No kto mog lyubit' menya?

      В тот день мы сидели с Борисом на полу и играли в морской бой. Прошло дней девять после Нового года, Миша уехал учиться к себе в колледж, а мы с Борисом, решив еще пару дней попинать балду, наслаждались последними денечками индивидуальных каникул. Разложив обкусанные карандаши, оборванные листочки из школьных тетрадок и пару бутылочек пива, мы бились не на жизнь, а на смерть. Даже не обращали сильного внимания на алкоголь, настолько мы вдруг были увлечены этой игрой.       - 1Б, Поттер! - выкрикнул Борис, смахивая прядь волос с глаз, - Соси!       - Иди в жопу, мимо! - кричал ему в ответ я. Борис шепотом выругался, отмечая у себя в листочке неверные координаты.       - 5Д! - уверенно сделал ход я.       - Да сука, попал...       - 6Д! - продолжал давить я.       Борис нервно выдохнул.       - Попал...       - 7Д!       Борис откинул в сторону карандаш, где уже лежали брошенные ранее в порыве злости другие канцелярские принадлежности.       - Убил, - пробурчал мой друг, ставший на время игры главным соперником.       - Ха! Есть! - ликовал я.       - Ну ниче, ниче, сейчас я отыграюсь, - обещал мне Павликовский-младший, дотянувшись до ручки.       - Ну ну, давай, жду, - специально подначивал я друга.       - Ага, так мне вчера твоя мачеха и сказала, когда я ей позвонил, - напал вдруг на меня Борис, очень стараясь скрыть улыбку.       - Ах ты... - только и выдохнул я, думая, что же ответить на это другу. - Моей мачехе хотя бы дозвониться можно!       - Вот ты сука... - заржал Борис.       Мы оба с ним смеялись, но тут нас прервал звонок по телефону. С этого мы засмеялись еще больше. Борис встал, весь такой неловкий, длинный и нескладный, и, почесывая левое плечо, подошел к аппарату.       - Это мне мачеха твоя звонит, слышишь? - язвил парень.       - Пошел ты!       Борис прокашлялся и взял трубку.       - Алло? - серьезно проговорил Борис и меня снова начало плющить. Он сам улыбался до ушей, и я считал, что пройдет пара секунд, и он громко рассмеется прямо в трубку. - Да, это Павликовский... Борис. Нет, Владимира нет дома, он на работе. А что случилось? Да, да, я брат Михаила, а что?       Лицо Бориса какое-то время было расслабленным, но со временем оно начинало становится серьезным. Широкая улыбка медленно погасла. Нахмурив густые брови, он опустил голову и внимательно слушал то, что ему говорили. Бегающим взглядом он оглядывал пол. Я с улыбкой наблюдал за ним, пока не увидел, с какой силой он щелкает пальцами и кусает губы.       И тут вдруг лицо Бориса исказилось. Глаза раскрылись от ужаса и шока. Мне стало не до смеха. Я медленно встал с пола, встревоженно смотря на друга.       Я уже сломал всю голову, размышляя, что же ему там говорят, пока тот быстро и резко качал головой, будто отрицая все, что ему говорят по телефону. Я в конец стал переживать за него.       Вдруг Борис со звонким стуком положил трубку, не дослушав, что ему говорили. Уже тогда я понял: все, что в нем было, с громким треском оборвалось.       - Борис..? - неуверенно начал я, - Что-то случилось?       И тут вдруг парень взял телефон и со всей силы швырнул его на пол. От такой неожиданной выходки я вздрогнул. Запчасти устройства разлетелись по всей кухне.       - Борис! - изумленно воскликнул я.       На телефоне дело не закончилось. Он развернулся к кухне, с силой открывал все шкафы, брал оттуда все, что попадалось под руку и с дикими криками бросал на пол, заставляя меня сжиматься. Тарелки, стаканы, кастрюли - все с грохотом летело вниз. Какое-то время я стоял в оцепенении, не решаясь подходить к Борису, который будто с цепи сорвался, но потом я все же подлетел к нему и попытался оттащить его от кухонного гарнитура.       - Борис! Борис! Успокойся! - кричал я, стараясь успокоить и перекричать друга. Но он был выше и сильнее меня. Он развернулся ко мне и со всей силы толкнул меня на пол, прямо на поломанный телефон.       Тупая боль пронзила мою спину. Пролежав пару секунд так, я оперся на локти и привстал, непонимающе глядя Борису прямо в глаза. Мне было больно.       - Да что с тобой, блять?! - невольно сорвалось с моих губ. Я почувствовал подступающие слезы, утер их и зло посмотрел на Бориса.       Испуг охватил парня. Не ожидая в себе такой силы и злобы, он поддался эмоциям, и сделал мне больно. Он посмотрел на свои дрожащие руки и перевел взгляд на меня. Его лицо было красным и мокрым от слез. Сопли размазались по губам и правой щеке. Он стоял, тяжело дышал и крупно-крупно дрожал. На секунду он будто оцепенел, но потом, сотрясаясь от рыданий, упал на колени рядом со мной.       Я, все еще не веря, что это происходит, медленно подполз к нему и положил руку на его плечо. Гнев вышибло сразу же.       - Борь... - шепотом проговорил я, - что случилось?       Борис шумно вдохнул воздух ртом.       - Миша... Миша... Мишенька... Мишенька... Миша! - истерично повторял он, сжимая руками голову.

