The first

Стоило Феликсу поступить на первый курс, как он сразу же для себя уяснил, что любые студенческие вечеринки зиждутся на двух вещах: первое — это море алкогольной выпивки, а второе — огромная шумная толпа, среди которой обязательно найдётся несколько красавчиков, по ком сохнет добрая половина университета. Один из таких как раз сейчас стоял в нескольких метрах от него, соблазнительно подпирал спиной стену и прожигал взглядом затылок. Честно признаться, ощущение не из приятных. Особенно, когда красавчик не просто мальчик со смазливой внешностью, а грёбанное, сошедшее с глянцевой обложки божество. Божество, пока что не имеющее места ни в одном существующем пантеоне, но зато с целым культом собственных преследователей последователей. С каждой секундой макушку Феликсу припекает всё сильнее, и игнорировать дурацкое ощущение получается с трудом. Беспокойно ёрзая по кожаной обивке дивана в окружении множества подвыпивших студентов, он старается не крутить головой и вести себя как можно естественнее, лишь бы не выдать намерения сбежать. Небрежно забирая с журнального столика банку с пивом, скороговоркой бросает рядом сидящему Джисону: — Я отойду в уборную. Джисон мычит в ответ что-то нечленораздельное (Феликс больше, чем уверен, что тот нихрена не услышал) и отворачивается в другую сторону. Феликс же в этот самый момент стремительно бросается в толпу. Лавируя между хаотично дергающимися в такт музыке людьми, он упорно прокладывает себе путь к свободе. Но несмотря на это лоб с ладошками по-прежнему горят, а ощущение чужого, пробирающегося под кожу взгляда не прекращается. Хотя, казалось бы, почему? Феликс обычный, типичный, ни чем не примечательный первокурсник. Разве что голос немного басист и... ...и он совсем неслегка нагрубил этому красавчику в первый же учебный день. Злой и не выспавшийся, Феликс тогда обматерил старшекурсника за сущий пустяк, попутно четырежды проклянув во всех смертных грехах мира. Ещё и задел плечом больно, уходя в сторону аудитории. Но не потому что он по жизни весь такой из себя грубый и крутой. Просто чужая ослепительная свежесть, яркая улыбка и зубодробительное очарование кошмарно резали глаз и бесили одним своим существованием, в то время как сам Феликс с утра выглядел приблизительно так же, как нечаянно вывалившаяся из недр шкафа футболка. Помятая, местами потертая, с россыпью мелких зацепок по краям и совершенно никому не нужная. О возмездии со стороны кармы Феликс тогда не думал. А настигло оно его практически мгновенно. Всего через пару минут именно это преступление против законов природы завалилось к ним на пару и представилось куратором группы. — Меня зовут Хван Хёнджин, — громко произнес он на всю аудиторию, окончательно добив собравшихся первокурсников своим рокочущим с хрипотцой голосом. — По любым организационным или учебным вопросам можете обращаться напрямую ко мне. Мои контакты есть на информационном стенде. Запишите их и имейте, на всякий случай, при себе, — на этих словах Хёнджин посмотрел прямо в глаза Феликсу, без труда отыскав того в толпе. — Мало ли, когда вам понадобится моя помощь. Очень хотелось верить, что никогда. Феликс вообще рассчитывал больше ни за что в жизни не пересекаться с Хваном Хёнджином, избегать его любыми возможными и невозможными способами, лишь бы не испытывать рядом с ним то, что пришлось испытать утром. Незначительность. Ненужность. Блеклость. И поэтому сейчас, бегом спускаясь по крутой лестнице на первый этаж, он устремляется сквозь танцующих к заветному коридору со спасительной дверью. Музыка шумит, звонкий смех студентов, играющих в бирпонг, закладывает уши. Но вопреки всему этому, в паре сантиметров от лица внезапно отчетливо раздаётся: — Куда спешишь, киса? Феликс тормозит как вкопанный. Ноги врастают в пол, на спине от испуга выступает холодный пот. Без труда узнав обладателя голоса (и его, черт побери, цветочный парфюм), он нервно сжимает в руке полупустую алюминиевую банку. Стараясь не выдать волнение, хрипло выдавливает: — Мне надо в уборную. Хван, стоя чуть позади, склоняется ближе, щекоча кончиками длинных волос шею, и низко шепчет, будто нарочно касаясь пухлыми, горячими губами проколотых хрящиков: — Не нужно. Ты сейчас пойдёшь со мной, — его ладонь крепко ухватывает за острый локоть, утягивая за собой в узкий коридор на противоположной стороне дома. В феликсовом мозгу с оглушительным треском переключается неведомый ранее рубильник. Вместо того, чтобы упереться или вырваться из цепких лап (как это происходило на протяжении месяца до вечеринки), он послушно следует за Хёнджином, подгоняемый не пойми откуда взявшейся жаждой утолить любопытство. То ли последствия не вовремя ударившего в голову хмеля, то ли злосчастного аромата парфюма — сложно сказать. Но ведомый непоколебимой уверенностью старшекурсника, Феликс огибает вслед за ним преграды в виде людей, целующихся парочек; чудом избегает столкновения со стеной, и, нечаянно запутавшись в собственных ногах, буквально вваливается с Хваном в незнакомую тёмную комнату, роняя того на пол, и совсем не грациозно придавливает собой сверху. — Блядство! Банка пива, булькая содержимым, с хрустом сжимается в миниатюрных пальцах, в то время как чужие — длинные с резко очерченными соединениями фаланг — бережно прижимают к широкой груди и напрягшимся во всем теле мышцам. — Не ударился? — Нет, но знатно пролил пива на ковер. Это же ковер, да? — и для того, чтобы убедиться в догадке, Феликс шарит свободной рукой по полу, почти сразу же утопая ладонью в пушистом мягком ворсе. — Су-у-ука... Меня теперь убьют? Хёнджин вместо ответа приглушенно смеётся, откидываясь затылком назад, в тот самый злосчастный ворс. Его грудь мелко ритмично сотрясается, передавая