Проблемы учащихся на филологическом факультете

      Чжунли назначил ему факультативы и обязательную отработку практики. Если до практики ещё было далеко, то перспектива отсидеть очередную полуторачасовую пару после целого дня учёбы не льстила. Но делать нечего — отрабатывать надо.       Можно сказать, Чжунли довольно жестко и эффективно вправил Тарталье его мозги набекрень. Он даже появился на физкультуре! Тома косо на него глядел и молчал, а группа была в восторге и всё пыталась развести его на игру в волейбол. И как он мог отказаться?       Но пустейший багаж знаний с истории висел как гильотина над шеей. Что с этим делать — непонятно.       В итоге он даже решился подойти к тому самому злобному студенту, чтобы выпросить у него конспект. У Джинн просить было как-то стыдно, Тома не ходит, а ещё к кому… Не то чтобы все отличались умом и сообразительностью и тщательно вели конспекты. В отличие от этого парня в очках — о, он уверен, что тот даже по истории записывает абсолютно каждую букву.       — Нет.       — Нет?!       Тарталья… ошеломлён. Он правда не привык получать отказ на вежливые просьбы, потому что привык всем нравиться, но здесь, хочешь не хочешь, а за конспект стоит побороться.       — Я заплачу, — Тарталья строит грустное лицо, но это, кажется, абсолютно не впечатляет Скарамуша.       — Я похож на бедного?       — Нет, но…       — Вот и всё.       — Тебе что, жалко? — он скатывается в откровенное нытье. Настолько сильно не хотелось устыжаться перед Джинн.       — Да. А теперь отвали.       — Но…       — Аут.       Тарталья уходит ни с чем, и с этим стоит либо смириться, либо… украсть тетрадь с конспектами.       В голове разворачивается целый сюжет: вот он дожидается, пока Скарамуш выйдет в туалет или в столовую, оставив вещи, и затем Тарталья быстренько сфоткает всю его тетрадь, затем возвращая на место… Но фантазиям место в фантазиях, а в реальности Тарталья тыкает носком конверса пол и дует губы перед Джинн.       — Пожалуйста.       — Что, больше не к кому обратиться? — саркастично тянет она, впрочем, тетрадь из рюкзака выуживая. У Тартальи аж глаза начинают сиять, только он её замечает. Он тянется к тетради рукой, но Джинн быстро прячет её за спину. — Не-а! За тобой будет должок. Окей?       — Всё что угодно, — радостно обещает Тарталья, наконец забирая конспект и прижимая его к груди, как ценнейшее сокровище.       И впервые за долгое время его ночи пролетают не за тем, чтобы посмотреть сериал или крепко поспать, а за переписыванием целой тетрадки. Благо, у Джинн идеальный почерк (что не скажешь о самом Тарталье), и посему обработка материала даётся быстро и без лишних трудностей.       Другое дело — запомнить это всё и ещё кое-как ответить по теме на паре. Это и приводило его в тихий ужас. Непонятно ведь, как к нему будут относиться из-за прогулов — предвзято ли или же наравне с другими. И то и то вполне было бы справедливым в его ситуации.       Поэтому звонок на первую пару следующей пятницы звучал для Тартальи смертельным приговором.       — Доброго утра всем, — Чжунли заходит в аудиторию ни минутой позже. Он оставляет увесистую книгу на столе и поворачивается к интерактивной белой доске. Лишь сейчас Тарталья замечает, что у него к пояснице спускается густая прядь волос, собранная в аккуратный хвост. Видимо, дань китайской культуре. — Сегодня вам будет проще, обещаю, пара будет насыщенной и довольно интересной. Мы отойдём от темы домашнего задания и рассмотрим некоторые исторические события со стороны, что вам ближе профессионально — с литературной.       «Отойдём от темы домашки» искренне расстраивает Тарталью, пусть он и не подаёт виду. А зачем тогда, спрашивается, он старался ночи напролёт?       — В Германии, как и в других европейских странах, Великая французская революция вызвала множество умственных процессов в головах людей. Формулы и понятия, которыми оперировали деятели Конвента и предшествовавшие им просветители «свобода», «равенство», «царство разума», как бы изымались из политического контекста и переводились в план общественный…       Тарталья бы соврал, если бы сказал, что понимает, о чём сейчас идёт речь. Прочитать конспекты за месяц оказалось недостаточно, если всё, что ты помнишь с истории — это когда в девятом классе им рассказывали о Клеопатре и Цезаре. Ну, или это было не в девятом, а гораздо раньше… В любом случае знаменитая фраза «И ты, Брут», достоверности которой даже, по факту, нет — единственное, что он может рассказать из курса обучения.       Но слушать голос Чжунли оказалось до умопомрачительного приятно. Он делает какие-то заметки на доске и ни на секунду не умолкает, и Тарталья даже начинает думать, что ему пока что всё понятно.       — Замена идеи политического переворота программой эстетического воспитания у Шиллера, просветительский пафос первой части «Фауста», завершенной уже после революции во Франции, известное высказывание Шлегеля, «Вильгельм Мейстер» Гете и Французская революция на равных правах обозначены как величайшие тенденции нашего времени — всё это звенья одной цепи. Собственно… — он почему-то останавливается и смотрит прямо на Тарталью. — Кто-нибудь подскажет, о каком высказывании я упомянул выше?       Взгляд Чжунли устремлён именно на него. Он же теряется, потому что без понятия, о чём сейчас идёт речь. Тарталья надеется, что сейчас произойдёт чудо, и Чжунли спросит кого-нибудь другого, или кто-то умный поднимет руку, но…       — Чайлд Тарталья? — обращается профессор. — Я вас слушаю.       Кажется, вся группа, ещё с начала пары ждавшая хлеба и зрелищ, теперь смотрит прямо на него.       — Простите, — у него краснеют уши от стыда. — Я не знаю, о чём речь.       — Впредь посещайте пары, и будете знать, — говорит он, отворачиваясь. — Скарамуш?       — «Всякий неразвитый человек есть карикатура на самого себя».       — Верно, — в голосе Чжунли проскальзывает довольство, и Тарталья… завидует.       Внутри него абсолютно и точно поднимается буря. И ради этого он столько времени потратил? Чтобы Чжунли взял и вот так опозорил его при всех?       Справедливости ради Тарталья сам загнал себя в такую ситуацию. Но разве нужно его ещё больше этим попрекать? Он ведь согласился (а куда ему деваться) на любую отработку, дабы получить милость преподавателя.       Тарталья тяжело вздыхает. Кажется, это будет намного труднее, чем он себе представлял.       После пары он тут же рвётся на выход, если бы не окликнувшая его задержаться Джинн. Он угрюмо садится назад, утыкаясь в исписанную (назло!) буквами тетрадь для конспектов.       Внезапно перед его глазами мелькает чья-то рука, ненавязчиво постукивавшая по столешнице.       — Запомните, дорогой мой друг, — высокопарно начинает Чжунли, и Тарталья тут же ощущает желание ему врезать. Но поднимает голову и тонет в его карих глазах, глядящих серьёзно и одновременно мягко. — Не все старания окупаются. Правда жизни такова, что всем всегда будет недостаточно того, что вы делаете. Посему вам бы следует стараться не ради других, но ради себя.       Чжунли уходит, напоследок задумчиво оглядев его.       И Тарталье снова становится стыдно за своё поведение до краснеющих ушей.       Надежды на весёлые факультативы тоже разбиваются в пух и прах. Чжунли назначил приходить к нему дважды в неделю аж на пятый час вечера… И Тарталье очень хочется горестно вздохнуть и возложить руки к небу, чтобы все его проблемы исчезли.       