***

      Михаил Павликовский покончил с собой. Об этом мне доложил учитель математики колледжа, любезно согласившийся приехать за нами. Тогда Борис, тяжело вставая, опираясь на мое плечо, на ватных ногах подошел к машине и вместе со мной залез на заднее сиденье черной машины.       По дороге учитель в основном молчал. Да все мы молчали, каждый принимая произошедшее. Нас быстро забрали из дома Павликовских и повезли в учреждение, в котором обучался Миша: нам должны были задать парочку вопросов.        Я столько всего хотел расспросить, но не решался, думая потом расспросить кого-нибудь, кто наверняка знает больше, да и не хотелось ворошить это все при Борисе. Пока за окнами мелькали однотипные пустынные пейзажи, я держал шокированного парня за руку. Он ни разу не дернулся, не задал никакого вопроса ни мне, ни учителю. И только слезы безостановочно текли из его покрасневших глаз. Вряд ли ему когда-то было больнее, чем сейчас. Я сжимал его руку, будто боялся, что парень в эту же секунду со всей силы распахнет дверь и вылетит из машины. Разобьется, измажется в своей же крови, будет отчаянно кричать, но даже тогда будет не больнее, чем сейчас.       Грязные волосы совсем спутались. Лицо все еще было мокрым. Кожа была еще бледнее, чем всегда, взгляд - бегающий и сумасшедший. Он молчал, и я знал, что это не от того, что ему нечего сказать. Он просто... пока не может говорить. Но если бы мог, я уверен, он говорил бы все. Сначала предложениями, лихорадочными, оправдывающимися, скорбящими, словно стекло пронизывающими извинениями перед самым дорогим человеком, которого он больше никогда не обнимет, а потом польются нечленораздельные слова, буквы, из которых я не смогу ничего разобрать, но почувствую, как молодой разум застилается воспоминаниями, обидами, эмоциями, и в конце он просто перейдет на вой, чтобы хоть как-то выбросить из своей души всю боль, но не отдаст этой вселенной и кусочка того, что чувствует.       Что же касается меня... Я не мог поверить в то, что это происходит со мной. Опять. Словно потерявшийся в тумане путник я сидел и ничего не видел перед собой, просто на автомате заботился о Борисе. Никогда не было внутри чего-то настолько оглушающего. Чего-то настолько пугающего. Даже когда мама умерла - была сплошная лишь боль, что накрывала с головой. Я кричал, я истерил неделями, я бился в страшном обвинении самого себя в том, что выжил. Я должен был умереть тогда, но в итоге мне предоставилось помилование, в ходе которого я не умер, но был обречен на вечные муки жестоких страданий.       Теперь же все по-другому. Да, еще один дорогой мне человек ушел из моей жизни, но это было совсем другое. Это не разбивало меня, не душило, но пробиралось под кожу тонкими иглами ужасающего осознания, что Миша, родной Мишка, который пару дней назад улыбался, готовился вместе с нами к Новому году, как ребенок радовался подарку и любимому празднику, теперь мертв, и лишь бесчисленное количество врачей и полицейских черными воронами кружат вокруг его молодого тела. Я не мог поверить в это, ничего не складывалось, будто паззл от почти сложенной мной картинки предательски не подходил к месту, в которое я пытался его вставить. Я не мог принять очевидное. Мне казалось, будто все - сон, точнее очередной кошмар, и если это так, то я поклялся себе, что как только проснусь - поеду к Мише, буду раскрывать все двери, пока не найду его, со всей силы влечу к ним в класс и обниму его.       Но как бы я не щипал себя, не тряс головой, я не просыпался. Наоборот, затягивало только сильнее. И лишь разбитый на осколки Борис сидел рядом.