вибрацию, и в более-менее ставшем привычном полумраке помещения удается разглядеть движение острого кадыка. — Ты само очарование, Ли Феликс, — успокаиваясь, проговаривает он, но рот все ещё подрагивает от плохо скрываемой улыбки. От былого феликсового любопытства не остается и следа. Страх за испорченную вещь захлёстывает с головой. — Зато ты — нет, — возмущенно негодует он, ощущая нестерпимый жар на щеках и не пойми откуда взявшуюся тошноту. — На вопрос отвечай: меня убьют, да? Хёнджин задумчиво складывает губы в трубочку, глядя снизу вверх своими тёмными, слегка подернутыми глянцевой поволокой прищуренными глазами. — М-м-м, — тянет чересчур сексуально, отчего звук больше напоминает удовлетворенный стон, — если мы быстренько свалим в окно, потом через двор и перепрыгнем стену, никто даже не заметит нашей оплошности. Феликса после протяжного «м-м-м» клинит на пару секунд. Жар с лица стремительно перекидывается на уши, стекает вдоль позвоночника раскаленной волной и оседает тяжестью в животе, даже несмотря на плещущиеся внутри возмущение и испуг. Так или иначе, Ликс человек, а Хёнджин — чертово воплощение самой смелой мечты. Его мечты. Недостижимой, несбыточной. Неосуществимой. К которой он может только вот так по пьяни, по чистому везению прикоснуться и ни за что в жизни не заполучить. К прочим чувствам резко добавляется злость на собственное промедление и тупые, назойливые мысли. — Уж лучше сознаться в своем проёбе и оплатить стоимость ковра, чем идти куда-либо с тобой, — морщится Феликс, сгребая свободной рукой длинный ворс в кулак для твердости голоса. И как будто только сейчас понимает, что он по прежнему лежит сверху на старшем. — И вообще, клешни свои с меня убери! Он пытается скатиться в сторону, но Хёнджин не даёт ему этого сделать, крепче впиваясь подушечками пальцев в талию. — Отпусти, — не просит, требует. — Нет, — спокойно и в то же время твёрдо. — Тебе по-французски, что ли, сказать? — закипает Феликс. Он решительно не понимает хвановского поведения. Его мотивов. Просто... с какой стати ему так делать? Почему просто не отпустит? Что вообще творится в его дурной голове? — Зна-а-ешь, а я бы с удовольствием послушал, — мечтательно заявляет Хёнджин, но вопреки протяжным и ленивым гласным хватку не ослабляет. Напротив, ближе тянет к себе, прижимая их бедра непростительно тесно друг к другу. И это... смущает? — Va en enfer, crétin! — лицо Феликса во второй раз за несколько минут стремительно затапливает жгучей краской. Да что там лицо, все тело горит и полыхает подобно раскаленным углям, выдавая его напряжение возбуждение с головой. Хёнджин, кажется, чувствует это. И если не явственно, то интуицией. — Немного не то, что я хотел услышать, — через небольшую паузу проговаривает он с улыбкой, — но смысл уловил. — Раз уловил, тогда повторяю в последний раз: руки убрал, — сердито цедит Ликс, уже не понимая, на кого он злится больше: на себя или нахальное существо под собой. Тело наглым образом подставляет его перед самым популярным старшекурсником, которого он, вроде как, старательно пытается избегать на учёбе, а этот самый старшекурсник с какого-то перепугу ведёт себя с ним так... так... необъяснимо. — Или, что? — чужие пальцы с нажимом стекают с талии до поясницы, оседают ощутимым грузом на копчике; топкий взгляд пытливо вгрызается в самую душу. — Что тогда, Феликс? — Иначе я тебя ударю, — переходя на дрожащий шёпот, признаётся младший. Повисает недолгое молчание. Пульс бешено отмеряет мгновения, опережая секунды и ведя свой личный отсчёт. Хёнджин всё это время не шевелится. Лишь вспарывает замерший над ними воздух длинными, слегка подкрашенными ресницами. — Не ударишь, — наконец, выдыхает мягко, и острые черты его лица размываются неожиданной нежностью на глубине зрачков. Феликс теряется от такого контраста. Пропускает вдох. Пропускает несколько ударов сердца. — Почему ты так в этом уверен? — произносит едва ли на уровне слышимости. Блики на тёмной радужке завораживают. — Ну, как минимум, у тебя на меня стоит, — спокойно, без тени насмешки отвечает Хёнджин. И прежде, чем Ликс успевает что-либо предпринять, добавляет, — И у меня на тебя тоже. Разве не чувствуешь? Мозг простреливает ослепительной вспышкой, ощущения накатывают лавиной. А ведь действительно... За захлестнувшими стыдом, страхом и неудовольствием, Феликс совершенно не заметил конкретно упирающийся ему в ногу стояк. Хотя... такой стояк сложно было бы не заметить, будь он более трезвым. Во всех смыслах. — И как давно...? — язык размашисто проходится по пересохшим губам, голос хрипит от опустившегося тембра. — С момента, как мы ввалились в эту комнату, — Хван зеркалит движение языком, позволяет кривую, однобокую ухмылку, — Но добил меня твой французский. Ты звучишь на нем просто божественно. Хотя, по правде говоря, — он удивительно ловко и быстро валит Феликса на бок, перекатывает на спину и сам нависает сверху. Одна из его рук в процессе оказывает под затылком, чтобы младший не ударился головой об пол, вторая врезается локтем рядом с ухом. — Не менее восхитительно ты бы звучал подо мной, — и он ненавязчиво потирается возбуждением о слегка выпирающую ширинку феликсовых штанов. Жестяная банка выскальзывает из миниатюрных пальчиков и, шипя содержимым, откатывается в сторону. Феликсу до неё нет уже никакого дела. И до дорогого ковра, который теперь наверняка страшно замарался, тоже. Всё внимание всецело приковано к Хёнджину. Его горячему телу. Влажным от слюны губам. Искрящимся глазам. Крепкому возбуждённому члену... — Ты правда так думаешь? — спрашивает приглушенно, устанавливая прямой зрительный контакт. Ведь для него это действительно важно. Важно знать, что происходящее сейчас не минутная прихоть, не