А проблем будто становится ещё больше. Стоит ему войти в аудиторию, больше похожую на школьный класс, он встречается взглядами с тем самым первокурсником, который так грубо его отшил на празднике посвящения.       Тарталья неловко хихикает, отвернувшись, и здоровается с Чжунли.       — Рад, что все в сборе, — вещает Чжунли, поправляя очки, сползшие на нос. — Как ваш день?       — Я хоро… — начинает было сидящая прямо перед профессором блондинка, но Тарталья её перебивает.       — А нас что, так и будет? Всего трое. Ещё и перваки, — Тарталье бы впору оскорбиться, что его знания ставят в ряд с неуспевающими за программой первокурсниками.       — А ты, Тарталья, хочешь сказать, что знаешь программу лучше их? — неформальный тон и явная насмешка. Тарталья громко фыркает и садится на место поодаль всех троих, недовольно складывая руки на груди. — Собственно, это — Тарталья, — говорит он первакам, указывая ладонью на него. Тарталья еле удерживается от закатывания глаз. — А это — Ганьюй и Сяо, как ты успел верно подметить, первокурсники. Но они, в отличие от некоторых… — Чжунли делает акцент на этом словосочетании, — приходят сюда по собственному желанию.       — Так, а я что, под конвоем пришёл? — хмыкает Тарталья, никак не унимаясь.       — Этого мне уже не знать, но попрошу тебя быть более сдержанным в выражениях, — в его голосе звучит сталь, и Тарталья… тут же затыкается.       Почему-то ему зналось, что этого мужчину явно лучше не стоит выводить из себя.       Сяо бросает на Тарталью подозрительные взгляды, которые тот, впрочем, старательно игнорирует. Так и хочется в один момент взять и показать ему язык, но это вызвало бы как минимум вопросительный взгляд Чжунли. Казавшийся таким привлекательным, этот брюнет теперь начинает выбешивать своими играми в гляделки.       Ещё и материал туго идёт. И дело даже не в подаче Чжунли или фоново раздражающем его Сяо, а в… как оказывается, самом профессоре Чжунли.       По мнению Тартальи он незаконно красив, а ещё из-за его чарующего голоса в мозг не лезет ни одна правильная мысль. Интересно, сколько людей с их потока (если не всего университета) пускают на него слюни? Кольца на руках есть, но безымянный пустует. Или в китайской культуре иначе носят? Разве такой мужчина может ходить в холостяках?..       — Тарталья, — строгий голос словно гром средь ясного неба. — Вы слушаете?       — М… Конечно, — неловкий смешок, — конечно.       — Хорошо. Повторите мою последнюю фразу, — Чжунли складывает руки на груди.       Меж его бровей залегает складка, и Тарталья готов капитулировать с задранными вверх ногами руками.       — Эм… В тридцатых годах… правительство, — он снова (сколько можно-то?!) краснеет, бегая взглядом. — Там оппозиция. И...       — В середине 30-х годов правительства германских государств под давлением Меттерниха усиливают преследование оппозиции, — чеканя каждое слово, говорит Чжунли, не прекращая смотреть прямо на Тарталью. — У меня нет привычки ругать своих студентов, но Чайлд Тарталья… Ты выводишь меня из себя.       К огромному-преогромному стыду Тартальи, его щёки всё ещё пылают огнём. Но только, кажется, не из-за неловкости перед преподавателем, а из-за того, как сильно этот властный голос может… выбить из колеи.       babygirl, 19:33 …       thomatho, 19:34 что там? как факультатив?       babygirl, 19:34 ну. слушай с практической точки зрения — ужасно. я тупее перваков, чжунли на меня заагрился и со мной учится тот чел к которому я пьяным подкатил и разлил на него весь свой сидр       thomatho, 19:35 ГОСПОДИ, МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ :( ты в порядке?       