Проблемы учащихся на филологическом факультете

      Первый год учёбы на филфаке пролетел быстро и успешно.       Вполне можно сказать, что Тарталья вкусил лучшей версии студенческой жизни, в духе влажной мечты первокурсника о классном коллективе, лёгкой учёбе и зажигательных вечеринках. Учёбу лёгкой сходу хоть и нельзя назвать, но она точно никогда не доставляла ему проблем. Секрет был лишь в правильном и успешном распределении времени на гулянки, прогулы и на саму учёбу.       Профессорка социологии была доброй и милой старушкой, а предмет был лишь на первом курсе первого семестра и обещал вернуться аж на третьем в виде обязательных факультативов. Историк — слегка глухой дяденька в очках с толстенными стёклами. Физкультура… Кто вообще в здравом уме будет посещать физкультуру?       Поэтому везде Тарталья находил лазейки.       Можно сказать, расслабился и за лето, и за чилловый первый курс. Как и любой другой прилежный студент, он пропустил первую в этом году «воспитательную» пару вместе с куратором и вместо этого сразу побежал на место сходки, где собирались праздновать посвящение перваков. Самую важную инфу ему и так передал Тома, но не то чтобы там было действительно что-то важное: голову на плечах иметь, дома не забывать, учиться, не влазить в конфликты и не позорить университет.       В принципе, со всем справиться можно. Может, он слегка и перебрал на этом посвящении, и его попытка пофлиртовать с угрюмым (но таким красивым!) студентом закончилась не особо хорошо, но даже так Тарталья вышел в понедельник на пары с прекрасным настроением.       Ничего не предвещало беды.       Первая пара пятницы — история. С Томой у них стояла договорённость: тот всегда отмечался вместо Тартальи, и старый-престарый учитель ещё ни разу не запалил несостыковки. В любом случае на вечеринке первокурсников было слишком весело, чтобы довольно думать о таких вещах.       А ещё в следующую субботу планировался день рождения их старосты… Не то чтобы эту юную леди можно назвать оторвой или тусовщицей, но иногда просто попить чай с тортиком в аудитории после пар — достаточно, чтобы классно провести время. Тарталье дай повод, и он появится везде.       Естественно, только не там, где надо.       Поэтому пары пропускались, время шло своим чередом, а оценки зарабатывались. Потому что если будешь как всё та же староста со стопроцентной посещаемостью и выполняемостью… Можно и перегореть. А этого Тарталье точно не хотелось.       Он любит литературу и языки, особенно изучение фонетики и старых или мёртвых языков. После школы он запутался, куда лучше стоит поступить, но когда он провалил экзамен по математике, всё решилось само собой.       Да и ему тут нравится. Даже его вечно злой одногруппник с тупым лицом или тот красивый первокурсник, который так грубо его отшил при всех (надо сказать, довольно-таки заслуженно). Отбить у Тартальи искреннее желание к чему-то, что он считает интересным — непосильная задача.       Но хоть трижды назови рыбака сапожником, он от этого лучше сапоги шить не станет. Так и Тарталья мог сто раз называть себя прилежным студентом и умным малым, от этого у него мозгов не прибавлялось.       Посему злобно сверкающая глазами староста, направляющаяся прямо к нему, не стала для него каким-то открытием или ужасом. О, нет, свои проёбы он чётко знает, и всегда готов за них ответить… Если спросят, конечно. А так — не надо, пожалуй.       — Чайлд Тарталья, — блондинка упирает ладонь в бедро. Джинн редко можно заметить злой, да и с годами она, кажется, становится всё более хладнокровной… Но всё же Тарталья напрягается. — Это что за поведение?       — А что я сделал, — скромно интересуется он, отрывая взгляд от телефона и поправляя лямку сумки на плече. В голове сразу всплывает список того, что он, в целом, мог натворить… Он достаточно обширный, поэтому угадывать вслух — себе хуже делать.       — Я молчу про физру, на неё половина потока не ходит. Но история? Да препод уже тебя каждый раз со злобной дрожью в голосе вспоминает.       Тарталья облегчённо выдыхает и легкомысленно машет рукой.       — Передай, что ему пора на пенсию.       — Тарталья! Он тебя вызывает к себе.       — Ага, — кивает он. — Я обязательно к нему зайду, — говорит.       И, конечно же, ни к кому он не заходит.       В голове возникает мысль, что, наверняка, Томы и самого не было несколько раз, так что он не мог его прикрыть. А спросить забывает: из дырявой башки слишком быстро выветриваются мысли, которые маркируются не особо важными.       — Подорожали, — печально заключает Тома, с грустью рассматривая кремовые пирожные на витрине. — Ну и ну. Я что, миллионер?       — Давай я тебе куплю, ноешь мне тут, — цокает языком Тарталья и обращается к милого вида продавщице. — Мне, пожалуйста, эти кремовые пирожные с клубникой, две штучки. И ещё… — он издаёт задумчивое «хм-м», дуя губы и потирая пальцем подбородок. — Хочу вот это желе персиковое. О, и давайте два чая, зелёные. В один стакан четыре сахара. Спасибо!       — Да не стоило, — слабо сопротивляется Тома, но Тарталья на него зыркает злобно, и этого достаточно, чтобы Тома принял свою участь молча.       Располагаются они прямо здесь, со своими пластиковыми упаковочками для пирожных. На улице льёт противный дождь, а здесь стоит ровно два столика и четыре стула. Тарталья забирает себе более сладкий чай и греет об него холодные пальцы.       Осень полностью накрыла их город. Редко когда здесь идут настолько густые дожди, что хоть бери и плавай. Синоптики назвали это удивительным явлением, ведь настолько проливной осени не было вот уже сто лет. Феномен! Тарталья же объяснил это тем, что кто-то на небесах посмотрел финал мстителей.       Колокольчик входной двери оповещает о новом посетителе. И перед ними стоит промокшая до нитки староста.       — Как погодка? — во все тридцать два улыбается Тарталья. Как он зубы ещё не растерял с такими шутками — очередная загадка природы. Феномен.       — Да пошёл ты, — даже если они редко видят Джинн в злостном расположении духа, в последнее время это что-то участилось.       В пронзительной тишине Джинн заказывает себе огромную чашку капучино и чизкейк, скрипит стулом по паркету, перетаскивая его к соседнему столику и садится, оставляя после себя мокрые следы абсолютно везде.       — А как… — начинает было сердобольный Тома, но Джинн явно не настроена на диалог.       — Замолчи.       Едят они в тишине. Тарталья не сказал бы, что это как-то некомфортно или странно; скорее, удивительно и в какой-то мере весело. Интересно наблюдать за растерянным Томой, который так и пышет желанием помочь, за злобно жующей Джинн и ничего не понимающей продавщицей. Интересно, сколько же времени той пришлось стоять прямо под ливнем, чтобы промокнуть, кажется, до костей?       — Ты, Тарталья, — Джинн отрывается от десерта и угрожающе показывает на него пластиковой вилкой. — Тебе пиздец. Ты в курсе?       Тарталья тактично приподнимает брови, смешно указывая на себя пальцем.       — А?..       — Препод по истории. К которому ты так и не сходил, — она съедает последний кусок чизкейка и принимается выскребывать из рельефной упаковки остатки джема. — Он сказал, что если ты не явишься к нему в кабинет, то тебе конец.       — Ой, да что он мне сделает, — Тарталья пожимает плечами, отпивая чай. — Пригрозит тростью? Дай бог ему до деканата доползти. Извините за грубость, конечно.       — Чего, — кажется, Джинн в шоке до такой степени, что у неё из руки выпадает вилка. — Скажи мне честно, я тебя умоляю. Ты идиот? Или просто больной на голову?       