лёгкое помутнение многострадального рассудка. — Я уверен в этом, — твёрдо проговаривает старший, понемногу увеличивая давление в области бедер. Давая полностью прочувствовать скопившееся в нём напряжение. — Ведь ты создан для любви, Феликс, — терпкий шёпот касается щек. — Ты даже разговариваешь на языке любви! Феликс невольно начинает дрожать. Невероятная близость Хёнджина обезоруживает. Вводит в ступор. Заставляет захлебнуться переполняющими эмоциями всевозможного характера. Потому что как бы то ни было, он не настолько сильно пьян, чтобы не распознать лжи. А Хёнджин не врёт. Ничто в его мимике или реакции тела не даёт даже малейшего повода усомниться в произнесённом. Будто... будто Хван действительно ждёт того момента, когда сможет сорвать с них одежду и заняться с ним, не с кем-нибудь другим, а именно с ним (!) сексом. — Т-ты... ты взаправду хочешь меня трахнуть? — вырывается столько же испуганно, сколько неверяще. Хёнджин плавно скользит носом по скуле к уху. — Зачем же так грубо? — дыхание опаляет мочку с проколом. — Я просто хочу любить тебя так долго, пока ты сам не попросишь меня остановиться. По коже рассыпаются крупные мурашки, которые Хёнджин тут же принимается невесомо собирать губами. Одну за одной, медленно. Доводя Феликса до точки невозврата. — Тогда хватит мучить меня! И старший, кажется, ждёт этих слов. Порывисто поднимаясь на ноги, он тянет Ликса на себя и стремительно ведёт через весь дом на улицу, к припаркованному неподалеку автомобилю. Шагая широко, он заставляет младшего семенить за ним и жадно хватать ртом прохладный ночной воздух. Всю дорогу Феликс жмется в пассажирском кресле, а горячая ладонь согревает его оголенное в прорезе джинс колено. Хёнджин не убирает руку даже на крутых поворотах; мягко выводит узоры пальцами, пока на губах играет незнакомая улыбка. Такой улыбкой Хёнджин прежде не улыбался. Это было что-то новое, что-то тщательно скрываемое от публики, но теперь — просочившееся наружу и намертво отпечатавшееся на сетчатке. — А что, если... — неуверенно подаёт Феликс голос, когда они проносятся на мигающий светофор с огромный скоростью, — что, если нас остановят полицейские? Мы же ушли с вечеринки, где... — Я не пил, — перебивает Хёнджин, сверкая в отсветах встречных фар слившейся со зрачками радужкой. Слегка прочистив горло, опережает догадки, — И нет, это не потому что я всё спланировал. У меня просто аллергия на дешевое пойло. Феликс на автомате кивает. Честность старшего немного успокаивает. Не до такой степени, конечно, чтобы безоговорочно начать ему доверять, но хотя бы до той, чтобы довериться на эту ночь. Ведь... черт подери, Хёнджин же почему-то выбрал его. Его, а не кого-то другого из десятка несмышлёных, захмелевших перваков. Его, хотя с самого начала семестра Феликс прятался от него по разным углам. Он просто выбрал его. И если истинной причиной по итогу окажется обыкновенное любопытство — Феликс, наверное, поймет. Он и сам хорошо помнит: запретный плод сладок. А когда заполучить его оказывается не просто, он пьянит в стократ сильнее. И губы Хёнджина пьянят. Дурманят так, что из памяти напрочь стирается собственное имя, зато чужое — горит неоновой лентой. Это даже не удивляет Феликса. Никто прежде не целовал его, как сейчас целует Хёнджин. Жадно, нетерпеливо. Бережно и плотно обхватывая ладонями лицо, деля каждый вдох и выдох на двоих. Он отдаётся поцелую без остатка, вбирая младшего по крупицам. Его вкус. Его запах. Шершавость обкусанных губ. Он задыхается от того, какой Феликс податливый и как идеально его усыпанные веснушками щеки лежат в его горячих от нетерпения ладонях. — Скажи что-нибудь на французском, — просит Хван, вжимая в одну из стен своей спальни и забираясь подрагивающими пальцами под плотную толстовку. — Tu es très beau, — выпаливает Ликс без раздумий, потому что на раздумья ему не оставляют сил. Мягкие подушечки, ласково пересчитывающие ребра, это единсвенное, о чем он может думать в данный момент. — Tellement beau que je me perds à côté de toi. — Господи боже, как же необыкновенно ты звучишь, — вспухшие губы прижимаются к виску в целомудренном прикосновении. А потом спускаются вниз до шеи, запуская миллионы мурашек по взмокшей коже. — Хён... — срывается сипло, и Хёнджин понимает, о чем его просят по одной лишь интонации. Поспешно вытряхивая младшего из нескольких слоев верхней одежды, он подхватывает его под стройные бёдра и несёт до кровати, осыпая каждый миллиметр тела поцелуями. Осторожно укладывая на ворох из одеял, на мгновение останавливается. Смотрит в раскрасневшееся лицо, расплывается в той самой незнакомой улыбке. — Ты прекрасен, — шепчет тихо, смахивая указательным прилипшую ко лбу Феликса челку. Так естественно и правильно, будто рождён был именно для этого. — Зачем ты меня смущаешь? — голос хрипит и рассыпается на низкие ноты. Грудь часто вздымается, взгляд неловко мечется по сторонам, не зная, за что зацепиться. — Даже в мыслях не было, — смеётся Хёнджин, невесомо проводя большим пальцем по верхней скуле. Он ведет неторопливо, очерчивая россыпь веснушчатых созвездий, после чего прокладывает дорожку к губам. Подушечка, достигнув цели, мягко давит на аккуратную нижнюю, ненавязчиво заставляя приоткрыть рот. И стоит Феликсу послушно распахнуть его — проскальзывает внутрь. Феликс, повинуясь порыву, плотно обхватывает фалангу до костяшки, обволакивая ту влажным теплом. — Ох... Фе-ликс... Раздробленное имя стягивает внутренности морским узлом. От этого нестерпимо жжётся в низу живота, и единственный элемент одежды, который Хван не стал с него снимать, стремительно пропитывается естественной смазкой. Член горячо пульсирует, жаждет внимания, но разве можно так запросто разорвать зрительный