***

      Я не помню, как машина подъехала к школе. Не помню, как Бориса уволокли куда-то отдельно от меня. Не помню, как взрослые в панике носились вокруг. Но теперь я сидел в каком-то светлом кабинете и, непонимающе хлопая глазами, рассматривал комнату.       - Здравствуй, - негромко произнесла женщина лет тридцати пяти и мягко улыбнулась мне. Я ее доброты не разделял, чувствуя себя диким волчонком, которого бросили в клетку. - Меня зовут Кейтлин Ривер, я директриса этого колледжа.       Она протянула мне руку для рукопожатия. Я без малейшего доверия посмотрел на ее худую, небольшую кисть, а потом перевел взгляд на нее. Ее ободряющая улыбка чуть спала. Она неловко опустила свою руку и, пробормотав что-то типа извинения, торопливо села на стул напротив меня. Прядь из ее аккуратно собранных в пучок волос выпала и чуть покачнулась.       - Тебя зовут Тео Деккер, да? - вкрадчиво начала она. Я опустил глаза на бумаги, лежащие на ее столе, за которым она сидела, и слабо кивнул. Она выдохнула.       - Хорошо... - она хотела что-то сказать, набрала побольше воздуха в легкие, но я ее грубо прервал.       - Что Вам надо от меня?       - Во-первых, я хотела выразить свои соболезнования. Смерть близкого человека - это очень тяжело. Не представляю, какого это... Ты хочешь мне что-нибудь сказать?       Я молчал. Она поняла, что я не хочу ничего говорить, и неуверенно продолжила.       - Я знаю, что тебе сейчас совсем не до этого... Но все же я хотела задать тебе парочку вопросов. Ответив на них, ты поможешь нам разобраться, почему же Миша совершил такой ужасный поступок. Ты готов?       Я знал, что от меня в любом случае не отстанут, и слабо качнул головой. Она улыбнулась.       - Как давно ты знаком с Борисом?       - С сентября. Этого года.       - А с Мишей..?       "Дверь открывается, и я, притихший, лохматый, сижу на полу и не могу отвести глаз от старшего брата, странного, мрачного, совсем мне не знакомого. Пока."       - С октября.       - Как так получилось, что вы познакомились с Мишей аж на месяц позже? Братья ведь живут в одном доме, так?       - Борис не хотел меня знакомить со своим братом.       - Почему?       Я пожал плечами.       - Он вроде боялся, что я перестану с ним дружить, или что-то типа того.       Директриса внимательно посмотрела на меня, а потом стала записывать что-то в своей блокнот. У нее были ногти бледно-розового цвета.       - Почему ты мог перестать с ним дружить? Ну, по мнению Бориса.       Я почувствовал себя оголенным нервом и понял, что все говорю, как есть. У меня не было ни сил, ни желания прятать что-то. Я вдруг ощутил дикую усталость и легкое раздражение. Я отвечал на все ее вопросы просто, без загадок, без какого-то двустороннего смысла.       - Борис считал, что Миша превосходит его во многом. Считал, что мне с ним будет не так интересно.       - Но это не так?       Я резко посмотрел на нее.       - Нет. Мне было интересно с обоими братьями.       - Хорошо... - Она смахнула прядь с лица, - Скажи, Миша не говорил тебе ничего... странного? Может, заводил разговоры о смерти в последнее время, или что-то еще...       - Разве смерть - это странно?       Она смутилась. Между бровей пролегла морщинка.       - Нет. Конечно же, нет. Но ты понял, о чем я.       Передо мной, как кинолента, замелькали воспоминания.       - "Ты хороший парень, Тео..."       - Или еще что-нибудь странное, например, начинал раздавать вещи...       "На Новый год Миша дарит Борису свою книгу..."       - ...плохо спал, мало ел...       "Впалые щеки, худое тело, мешки под глазами..."       - ...может, он потерял интерес к вещам, которые интересовали его...       "Книга о барабанах так и осталась лежать в комнате; Миша больше никогда не пел..."       - ...начинает больше внимания уделять внешнему виду...       "Миша в новой черной водолазке..."       - ...через чур счастливое поведение в последнее время...       "Странная, самая искренняя, веселая улыбка в тот вечер..."       Я пораженно посмотрел в глаза Кейтлин. Все подходило под ее проклятый список. Меня начало мутить. Сердце забилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.       - Я не знал... Я ничего не знал... - уязвленный, убеждающий шепот неконтролируемо сорвался с моих губ. Она поняла, что все, что она сказала, сходилось с реальностью, и обреченно прикрыла глаза.       - Ты ни в чем не виноват, - твердо сказала она и записала что-то еще.       Дыхание мое участилось.       - Скажи, как ты думаешь, из-за чего он мог покончить с собой?       - Я не знаю... Ничего не знаю... Я думал, что с ним все хорошо, думал, все нормально... - я начинал терять свое спокойствие и холод.       - Тише, тише... Скажи, ты знаешь что-нибудь о ссоре Миши и Джейкоба?       - Что..? Миша разве...       - "Способен ссориться?"       - Да, - она вздохнула.       - Расскажите. Пожалуйста...       Наверное, о таком нежелательно рассказывать посторонним, но она сжалилась надо мной.       - У Миши не было друзей в колледже. Совсем. Да и, честно говоря, не было видно, чтобы он в них нуждался: самостоятельный, одинокий, занятой, гордость всей школы, он вызывал у всех уважение, но не вызывал желания дружить с ним. А у некоторых вызывал зависть. Джейкоб Кроффорт, самый худший ученик в нашем колледже. Ему всегда ставили Мишу в пример: Миша лучше учится, Миша лучше выглядит, у Миши будет большое будущее. Даже со стороны родителей было легкое давление. Вот ненависть и накопилась. Он пришел к нему в комнату, когда там не было так много людей, и ударил его. Поначалу, как мне сказали, Миша не собирался давать отпор. Он был одним из тех людей, которые решают все словами, сохраняют трезвость ума до последнего. Но после того, как Джейкоб со злости начал долбить ногами... какой-то... браслет, выпавший из кармана джинс, тот будто пришел в ярость. Он налетел на парня и стал избивать его с невиданной силой. Все были в глубочайшем шоке. Его пришлось оттаскивать пятерым парням, - я представил, как Миша, красный от гнева, с растрепанными волосами, в крови, со всей силы бьет кулаком по тупой роже врага. Ничего в моей голове не рисовалось. Я не мог в это поверить.       - Что было дальше..? - Ривер развела руками в стороны.       - На Мишу пришла жалоба от родителей Джейкоба. Как бы мы не любили нашего Мишу, его пришлось исключить. Тем вечером он отправился домой.       Догадка так резко врезалась мне в голову, что даже легкая боль отдалась в висках. Вот почему Миша пришел раньше обычного. И вот почему на другой день он сидел с рассеченной губой. Отец узнал о том, что его вышвырнули из колледжа.       - Потом мне стали приходить на почту письма, одно за одним. В них Павликовский просил вернуть его в колледж. Он клялся, что готов возместить денежную компенсацию. И он возместил.       - "Вот куда пропали деньги, которые он откладывал на барабаны..."       - Только Кроффортам этого было мало. Они заставили его извиниться публично перед всей школой. И в процессе этого... Джейкоб сказал встать ему на колени.       Я не поверил своим ушам.       - Что..?!       Кейтлин прикрыла глаза.       - Да.       - И он...       - Он встал.       В голове у меня сделалось пусто. Миша. Встает на колени. Перед каким-то уродом. Ради учебы. Ради семьи.       - Этот случай постарались поскорее замять. Мы вернули Мишу в школу, все старались не говорить об этом инциденте, но все же... все знали, что никто его не забыл. И не забудет.       Мы на какое-то время замолчали. Она предложила мне воды - я отказался.       - Так же у него были проблемы с оценками...       Думал, что эта женщина меня больше ничем не удивит. Удивила.       - Он же... он ведь отличник!       - Был, - она совсем разговорилась со мной, - С того случая все полетело под откос. Он стал хуже учиться, стал рассеянным, плохо концентрировался на всем. Учителя начали жаловаться на него, давить. Мы не знаем, с чем именно было связано это ухудшение работоспособности, выясняли у него через разговоры, но он ничем не делился с нами.       - "Как и со мной..."       - И, наконец, еще мы предполагали проблемы в семье, - тут она выжидающе посмотрела на меня, надеясь, что я что-нибудь скажу, но я упрямо держал язык за зубами. И тогда от взглядов она перешла к прямым вопросам. - Скажите, мистер... Деккер, наблюдали ли Вы какие-нибудь ссоры, сцены насилия, унижения в семье Павликовских? Может, Борис или Миша Вам рассказывали что-то?       ...Наблюдал ли я сцены насилия?       - "Papochka, ne nado! Proshu, pap!"       ...Наблюдал ли я сцены унижения?       - "Chtob ti sdoh, pidoras!"       - "Лучше бы ты умер, а не мама!"       - "Ti - nikto! Yasno? Obnaglevshiy tuneyadec!"       Я смотрел на нее и не мог ничего сказать. Слишком много всего. Слишком много. Слишком.       - Нет... - выдавил я. Я готов был расплакаться в эту же секунду.       Что я должен был сказать? Что отец Павликовских - алкаш и неадекват? Что Борис - эгоист и последний наркоман? Что они оба не любили его? Что Миша готов был работать на износ ради их счастья и благополучия, что думал заслужить их любовь оценками, деньгами и хорошей работой?       Тогда это был бы конец всего. На Павликовских бы обрушилась еще одна проблема, созданная теперь мной. Отца бы, скорее всего, лишили бы родительских прав, когда увидели бы синяки на теле одного и второго сына, когда Борису бы пришлось подтвердить факт регулярных побоев. Самого парня отправили бы в детский дом, несмотря на мольбы. Он выворачивался бы, закрылся бы в ванной и не выходил бы оттуда, истериками уверял бы, что он сможет прожить один. Вот только взрослые не умеют слушать. Не умеют и не хотят понимать. Нас разлучили бы на долгие годы, оторвали бы друг от друга. Мы не пережили бы такой жестокий разрыв: он вскрылся бы в своей же спальне после очередной неудачной попытки сбежать, а я бы, за неимением храбрости, просто потихоньку начал сходить с ума и загремел бы куда-нибудь, а вот в могилу или психушку - пусть Бог решит. Вот и все разговоры.       Она опустила глаза и начала вновь что-то записывать. Не знаю, поверила ли она мне. Я сам себе не поверил.       - Тео, поймите... Любая информация может быть полезной. Нам надо знать, что случилось, - она выглядела, как крупно проигравшийся миллионер в казино. Поставила на кон все, высказала всю информацию, надеясь, что и я буду откровенен с ней. Не вышло. Пролетела.       Тошнота стала невыносимой. Пелена стала застилать глаза. Голова кружилась, словно волчок. Я почувствовал, что через пару секунд грохнусь со стула.       - Можно выйти? - промямлил я. Кейтлин внимательно посмотрела на меня, но потом ее взгляд стал более мягким. Она вздохнула и кивнула головой.       - Иди.       Я на ватных ногах подошел к выходу и, как только за мной закрылась дверь, со всей дури побежал вперед. Пустые коридоры окружили меня и словно сужались с каждым метром. Темно. Неуютно. Отвратительно. Я распахнул дверь какого-то ближайшего кабинета, в котором, на мое счастье, никого не было, влетел в него и рухнул на колени. Все мое тело ходило ходуном.       Я сжал веки, надеясь, что когда открою их, меня уже не будет. Мне хотелось исчезнуть, заснуть и никогда больше не просыпаться. Вся жизнь моя резко потеряла смысл. Я вдруг понял, что вряд ли смогу когда-нибудь обрадоваться. Что жизнь - сплошное сраное разочарование, непроглядная темнота, и все, что ты можешь в ней - чувствовать боль, безжалостно бьющую по самым слабым местам. А радость - сплошная иллюзия, которая после своего ухода оставит лишь новую дыру в душе и отвратительный приступ тошноты.       Я согнулся пополам, судорожно цепляясь руками за какую-то парту. Скрежет ногтей неприятно прорезал слух, но сквозь дикий, оглушающий звон в ушах я уже ничего не слышал...

