай, — я подложил руку под его спину и хотел было надавить, чтобы он привстал, но он начал брыкаться и отрицательно мотать головой.       — Борис… — прохрипел парень. — Пожалуйста, помоги ему добраться до первого этажа и положи его на диван… Не оставляй его одного…       Я обеспокоенно кивнул и выполнил все так, как он сказал. Борис был доставлен до дивана и заботливо уложен на подушки, пока брат медленно вставал с пола. Закончив с Борисом, я подбежал к Мише, помог ему дойти до стула и сесть на него. Мне показалось, что стал трезв, как стеклышко.       Тяжело сев на стул, бедный брат запрокинул голову наверх, чтобы остановить кровь. Я дотянулся до салфеток на столе и дал ему целую пачку. Он молча выдернул левой рукой несколько штук и прижал к носу. Салфетки вмиг побагровели. Я смотрел на него и не знал, как помочь.       — Твою мать, теперь отстирывать предется… — недовольно проворчал Миша, осматривая большое кровавое пятно на своем полосатом серо-бордовом свитере. Я посмотрел на пятно и увидел правую руку пострадавшего, которую он чуть прижимал к животу.       — Миша, твоя рука… она болит?       Тот мрачно посмотрел на меня.       — Давай я осмотрю твою руку? — предложил я. Во взгляде Миши я увидел, что он понимает, что я ничем не помогу, но все же дал мне свою ладонь. Я осторожно дотронулся до нее, боясь причинить ему боль.       Все было изрезано ножом. Глубокие раны крыли все — от запястья до кончиков пальцев, которым досталось больше всего. Я ошарашенно покачал головой и украдкой посмотрел на Мишу. Слезы все еще стояли в его глазах, но во взгляде было спокойствие, будто бы ничего не случилось. Он смотрел на раны совершенно обыденно. Только вот этот взгляд не был нормальным. Я знал, что в нем что-то сломалось. И ломалось каждый раз, когда отец поднимал на него руку.       — Это нужно перевязать. У вас есть бинты? — встревоженно спросил я. Миша молча кивнул головой и указал на один из верхних шкафчиков на кухне.       Принеся бинты, я вновь как можно осторожнее взял его руку и начал бережно обматывать ее бинтами.       Я боялся заговорить с ним. Перед глазами все еще было его заплаканное лицо. В ушах все еще стояли его отчаянные крики. Я не мог смотреть на него, как раньше.       Миша глянул на Бориса, который мирно сопел на диване, и прикрыл глаза.