контакт, когда Хёнджин смотрит на него и откровенно плавится от представшей картины? Втягивая палец чуть глубже внутрь, Феликс в противоход скользит по нему языком и ловит первый судорожный стон. Он звучит как музыка. Как награда. Как что-то, после чего можно умереть счастливым. — Я думал, — облизываясь, признается Хван, — из нас двоих я буду тем, кто будет доставлять удовольствие, — его ресницы мелко подрагивают от полученной вспышки удовольствия. Ликс выпускает палец с громким влажным звуком. — Тогда советую поторопиться, — скромно указывает подбородком на намоченное белье. — Я не железный. Старший кривит улыбку влево, быстро и грациозно скидывая с себя одежду. А Феликс, словно зачарованный, следит, как всё больше и больше обнажается перед ним чужое красивое тело. Рельефные руки. Подтянутая грудь. Точёный пресс с выступающими подвздошными косточками... Всё без единого изъяна. Одним словом — совершенство. И в момент, когда пальцы ловко подцепляют резинку боксеров, спуская их по накаченным ногам вниз, Феликс с громким вздохом прикрывает глаза, закусывая губы до лёгкого металлического привкуса. Что ж, даже член у Хёнджина безукорзирненный. Ровный, толстый, с крупной головкой и выступающими венками, от вида которых захлебнуться слюной — плёвое дело. — Почему ты такой? — стонет Феликс от непонимания. — Такой, это какой? — обдавая внутреннюю поверхность бедер тёплым дыханием переспрашивает Хван. В голосе отчётливо слышится улыбка, руки не спеша стягивают заключительный элемент одежды. — Такой... такой... а-агх! — мысль улетучивается с первым прикосновением кончика языка к уретре. Позвоночник простреливает мощным высоковольтным разрядом, сознание туманит тягучая вязкая темнота. — Ну, — слизывая капельку предэякулята, мурчит Хёнджин. — Какой, я, Феликс? — губы находят пульсирующую венку у основания члена и мягко целуют. — Расскажи мне. — Ты изверг, — сжимая в кулаках края одеяла, бормочет Ликс. — Соблазнительный, порочный искуситель. — Вот как, — влажная дорожка протягивается от мошонки до самой уздечки. — Тогда мне стоит соответствовать этому образу, не правда ли? И плотно обхватывая губами крайнюю плоть, Хёнджин втягивает щеки, тем самым создавая вакуум. Феликс тут же жалеет о своих словах. Запрокидывая голову назад до боли в шейных позвонках и звучно сглатывая вязкую слюну, он плотно сжимает веки. Под ними искрят фонтаны блестящих, переливающихся брызг, пока чужой язык тесно скользит вдоль ствола, лаская его. Прежде с Феликсом такого не приключалось, хотя опыта в сексе ему не занимать. Рано познав вкус близости, он испытал её со многими партнерами и партнершами. Но только... никто из них не шёл ни в какое сравнение с Хван Хёнджином. Как он уже озвучил — Хёнджин не просто искуситель. Настоящий дьявол во плоти, запечатленный отныне и во век во всех влажных феликсовых фантазиях. — Чего тебе хочется? — пухлые порочные губы мягко соскальзывают с головки к животу, их место занимают пальцы. — Хочешь быть сверху? — Н-нет, — спотыкаясь на слове, отказывается Феликс. Чужие подушечки умело задевают эрогенные точки, удовольствие яркими волнами растекается по организму. — Тогда может по классике? В миссионерской позе? Ликс и на это предложение отрицательно качает головой, через раз шумно втягивая носом воздух. — Хм... — Хёнджин поцелуями поднимается до груди, замирая над аккуратными горошинами сосков. — В таком случае у меня есть ещё одна идея. Он размашисто лижет левый ореол, срывая тихий вибрирующий стон, потом тянется за поцелуем. Феликс на него отвечает немного заторможено, не поспевая. Отставая на доли секунд, но отчаянно цепляясь ладошками и как можно ближе притягивая к себе. Кожа к коже. Чтобы чувствовать. Чтобы ощущать. Чтобы знать, что это не дурацкий правдоподобный сон. — Сначала я доведу тебя губами, а потом ты кончишь с моим членом внутри... — горячо выдыхает Хёнджин на ухо, прикусывая серебряное колечко-серёжку. — Хочу, чтобы ты не сдерживался. Хочу слышать, как ты будешь выстанывать мое имя. И от его слов в паху печёт нестерпимо сильно. Член предательски дергается в длинных пальцах, выдавая абсолютное согласие; тело реагирует миллионами мелких частых мурашек. — Я буду любить тебя всю сегодняшнюю ночь... — обещает старший, и, коротко клюнув в веснушчатый нос, сползает обратно вниз, погружая мокрый от смазки член в плен своего рта. Феликс не выдерживает контрастов. Громко стонет в полный голос. И потом стонет повторно, потому что Хёнджин в благодарность посылает по стволу вибрацию, параллельно оглаживая вздувшиеся венки языком. В голове мимолетно проносится мысль: он не выдержит Хвана. Не выдержит его аппетита, не выдержит той непостижимой необъятной нежности, которая плещется в старшем с момента ухода с вечеринки. Не выдержит его темпа, его желания... просто не выдержит собственных чувств, рухнувших цунами и затопивших до макушки. Поэтому Феликс не хотел быть сверху. По этой же причине не хотел секса в миссионерской позе. Ведь если он заглянет Хёнджину в глаза — он пропадет. Окончательно, бесповоротно. Не сможет больше обманывать себя. Не сможет жить без этого горького, цвета американо глаз. Он просто не сможет без Хёнджина, за что толпы хвановских поклонников его не простят. Вплетая пальцы в шелк темных густых волос, Феликс шумно выдыхает и негромко признаётся: — Tu ne peux même pas imaginer à quel point j'aimerais être avec toi. Pas pour une nuit, pas parce que soi-disant ivre., — он мягко стискивает пряди в кулак и давится особенно надрывным стоном — Хёнджин упирается носом в лобок и на пару мгновений задерживается так, сдавливая особо чувствительную головку горлом. — A-a-ah... Tu me rends fou, Hwang Hyunjin! — Блять, — с оглушительным хлюпом выпуская член изо