***

      Через какое-то время меня нашли обеспокоенные учителя. Увидев меня, бледного, как полотно, они вывели меня на свежий воздух. Я сидел на лестнице перед колледжем, плотно завернутый заботливыми медиками в плед, и тупо смотрел перед собой. Мне не хотелось ни о чем думать. Мне не хотелось думать ни о том, было ли больно Мише, ни о том, что чувствует Борис. Пустота разъедала меня изнутри, и я не мог успокоить ее. Я не чувствовал больше сил, чтобы бороться, и ощущал себя полудохлой жертвой в пустыне, которую доедают падальщики.       К колледжу подъехала еще одна машина. Из нее вышел человек, в котором я узнал отца Миши и Бориса. Его сразу же окружили следователи. Они что-то спрашивали, он что-то отвечал, и со стороны все выглядело так, будто они обсуждают прогноз погоды на завтра. Ни одной слезинки в его глазах. Ни капли сожаления, горя или хотя бы печали. Ни одной эмоции на его тупом, закаленном лице. Совершенно ничего.

***

      Домой мы поехали на его машине. Снова тишина, только какие-то инструменты бренчали в багажнике. Борис теперь сидел впереди меня, и мне некого было держать за руку. Я не видел его эмоций после того, как мы сели в машину, но уверен, что слезы так и не просохли, а во взгляде до сих пор не погасла истерика. Его вывели под руки аж несколько человек. Им пришлось доводить его до машины, потому что Владимир, брезгливо взглянув на сына, предпочел разговориться с директрисой.       И вновь замелькали улицы, дома, деревья, и все то же самое, только теперь... без Миши. Без света. Без радости. Сраное солнце было тусклым. Сраное небо было не таким голубым. Сраный песок раздражающе бил по машине.       Когда доехали до моего дома, отец Павликовских ничего мне не сказал. Борис не сказал "Пока". Я не сказал "Спасибо, что довезли до дома".       Я даже не обернулся. Чувствовал, что нужно, что Борис ждет этого. Прощального взгляда. Но все стало настолько противным и тяжелым, что я даже не нашел силы посмотреть в глаза другу. Они уехали, оставив за собой лишь следы на песке и придорожную пыль в воздухе.       Так как мои недо-родители были в своем охерительно-веселом туре, я вынужден был провести эту ночь лишь в компании своих беспощадных мыслей и пожирающих мою плоть демонов, которые ежесекундно бы спрашивали: "А что, если бы..."       А что, если бы в тот Новый год я надавил бы чуть сильнее на Мишу и заставил его во всем сознаться? А что, если бы я додумался выхватить из рук тот листок с оценками? А что, если бы я вступался за него каждый раз, когда кто-то делал ему больно? А что, если бы Борис и отец были бы к нему чуть ласковее? А что, если бы их мать была жива? А что, если бы он не защищал Бориса? А что, если бы я хоть на секунду открыл глаза и увидел бы в нем страдающего подростка, нуждающегося в помощи? А что, если бы мы не были знакомы?       Тут, подойдя к своему дому, я увидел конверт, лежащий прямо перед дверью, на коврике. Я наклонился, взял его в руки. На нем было написано: "Тео Деккеру". На обратной стороне я прочитал: "От Михаила Павликовского".