Тома молча доедает пирожное.       — Да что не так?! — его голос слегка надрывается, становясь выше.       — Ты тупой, вот что не так! Тарталья, у нас препод ещё в самом начале семестра сменился. Ты чем слушал куратора, жо… Тебя же там даже не было! — Джинн хлопает себя по лбу. — Ты пропустил месяц пар. Месяц! Итого: целая тематическая оценка плюс практика. Тебе пизда.       — Что, — Тарталья снова звучит отчаянно высоко, и от этого становится стыдно. — Тома! Почему ты мне ничего не сказал?!       Тома давится кремом.       — Я-я не посещаю историю в этом году, я заменил её философией с разрешения деканата, — он говорит это так отчаянно и виновато, что Тарталья краснеет от стыда.       Твою мать.       — Он что, настолько злой? Это же предмет, который не входит в общий балл за весь семестр.       — Не входит, но, во-первых, он настолько серьёзный хер, что может против тебя весь деканат настроить, а, во-вторых, он поделился планами на то, что собрался ратовать за введение в следующем семестре истории лингвистики как обязательного курса. Естественно, он её и преподаёт.       Тарталья в отчаянии закрывает лицо руками.       Взять шоколадные конфеты, дорогой вкусный чай и пойти с широкой улыбкой и невинным взглядом — беспроигрышная тактика, используемая студентами испокон веков. В том числе и Тартальей.       Он у многих был на хорошем счету, несмотря на свой строптивый характер и частые выходки. Тщательно исполняющий задания, умный, с обворожительной улыбкой и рыжий-рыжий, практически затмевающий солнце собой.       Но это первый раз, когда всё летит в тартарары.       Джинн чуть ли не под страхом смерти взяла с него обещание, что тот ничего преподавателю не принесёт, дабы задобрить. Она рассказала, что этот мистер Чжунли настолько строгий, что может расценить это как взятку и тут же накатать заявление в деканате.       Теперь Тарталья даже косо посмотреть на него боится. Он ещё не видел его, а колени уже позорно дрожат. Последний раз он настолько сильно нервничал перед чужим кабинетом, наверное, классе в восьмом, когда по классике жанра разбил мячом окно и ждал директора в коридоре.       — Да что ты как маленький, — сам себе бормочет он и наконец заносит кулак над дверью для стука.       Постучав трижды, он уже норовит открыть дверь, но та оказывается заперта. Тарталья уже было выдыхает с облегчением, чувствуя, как падает гора с плеч: может, он не совсем был готов к встрече с кинг-конгом мира истории.       Но щёлкает поворот ключа и сердце Тартальи ухает вниз.       — Добрый день, — говорят ему, а Тарталья и глаза поднять боится. Этот голос, кажется, мурашками проникает под самую кожу.       Преподаватель отходит обратно к своему столу и садится за него.       Здесь уютно. Тёплые коричневые цвета, какие-то вазоны и много-много книг: видать, профессор за это время уже обжился в университете. Тарталья хочет мысленно себя стукнуть по лбу: конечно, обжился! Уже ведь больше месяца здесь преподаёт!       — Рад, что вы наконец пришли, Чайлд Тарталья, — глубокий голос профессора выбивает из размышлений, и он вздрагивает, наконец отрывая взгляд от вазонов.       Мужчина перед ним выглядит абсолютно аристократически. Он цепляет руки в замок перед собой, серьёзно глядит из-под очков; зачёсанные на лоб волосы и открытое, пусть и хмурое лицо выдают, что преподаватель ещё очень молод.       И верно. Чтобы добиться звания профессора, не отметив и тридцатилетия, требуется либо невероятная страсть к предмету, либо неизмеримое упорство и строгость. Что-то Тарталье подсказывало, что Чжунли успешно совмещает и первое, и второе.       Боже, да не стой Тарталья здесь, как провинившийся школьник, он бы подкатил к этому мужчине при любой удобной возможности, только бы если встретил как-нибудь иначе…       — Откуда Вы знаете, кто я? — потерянно и довольно глупо интересуется он.       — А как же. Вы, пожалуй, единственный, кто осмелился не посещать мои пары, — в его голосе слышится странное веселье, — а ещё единственный, кого я вижу впервые. Вы выглядите молодо, весь педсостав я знаю, на родителя или чьего-нибудь младшего брата не смахиваете — посетители бы пошли к ректору. Посему вывод, что вы — тот самый мой пропавший без вести студент.       Тарталья краснеет от стыда. Он судорожно облизывает пересохшие губы и неуклюже садится в кресло напротив Чжунли, глупо моргая и пытаясь совладать со своими шалящими нервишками.       — Просто, — он решает, что оправдываться будет слишком жалко в его ситуации, — просто прошлый препод — дедуля без пяти минут на пенсии. И, ну, хе-хе, у нас была с группой небольшая договорённость, что мы могли с лёгкостью друг друга прикрывать у него на парах, потому что он такие вещи не замечал, — тараторит он, смотря куда угодно, но не на недобро глядящего Чжунли. — И вот меня по... некоторым причинам не было на групповом собрании с кураторкой. И поэтому я не знал, что преподаватель сменился. Поэтому… Да. Вот так.       Он выдыхает и исподлобья смотрит. Сердце заходится как бешеное. Тяжёлый вздох Чжунли не сулит ничего хорошего и будто бы вбивает последние гвозди в крышку гроба Тартальи.       И почему он настолько нервничает из-за предмета, который даже не входит в аттестацию?       — Тарталья, — Чжунли звучит как-то осуждающе. Если бы у Чайлда были лисьи уши, он бы виновато прижал их к голове. — Знаете ли, это просто до ужаса безответственно. Я никому из педсостава о вас не говорил, хотя, вот, гляжу на вас и думаю — а надо было, — Тарталья боится поднять головы и столкнуться с карим взглядом. — Но расспрашивал. Кажется, вы довольно прилежный, пусть и, хм, экстравагантный ученик. Я таких приветствую. Очень люблю и уважаю… ярких личностей. Необычных. Но знаете что? Посмотрите на меня, Тарталья. Не смотреть на собеседника во время разговора — неуважение.       Тарталья ощущает, как краснеют его уши, когда их взгляды встречаются.       — Но ещё бóльшим неуважением я могу назвать ваше поведение. И нет, не только ко мне. Это неуважение и к вашим товарищам, которые вынуждены были вас прикрывать, и неуважение к самому себе. Пропускать занятия без уважительной причины — брать грех на душу, потому что когда у студента стопроцентная посещаемость, ему могут даже простить единожды недоделанное домашнее задание и лояльно отнестись к посредственным результатам экзамена.       Тарталья чувствует, как плавится под этим взглядом. Чжунли мимолётно поправляет галстук и снова сцепляет руки в замок, тяжело выдыхая.       — Если вы считаете, что история — глупый и неинтересный предмет, зацикленный на датах — вы очень глубоко заблуждаетесь. История повсюду: даже в этом, — Чжунли стучит пальцем по деревянной столешнице, и Тарталья задерживает взгляд на его отблескивающих на свету кольцах, — есть своё уникальное, историческое событие, которое привело нас к тому, что мы сидим за этим столом и обсуждаем ваше из ряда вон выходящее поведение. Изучение прошлого — это не прямая, но параллели. Знали ли вы, что пока строились пирамиды, по миру ещё ходили мамонты? Это довольно мирской пример, но всё же. Тарталья, я не терплю такого отношения. Что думаете?       Ещё минуту Тарталье требуется, чтобы осознать сказанное и прекратить так откровенно и тупо пялится. Он смущённо отводит взгляд и быстро-быстро кивает.       — Я понимаю! Я всё сделаю. Всё, что скажете.       — Конечно сделаете, — Чжунли заметно расслабляется и даже позволяет еле заметную усмешку. — Я лично возьму вас в свои руки.       Но Тарталья думает лишь о том, как было бы здорово, действительно возьми эти руки его. Прямо на этом чёртовом столе.