рта, жмурится Хван. — Ты и твой французский... Я так кончу в любой момент. Это... слишком. С момента их встречи Феликс впервые разрешает себе засмеяться. Что-то щемяще-тёплое, искристо-трогательное стискивает грудь, вызывая боль и хриплый раскатистый смех. — Это ты — слишком, — проговаривает одними губами, поспешно съедая улыбку. Потому что Хёнджин в этот момент уже снова скользит по всей длине, смешивая обильно текущую слюну с предэякулятом. Движения его плавные, но ритмичные. Темп растёт с каждой секундой, разгоняя в животе пожар из скорой кульминации. Пальцы на ногах невольно поджимаются, позвоночник изгибается навстречу. Феликс ртом ловит зыбкий сухой воздух, пока в ушах постепенно нарастает белый шум. — Хён-дж... — имя тонет в низком утробном стоне, а тело сотрясает оргазменная дрожь. И причиной тому легкое, почти невесомое нажатие подушечкой пальца на сжатое колечко сфинктера. Феликс широко распахивает глаза, ощущая, как Хёнджин старательно проглатывает обильную порцию семени, выплеснувшуюся прямиком ему в заднюю стенку горла. Ни один из его партнёров не соглашался на такое в их первую (и чаще всего единственную) ночь. — Ты удивительно вкусный, — отстраняясь, Хван довольно облизывает свои по-блядски распухшие губы, пальцами собирая остатки, затекшие в уголки. Видеть это одновременно неловко, возбуждающе и странно. — Но не будем останавливаться на достигнутом. Он хитро подмигивает и встает с кровати. Дойдя до тумбочки, берёт бутылку воды и выпивает за раз не меньше половины, активно прочищая рот и горло. Затем достаёт из первого ящика флакон со смазкой и презервативами и возвращается обратно на постель. Феликс постыдно понимает, что всё это время смотрел на его упругие ягодицы и покачивающийся из стороны в сторону восхитительно разбухший член. Сантиметров двадцать в длину, не меньше. И мысль от том, как тот будет распирать его изнутри, тесно прилегая к стеночкам, заставляет покраснеть и смутиться с удвоенной силой. — Хочешь пить? — Хёнджин кладет между ними бутылку и всё необходимое для дальнейшего времяпрепровождения; ласково пробегается пальцами по впалой линии мышц на феликсовом бедре. Тот с трудом принимает сидячее положение и молча кивает. Горло действительно немного саднит и сушит после неоднократных протяжных стонов. — Как ты относишься к экспериментам? — продолжая лёгкие поглаживания, интересуется Хван. Карие глаза отливают непроглядной чернотой, в которой можно разглядеть собственные крохотные отражения. — Нейтрально, — стирая с подбородка пролитые капли воды, отвечает Феликс. Пока что он слабо понимает, к чему старшекурсник завел такой разговор. Хёнджин с жадностью облизывается, подаваясь корпусом вперёд. Его нетерпение в совокупности с жаром возбужденного до предела тела ощущается даже без прикосновений. — Тогда... как ты смотришь на секс перед зеркалом? Кукольные губы от неожиданности приоткрываются. Такой прямолинейности и в то же время заботливой осторожности от Хёнджина Ликс точно не ожидал. Когда они ехали к нему домой, он думал, что старший будет, как говорится, «валить и трахать». Получать от жизни желаемое, ставя в приоритет личный комфорт и повышенное либидо. Но на деле... ожидания сильно шли в разрез с реальностью. И это даже.. радовало? — Как ты себе это представляешь? — откладывая бутылку, уточняет Феликс. Длинные пальцы теперь щекотали колено, вызывая приятный зуд под рёбрами. — Стоя..? В коленно-локтевой..? Глаза Хёнджина восторженно и хищно загораются. — Увидишь. Просто доверься мне. И не желая больше тратить время на пространные объяснения, он впивается жгучим сладким поцелуем, со стоном обхватывая верхнюю полную губу. Легонько покусывая, оттягивает, спускается на нижнюю и влажно смачивает её. Руки оглаживают стройное тело, постепенно двигая ближе к себе, а после — разорвав их переплетение языков, — роняют животом на пуховые подушки. Феликс от неожиданности утыкается носом в одну из них, наполняя лёгкие лавандовым ароматом. Теряется на пару мгновений, вскидывает голову и фокусирует расплывчатый взгляд на том, что находится впереди. И... — Пиздец... — срывается с языка, когда с глаз спадает матовая пелена. Потому что у того края кровати, куда Феликса повалил Хёнджин, располагается огромное, во весь шкаф зеркало. Практически от пола до потолка, оно отражает в себе всю немаленькую комнату. А сейчас, в этот конкретный момент, — распластанного, румяного до корней волос Феликса и возвышающегося над ним Хвана, усердно греющего в руке смазку. — Если будешь чувствовать дискомфорт, говори сразу, хорошо? — старший мягко давит коленями в бедра, раздвигая их в стороны, через зеркало заглядывая прямо Феликсу в глаза. — Хорошо, — соглашается тот, быстро промаргиваясь. В уголках глаз неприятно пощипывает непрошеной солью. — Хорошо, — вторит с улыбкой Хёнджин, опуская широкую ладонь на поясницу и побуждая прогнуться в спине. Аккуратно размазав вязкий гель по промежности, он переходит к анусу и мягко кружит подушечкой среднего вокруг него, при этом безотрывно глядя в отражение. Дыша в рваном ритме, ловит взглядом каждое феликсово микродвижение. Трепет пушистых ресниц, залом бровей, прерывистые вдохи через рот... Он поглаживает второй рукой копчик и милые ямочки над ним, пытаясь успокоить. Согреть. Отвлечь от грядущего временного дискомфорта. — Расслабься, — просит бархатным шёпотом, на пробу проталкивая палец внутрь. Феликс слабо стонет, крепче сдавливая подушку под животом. Вид собственной выпяченной задницы и медленно движущийся в ней узловатый палец вызывает вяжущее чувство под языком; хочется отвернуться. Происходящее слишком смущает. Выглядит слишком бесстыдно. Слишком нереально для его привычной действительности. — Расслабься, Феликс, — горным ручьём