***

      Я сел на свою кровать и дрожащими руками вскрыл конверт. Вытащив оттуда письмо, я наощупь обнаружил, что там было что-то еще, но я оставил это на потом.       Письмо было написано на разлинованном листе, вырванном из тетради, в основном аккуратным, но кое-где пляшущим от волнения почерком.       "Дорогой Тео,       Если ты читаешь эту записку, значит, меня уже нет в живых..."       Я отвернулся и зажмурил глаза. Каждое слово проносилось не в голову, а сразу в сердце, раз за разом нанося удары, точно ножом. Я до боли сжал зубы, собрался с мыслями и, выдохнув, вновь попытался прочитать письмо.       "Дорогой Тео,       Если ты читаешь эту записку, значит, меня уже нет в живых. Сразу хочу... попросить прощения у тебя, Бориса и отца. Извини, что я не нашел другого выхода. Наверное, я не такой сильный человек, которым хотел быть. Мне было слишком сложно.       Я в конец разочаровался в себе. Вся жизнь неожиданно полетела под откос. Не сказать, что она и раньше стояла ровно, но я находил в себе силы справляться. Но теперь я ничего не чувствую, и не хочу чувствовать, не хочу бороться. В какой-то момент все резко начало делиться на черное и белое, и черного, к сожалению, оказалось больше. Я потерялся. Потерялся. Потерялся...       Мне очень жаль, что я был таким плохим братом, сыном и другом. Я старался быть примером для всех, и пока создавал свою идеальную версию, потерял всех, а потом потерял себя. Я любил тебя, любил Бориса и отца, но кто мог любить меня? Кто мог полюбить такого ужасного нудилу, который некогда не видел ничего перед собой, кроме цели, который скрывал свои эмоции и нужду в заботе, а теперь напрасно старался вернуть в себе те чувства и любовь, которые потерял навек?       Мне очень жаль, что я не смог сказать тебе самых главных слов в моей жизни. Я любил тебя, Тео. До последнего моего вздоха. Ты - самый необыкновенный и добрый человек из всех, кого я знаю. Извини, что я - слабак, и не смог ни сказать этого, ни показать.       Прошу тебя, милый Тео, не расстраивайся, когда я умру. Наверное, я прошу невозможного, но я не хочу, чтобы из-за моей смерти грустили. Я не тот человек, чей уход должен вызывать слезы. Никто не виноват в моей смерти, кроме меня и моего слабодушия. Я знаю, я совершил мелочный поступок, пошел по легчайшему пути, но это только мой грех. Еще раз прости.       Мне очень страшно...