babygirl, 19:35 дослушай. собственно, с другой точки зрения… правда, не знаю, чем именно я оцениваю ситуацию всё прошло лучше некуда       thomatho, 19:36 ????       babygirl, 19:37 как с тобой тяжело. ну. профессор чжунли секси? этого достаточно?       thomatho, 19:37 …. тарталья-       babygirl, 19:38 мне всё равно что ты мне сейчас скажешь о том насколько я ужасный человек!       thomatho, 19:38 я и не собирался       babygirl, 19:39 и ты ЕГО НЕ ВИДЕЛ       thomatho, 19:39 ну так я вообще молчу       babygirl, 19:40 и он вообще ещё очень молод! уверен, ему и тридцати нет       thomatho, 19:40 но он на тебя наругался? и кажется недолюбливает? или я чего-то не понимаю       babygirl, 19:41 ДА, и в этом соль. так же интереснее       thomatho, 19:41 интереснее что       babygirl, 19:42 добиться того, чтобы я ему понравился, тома       thomatho, 19:42 это плохая идея       babygirl, 19:43 а мне вообще похуй       thomatho, 19:43 … валидно       Можно сказать, судьба весьма благосклонна к Тарталье. Сколько бы раз он не попадал в странные ситуации, он редко когда оттуда выходил проигравшим. И даже если такое случалось, у него всегда хватает ума принять поражение во внимание и учиться на своих ошибках.       Не всегда, конечно же. И не всегда Тарталья готов проигрывать.       Поэтому и стал слишком много внимания уделять ненавистной истории и привлекательному преподавателю.       Факультативы-факультативами, и на парах тем более нормально не пообщаешься. И пока всё ещё получаешь неодобрительные взгляды… Действовать прямо крайне тяжело.       Но опять-таки, Тарталья у судьбы любимчик. Поэтому первое, что он слышит от каких-то студенток, как только выходит из аудитории с Томой, чтобы пересидеть окно в столовке, это о том, что Чжунли было видно где-то на заднем дворе у курилки.       — Я скоро буду, — обещает Тарталья ничего не понимающему Томе и убегает туда, куда сказали те девушки.       Шанс, что он там, довольно мал, но всё же есть. Мало какие преподаватели ходят в студентские курилки, а вдруг тот оказался там, чтобы всех разогнать, потому что он приверженец ЗОЖа…       Но мысли тут же рассыпаются стеклянными осколочками, стоит Тарталье увидеть профессора Чжунли, затягивающимся сигаретой.       Студентов рядом, на удивление, нет. То ли Чжунли успел отшить всех фанатов, то ли его настолько боятся… Впрочем, Тарталья никогда высоким уровнем адекватности не отличался.       — Здравствуйте!       Тарталья весело машет, а Чжунли обращает на него внимание и просто кивает ему в ответ. Такая реакция его не устраивает.       — Как дела? — Тарталья опирается бедром на столик в беседке и слегка склоняет голову. — Не знал, что Вы курите.       — Я и не обязан отчитываться, — спокойно отвечает Чжунли, хмыкнув. Тарталья на секунду теряется, но быстро берёт себя в руки.       — Одолжите сигаретку?       Чжунли вопросительно выгибает бровь. После нескольких секунд гляделок он слабо пожимает плечами и достаёт пачку сигарет из пальто, протягивая Тарталье.       Тот берёт одну, на самом деле, ожидавший отказа и теперь слегка паникующий.       — И, ну… Зажигалку.       В глазах Чжунли зажигается веселье, но внешне он никак вида не подаёт. Так же молча он достаёт зажигалку и рукой манит Тарталью ближе к себе. Тот неловко сцепляет сигарету между зубов, придерживая её двумя пальцами, и тянется к зажигалке, находясь в какой опасной близости к Чжунли.       Щёлкает кремень, и язычок пламени мягко лижет край сигареты, подпаливая её. По незнанию Тарталья сразу глубоко затягивается и начинает дико кашлять.       Чжунли не сдерживает улыбки, качает головой и выбрасывает свой окурок, уходя прочь.       Тарталья в одиночку домучивает тлеющую сигарету и думает о том, какой же он всё-таки дурак.