журчит голос Хёнджина. Слушать его хочется до скончания веков. — Я не могу, когда ты так смотришь на меня, — хнычет Ликс, утыкаясь лбом в подушку с лавандовым запахом. — Но я не могу на тебя не смотреть! — очерчивая круг по тугим стенкам, смеётся Хван. — Ты выглядишь чертовски аппетитно. И до ужаса меня заводишь... Он толкается до самого основания фаланг, заодно проехавшись истекающей головкой по внутренней стороне бедра. — Блять, — выругивается Феликс, сжимаясь до рези перед зажмуренными веками. За счет длины, хёнджиновы пальцы математически точно проезжаются по простате, стягивая и без того свёрнутые в клубок нервы. Стопы сводит, в животе плещется вязкое обжигающее удовольствие, приправленное фактом, что все эмоции, мимолетно проскальзывающие по его лицу, видны Хёнджину через зеркало. — Ты такой узкий, малыш... — шумно выдыхая, признаётся старший. Он любовно оглаживает одну из округлых ягодиц, не удерживаясь от соблазна легонько по ней шлёпнуть. Кожа под ладонью мгновенно спело розовеет, приятно загорается. Хёнджину это очень нравится. Перехватывая слегка поплывший взгляд в отражении, он шлёпает ещё пару раз, добиваясь урчащего стона и мелкой дрожи вдоль выгнутого позвоночника. Красивое зрелище. Член от него дёргается, бьётся о живот, немного пачкая в вязком предсемени. Впиваясь зубами в нижнюю губу, Хёнджин медленно вводит второй палец. Спустя долгие минуты, пропитанные нетерпеливым поёрзыванием, общим шумным дыханием и низкими вибрирующими стонами Феликса, добавляет и третий. — Как ощущения? — он наваливается грудью на влажные лопатки, игриво прикусывая за плечо. Феликс под ним рассыпается на атомы и отводит взгляд в сторону, чтобы не видеть старшего в таком ракурсе. — Тебе нравится? — А ты разве не чувствуешь? — вопросом на вопрос отвечает Феликс. — Чувствую, — Хван толкается особенно глубоко, мягко массируя простату, и младший буквально воет в голос. На ресницах, в ушах, голове шумят взрывающиеся искры, а подушка под животом постепенно пропитывается спермой. Он кончил не прикасаясь к себе от одной, мать его, растяжки. — Блядский боже... — хрипит Хёнджин, поскорее убирая пальцы и заменяя их своим членом, не забыв предварительно раскатать по нему презерватив. Нетерпеливо обхватывая ягодицы, практически полностью умещающиеся в ладонях, он постепенно, миллиметр за миллиметр, погружается в разгорячённое нутро. Собственные мышцы напрягаются до предела, трещат туго натянутыми канатами, потому что сорваться на бешеный темп хочется уже сейчас. Втрахиваться в это податливое, разнеженное двумя оргазмами тело хочется до свербения в челюсти. Целовать, метить и украшать алыми засосами медового цвета кожу хочется так же сильно, как слушать утробные феликсовы стоны его природным низким басом. Феликса просто хочется любить. Любить страстно, любить нежно. Любить в постели, в ванной, на кухонном столе и даже перед окном. Его хочется любить злым. Его хочется любить не выспавшимся. Хочется его обнимать, гладить, убаюкивать, ласкать, покусывать и дразнить. Хочется водить на свидания, чтобы большинство из них заканчивалось как сейчас: перекликающейся дрожью, влажными телами и сплетающимися воедино стонами в унисон. Хёнджин просто хочет Феликса в своей жизни. Целиком и полностью. Жадно впитывая их красиво разложенную на постели позу, Хван начинает поступательно двигать бёдрами, медленно набирая комфортный для них ритм. Пропускает одну из рук у Феликса под грудью, цепляет за челюсть и поворачивает к зеркалу, чтобы тот тоже смотрел на них. Чтобы видел себя его глазами. Чтобы знал, как идеально они подходят друг другу. Хаотично оставляя укусы по острым узким плечам, он не не меняет темпа, но меняет угол проникновения, придавливая младшего грудью теснее в матрас. — А-а-ах! — низкий голос срывается на фальцет. Хёнджин упивается им. Убирая руку с челюсти, находит миниатюрную ладошку и переплетает их с Феликсом пальцы в замок. Удерживать себя становится всё труднее. Жажда обладать застилает разум, окрашивая стелящийся внутри туман красноватой дымкой. Но стискивая зубы, Хёнджин не поддается глубинным порывам. Он обещал младшему доставлять удовольствие. И он намерен сдержать данное слово. Со стоном припадая губами к взмокшей спине, Хван рассыпает по ней поцелуи вперемешку с пурпурными узорами. Иногда поднимается до шеи, роняя и на ней по несколько бутонов сразу. Феликс под ним изнывает, тихо скулит сквозь сжатые зубы и активно подмахивает тазом. Изображение давно плывёт перед глазами. Его застилают слезы и резко обрушившийся на голову космос, с рождением сверхновых, взрывом планет и яркими солнечными вспышками. Необыкновенное чувство. Оно заполняет до краев, подводя к границе третьего оргазма. — Тебе хорошо? — снова спрашивает Хёнджин, целуя за ухом с особой нежностью. Эта нежность оказывается фатальной. Туго сжимаясь вокруг члена, Феликс громко стонет и падает лицом в кровать. Неожиданная узость заставляет и Хёнджина кончить следом. — Детка... — сипит он, лбом упираясь в мелко подрагивающий загривок. Коротко сцеловывает капельки пота, распределяя солоноватый вкус по пульсирующим губам. — Ничего не говори, — просит Ликс, тяжело переводя дух. Слезы прозрачными дорожками стекают вдоль носа и быстро впитываются в мягкую ткань постельного белья. Такой реакции он от себя не ожидал, оттого и не хотел, чтобы Хёнджин увидел его таким разбитым. — Как скажешь, — новый поцелуй касается лопатки, появляется чувство незаполненности. — Принести тебе чего-нибудь выпить? — Нет, спасибо. Тихая поступь шагов смолкает в коридоре, на несколько минут Феликса окутывает абсолютное безмолвие. Он лежит, так же уткнувшись в матрас, тихо сглатывает никак не прекращающиеся слезы. Он не может найти им объяснения, как