Навеки твой Миша.

      P.S. Это письмо получил лишь ты. Ни отцу, ни Борису я не решился послать такую записку: они бы не поняли. Скажи им, что я безмерно любил их.       P.P.S. То, что ты найдешь в этом конверте, когда-то принадлежало мне. Это - подарок от Бориса. Поступай с ним, как хочешь, можешь оставить себе или вернуть ему."       На этом письмо закончилось. Слезы пару раз капнули на бумагу, размазав пару слов. Я всхлипнул и сжал губы. Зажмурившись так, что заболела голова, я уже не старался унять дрожь, что пробивала меня. Письмо затряслось в моих руках со страшной силой.       Вытерев сопли тыльной стороной ладони, я вновь взял в руки конверт и перевернул его, легонько потряхивая. Оттуда вылетел браслет. Поднеся его ближе к своим глазам, я рассмотрел, что парочка коричневых бусин на нем были расколоты. Именно его тогда растоптали, и именно из-за него Мишу вышвырнули из колледжа.       Я решил, что хватит на сегодня догадок. Хватит на сегодня впечатлений. Хватит на сегодня Миши. Я откинул от себя подальше эти письмо и браслет и грохнулся на спину. Тут я понял, что сейчас как никогда пришла надобность в новогоднем подарке от Миши. В моей голове промелькнула мысль, что Миша предугадал и это, и именно для вечера после своей смерти подарил мне эту записную книгу. Я взял с тумбочки блокнот, который до этого не раскрывал, схватил ручку и приготовился писать. Но открыв первую страницу, я заметил, что на ней есть послание. Еще одно.       Я не хотел его читать. Но глаза сами схватились за слова.       "Никогда не держи ничего в себе. Выговаривайся хотя бы книгам. С Новым годом, твой Миша."       С моих губ сорвался истошный крик.

***

      Конечно же, я не сказал Борису ни о письме, ни о браслете. Ни когда на следующий день я увидел его с новыми синяками, наверняка оставленными его отцом за разбитые телефон и посуду; ни когда через неделю я застал его за попыткой повеситься; ни когда на похоронах он расцарапал себе до крови кожу вокруг ногтей. Он периодически истерил, кричал и пинал ногами все, что попадалось на его пути. Иногда он зверски орал на меня, срывался из-за малейшей вещи, но я все прощал ему. Именно поэтому после очередного срыва, когда он накричался до сиплого голоса и теперь просто лежал у меня на коленях и тихо плакал, я молча осторожно гладил его по голове.       Мои мысли вновь уносились в самое начало, когда моей главной мечтой было узнать, что же творится в сердце и в голове Павликовского-старшего. И я узнал. Я окунулся с головой в его омут, омут непосильной ответственности, несбыточных желаний и пугающего одиночества. Только я успел вынырнуть. А Мишка, не умея как следует плавать, захлебнулся, по самое горло наглотавшись холодной воды. И никто не подал ему руку, думая, что он выкарабкается сам.       "Он ведь не звал на помощь, значит, в ней не нуждался," - думали все мы. Однако он был одним из самых нуждающихся в помощи людей в моей жизни. И я ненавидел. Ненавидел его за молчание, ненавидел Бориса за хладнокровие, ненавидел отца за бездушие и ненавидел себя за безрассудство. Эти ненависть и горе преследовали меня каждый день, и казалось бы, круг замкнулся, выхода нет. Но пока у меня на коленях лежит самый дорогой мне человек, пока он отрывисто дышит, пока я чувствую, как отчаянно бьется его сердце, я буду заботиться о нем и лелеять надежду о том, что когда-нибудь я смогу отойти от всего этого и жить дальше. Я закрываю глаза.