и странному порыву Хёнджина отвезти его к себе и так красиво... отлюбить. Именно отлюбить, потому что обычным трахом такой секс не назовешь. В нём не наблюдалось ни грамма от животной грубости. Ничего, что могло бы присутствовать во время спонтанной одноразовой близости. Это Феликса пугало. Заслышав возвращающиеся шаги, он быстро шмыгает носом, небрежно растирает мокрые дорожки и сворачивается в позу эмбриона. Кровать через пару мгновений проседает под чужим весом, кожи касается влажное теплое полотенце. — Ты в порядке? — участливо интересуется старший, легкими движениями стирая солоноватую пленку, покрывшую тело. — Да, — избегая прямого взгляда, отвечает Феликс. — Твоя подушка теперь в моей сперме. — Не страшно, — улыбается Хёнджин, кидая полотенце в сторону и забираясь с ногами на кровать. Укладываясь за младшим, он прижимает его поближе к себе, тянет скомканное одеяло за край и укрывает их им. — Главное, чтобы тебе понравилось. Тебе же понравилось? — J'ai vraiment adoré, — откровенно сознаётся Ликс. Долгое время они просто лежат и молчат, пока Хван невесомо выводит пальцами узоры по животу или изредка целует в седьмой шейный. Но когда рука замирает, а дыхание становится более глубоким и спокойным, Феликса снова накрывает. Слёзы скапливаются в уголках, затекают под щёку; воспоминания крутят сегодняшний вечер от начала и до текущего момента. Особенно одну единственную фразу. «Я буду любить тебя всю сегодняшнюю ночь». Что если Хёнджин буквально говорил про одну ночь? Или у него уже есть потенциальный парень или подружка? Как быть потом, если его сердце превратят в кровавое месиво, сплошь усеянное розовыми осколками? Феликс ведь ничерта не знает о Хёнджине кроме его полного имени, курса и мобильного номера телефона! А что если Хван всё-таки сумел солгать ему на вечеринке? Ради одной красивой ночи с первокурсником, который долго не подпускал к себе? Такое же может быть? Может? А теперь, когда он её заполучил, он даже не посмотрит в его сторону? Не захочет разговаривать. Узнать поближе. Не захочет любить его таким, какой он есть. Раздражительным, угрюмым, самокритичным. Вдруг его изначально интересовало только его тело? Нижняя губа предательски дрожит. Нет, он не позволит себе так обжечься. Даже несмотря на то, что Хёнджин единственный, с кем Феликс хотел бы попробовать в отношения. Первые отношения в его взрослой самостоятельной жизни. Осторожно, затаив дыхание, Феликс выбирается из обволакивающего тепла и на цыпочках ступает по полу. Старший немного хмурит брови, но не просыпается. Лишь сладко причмокивает пухлыми губами, на неуловимые доли секунд вызывая в Феликсе угрызения совести. Стиснув челюсть покрепче, он упрямо отворачивается от спящего парня и поспешно собирает по полу одежду. Посильнее задвинув темный капюшон кофты на лицо, Феликс в последний раз оборачивается на мирно сопящего Хёнджина, шепчет тихое «прости» и как можно скорее покидает квартиру.

***

— Ну и куда ты пропал во время вечеринки? — интересуется Джисон следующим вечером, завалившись в феликсову общажную комнату без приглашения, плюхнувшись задницей на скрипучую кровать и в качестве извинения протянув огромную пачку чипсов. Мол, угощайся. Феликс смотрит на друга устало; поджимает губы, запуская руку в хрустящий пакет. Кончики ушей ощутимо алеют от нахлынувших воспоминаний, но за распущенными волосами, хвала небесам, не видно. — Мне стало очень плохо, а телефон разрядился, — отвечает, набивая рот сырными чипсами. После чего отряхивает руки и оттягивает рукава черного худи до самых кончиков пальцев. Те мелко подрагивают, норовя выдать его наглое вранье. Но Джисон почему-то верит. Хмыкает, понимающе, принимаясь взахлёб рассказывать что Феликс пропустил в итоге. Особенно он распаляется на том моменте, когда заполучил номер того-самого-Минхо вместе с чередой горячих поцелуев от него же. И лишь когда воздуха хватать перестаёт для монолога, вдруг переводит тему: — Кстати, классная кофта! Где достал? Феликс начинает нервно щёлкать костяшками, нарочно откидываясь головой назад на подушки. Выдерживать джисонов взгляд становится невыносимым. — Мама прислала. Что, по своей сути, очередная неправдоподобная ложь. Джисон же без лишних вопросов проглатывает и её. Пихая пригоршню чипсов в рот, признаётся: — Классная у тебя мама. Феликс согласно угукает, всеми силами стараясь не краснеть от импульсами накатывающих мыслей. Ведь чёрное худи — не его и никогда не было. Он по ошибке взял её вместо своей кофты, когда второпях покидал чужую квартиру. — Чувак, тебе не жарко? — Джисон тычет пальцем в бок, пачкая мягкую ворсистую ткань крошками. — А то весь красный. — Не, нормально. Хотя нормальным состояния Феликса даже близко назвать нельзя. Проклятый Хван Хёнджин. Если бы не он и проведенная с ним ночь, Феликсу не пришлось бы сейчас испытывать столь обширный спектр эмоций. Не пришлось бы врать другу и уж точно не нужно было скрывать оставленные в порыве всеобъемлющей страсти следы зубов и отпечатки губ, которые, по ощущениям, покрывали всю его кожу. — Уверен, что ничего не случилось? Ты выглядишь... — Хан покусывает щеки изнутри, стараясь подобрать верное слово, — немного подавленным. Предположение удивительно точно попадает в цель. Феликс действительно подавлен. Он разбит, опустошен, рассеян, сокрушен и расстроен. Он места себе не находит, попеременно воя то в подушку, то в плотно прижатые к лицу ладони. И тем не менее... — Всё в порядке, — слабая улыбка украшает кукольные губы. — Просто немного переживаю о послезавтрашней контрольной по сопромату. — Ёпт, — Джисон награждает себя смачным хлопком по лбу. — Я и забыл про неё. Феликс тоже. И вспомнил о ней лишь сейчас, старательно скрывая истинную причину беспокойства.

***

Один день Феликс решает отсидеться в общаге. Врёт старосте, что заболел. Врёт Джисону, что хочет посвятить время подготовке к тесту. Он и самому себе врёт, что делает это во благо. На самом же деле он ужасно боится пересекаться с Хёнджином. Ему до банального страшно увидеть в глазах старшего безразличие, тем самым подтвердив сотни неприятных догадок. Но куда сильнее страшит неявка на сопромат. Если с одним только разбитым сердцем Феликс сможет существовать дальше, то в добавок ко всему ещё и отчисленным — нет. Лекционная аудитория буквально звенит гробовым молчанием. В ней слышно, как шоркают ручки по бумаге, как тяжело ходит преподаватель, глубоко задвинув на переносицу очки с сумасшедшими диоптриями. Даже жужжание мухи высоко под потолком слышно так, словно она сидит прямо на парте. Феликс нервно жуёт шнурки толстовки, сосредоточенно залипнув над решением задачи. Сколько бы он не пытался понять условие и хоть сколько-нибудь наскрести решение, ничего не получалось. От отчаяния хотелось выть волком. Хотя... чего, собственно, он ожидал от себя на технической специальности, будучи гуманитарием до мозга костей и без должной подготовки в силу некоторых жизненных обстоятельств? Неожиданно высохшая, скрипучая дверь распахивается вовнутрь аудитории с диким грохотом, привлекая внимание каждого студента. Феликс не исключение. Он испуганно дёргается, оставив на бумаге жирный след от ручки, и гневно смотрит на зашедшего. Тот стоит на пороге с виноватым видом, прикусив нижнюю губу, и переминается с ноги на ногу, глядя на преподавателя. Ликс от греха подальше медленно съезжает под парту, посильнее натянув на макушку капюшон толстовки. Чужой безразмерной чёрной толстовки. — Добрый день! — вежливо здоровается с преподавателем Хёнджин. — Ли Феликс на паре присутствует? Деканат срочно вызывает к себе. — У нас контрольная, молодой человек, — скрипит лектор, важно поправляя очки на переносице. — Это очень важно, — не уступает Хван, — просят безотлагательно. Преподаватель хмурится. Он никогда не отличался уступчивостью. И Феликс искренне надеется, что в этот раз будет так же. Но- — Ли Феликс, — гремит голос на всю аудиторию, — Пройдите в деканат. Контрольную допишете на следующей паре. Это определённо фиаско. Под аккомпанемент собственных шагов, Феликс на не слушающихся ватных ногах спускается с верхнего ряда, сдаёт недоделанную работу и идёт к Хёнджину. Надо отдать ему должное, ни один мускул на его идеальном лице не дернулся. Но глаза — зеркало души, и в них полыхает огонь, норовящий сжечь Феликса дотла своими чувствами. Дверь со скрипом закрывается за их спинами, щёлкает проржавевший механизм ручки. — Пойдём, — Хёнджин мягко берёт за локоть и уводит вглубь по коридору. В противоположную сторону от деканата. — Что ты творишь? — сдавленно шипит Феликс, при этом послушно идя следом. — Я из-за тебя контрольную провалю. — Не провалишь. — Откуда такая уверенность? Я самый последний в рейтинге у этого препода. — Зато я — первый, — ухмыляется Хёнджин, открывая какую-то пустую крохотную аудиторию и затаскивая туда за собой Феликса. Сквозь закрытые жалюзи света проникает немного, но им хватает, чтобы видеть смутные очертания друг друга и ориентироваться в пространстве. — На кой черт ты меня сюда притащил? — раздраженно интересуется Феликс, стараясь смотреть куда угодно, но только не в глаза старшему. Потому что иначе его снова закоротит, заклинит и на этот раз больше не отпустит. Никогда. Хёнджин игнорирует злобные нотки в голосе, любовно оглаживает узкие плечи и ведёт вниз, по рукавам своей толстовки до хрупких запястий. — Тебе идут мои вещи. Вот так просто. Приглушенным, бархатистым тоном. Обезоруживающе. — Ты выдернул меня с контрольной только ради этого? Вместо ответа Хёнджин негромко смеётся, убирая спавшую на лицо прядь за ухо. И то, с какой нежностью он делает это, перемалывает Феликса в крошево. Он тяжело вздыхает, упирается лбом в чужую грудь. В ней сердце дробит секунды на доли. Размеренно, не как у него. У него всё не как у Хёнджина. Он ему вообще диаметрально противоположен. Или как раз в этом и есть весь смысл? Быть с тем, кто совершенно на тебя не похож? Длинные руки правильно ложатся на талию, заботливо прижимая к себе. — Пожалуйста, не убегай от меня, — хрипло просит Хёнджин, оставляя невесомый поцелуй у Феликса на виске. Затем более ощутимый на макушке. — Ты нужен мне. И я хочу быть с тобой. Грудь щемит и сдавливает от распирающих чувств. Душу выворачивает наизнанку. — Со мной сложно, — выдавливает Феликс спустя какое-то время. Ведь он вредный, порой несносный, временами капризный, неумелый и неуклюжий. Рядом с Хваном он абсолютно невыразительный, тусклый и блеклый. Но Хёнджин считает иначе. Поэтому спокойно возражает: — Не причина не хотеть быть с тобой, — и поглаживает изящную спину от лопаток до копчика. Ликс шумно выдыхает. Неуверенно кусает щёки. Решает признаться. — Просто у меня... кхм... у меня до тебя не было... отношений. Хёнджин кажется немного удивлён. Руки замирают у плеч. — Совсем никого..? — Да. — Ни девушки, ни парня? — Да. — То есть я, вероятно, буду первым? — Да, Хёнджин. Повисает короткое молчание. Хван медленно поднимает лицо Феликса за подбородок, обхватывая его горячими ладонями, и смотрит по-настоящему влюблённым взглядом. — Сделай так ещё раз. — Как? — не понимает Феликс. Пристальное внимание, как и непонятная реакция на признание, смущает. — Назови меня по имени. С тихим вздохом, покрываясь тонким слоем неловкости, Феликс исполняет просьбу. — Хёнджин. Хён-джин. Хёнджин искрится от восторга, с упоением впиваясь в губы-бантиком поцелуем. Перемещается с нижней на верхнюю, нежнейше прикусывая и легонько ведя языком. А потом отстраняется; совсем слегка, так что даже блестящая ниточка слюны не рвётся между ними. — Пожалуйста, будь со мной, — выдыхает умоляюще, большим пальцем, очерчивая контур острых нижних скул. — Не на одну ночь. Не потому что якобы пьян. Прошу тебя... Неужели ты не чувствуешь, как нас тянет друг к другу? Феликс испытывает чувство дежавю от слов старшего. Тоже самое он говорил ему по-французски в ту ночь. Это невольно заставляет содрогнуться. Потому что воспоминания обволакивают, затягивают. Возвращают на пару дней назад. Так что... Да. Феликс чувствует их притяжение. Почувствовал в их первую встречу, когда нагрубил Хёнджину в коридоре. И на той вечеринке, оказавшись с ним наедине, он тоже почувствовал. Оттого и позволил отвезти себя домой, где Хёнджин любил его так правильно и так красиво, что без пунцовых щёк об этом и не подумать. — Чувствую... — хрипит наконец он не слушающимся голосом. — И я... хочу быть с тобой. Я бы хотел попробовать. — Правда? — Хёнджин улыбается той самой улыбкой, которая больше не выглядит незнакомой. Наоборот, она воспринимается как что-то, принадлежащее только им двоим. — Правда, — шёпотом подтверждает Феликс.