Проблемы учащихся на филологическом факультете

      Это… странно. Ощущать себя одновременно так, будто бы тебя выжали, словно лимон, и при том светиться от счастья.       Встреть он на этих выходных Тому — тот бы непременно поинтересовался, в чём дело. Но одна беда — просто ныть другу о том, что тебе нравится свой профессор, другое дело — рассказывать… такие подробности. Тома такое точно не переживёт.       Поэтому только и оставалось, что тупить в потолок и размышлять, как всё будет дальше.       Ладно, можно откровенно признать — это был лучший секс в его жизни. Не сказать, что у Тартальи было много партнёров, но сравнить есть с кем. И теперь (пропади пропадом эта влюблённость) ему кажется, что лучше быть и не может.       Бывает ли ломка по тому, чтобы тебя называли сукой и мерзостью?       Тарталья зарывается краснеющим лицом в подушку и скулит. Синяки на бёдрах напоминают о себе ноющей болью, и ему хочется просто выйти в окно. Но опускаться до утех плотских просто на воспоминания (пусть и настолько яркие) кажется уж слишком постыдным.       Хотя, если предположить, как он об этом скажет Чжунли, и тот на него посмотрит с этим своим презрением, и…       Тарталья вдруг резко садится на постели, паникуя от осознания. А вдруг это не означало совершенно ничего? То есть… Вроде бы это нормально — секс без обязательств. К тому же они всё ещё профессор и студент друг для друга. Узнай кто — мир не схлопнется, но это точно подпортит репутацию им обоим. Таково уж общество, и плевать, что они оба — взрослые люди.       И это Тарталья может пережить. Если Чжунли вдруг скажет, что Тарталья его совсем не интересует, но они здорово провели время. Чего он точно не выдержит — игнорирование и попыток сделать вид, что ничего не произошло.       И поэтому весь понедельник он сидит как на иголках. В аудиторию входит Чжунли, и Тарталья всё время ищет его взгляда. И совершенно забывает о том, что происходит вокруг.       Невербальные знаки — фича, которыми пользуются и студенты, и ученики. Потому что если словить взгляд преподавателя, то скорее всего он тебя заметит и спросит.       И Тарталья попался.       — Зачитайте, пожалуйста, свой разбор двадцатой статьи, сто тридцатая страница. К какому событию она относится? — спрашивает Чжунли.       Тарталья судорожно листает книгу, понимая, что абсолютно забыл о домашнем задании — вычитке статей из газет и журналов. Он открывает нужную страницу, но быстрым взглядом статью окинуть не может — слишком большая.       — Первое — вариант «А», — неуверенно указывает он практически наугад.       — Почему?       — Потому что… — Тарталья ищет поддержку в чужом взгляде, но видит лишь недовольство.       Чжунли качает головой.       — Снова решили, что учиться не надо? — иронично спрашивает Чжунли, поправляя очки. Он спрашивает кого-то другого, теряя всякий интерес к Тарталье, и тот обиженно поджимает губы.       Другая ситуация, и, быть может, Тарталья не расстраивался бы так сильно. И не стал бы переживать по такой мелочи, ведь профессор прав. Но что, если все его опасения верны?       Пара идёт мучительно долго. Тарталья не смеет отвлекаться на хихиканье с одногруппниками или на телефон, но и материал совершенно не идёт. Он слушает голос Чжунли, но не слышит; пытается получить взгляд в ответ — не получает.       По звонку он выбегает из аудитории подозрительно быстро.       На следующую пару идти не хочется. Вообще ничего сейчас не хочется, если быть предельно честным. Тарталья выходит из университета и заворачивает к курилке, на ходу доставая с кармана пальто пачку сигарет.       — Стой… Да стой же ты! Горе, — Тарталья наконец оборачивается и видит перед собой запыхавшуюся Джинн. — За тобой и не угонишься… Пара через три минуты, ты куда?       — Ты что-то хотела? — проигнорировав вопрос, вяло интересуется Тарталья.       — Да, но не я. Профессор Чжунли попросил тебя зайти к нему после пар. Всё, я пошла, не опаздывай, пожалуйста.       Но Тарталья опаздывает. Более того: не приходит вовсе. И после звонка бежит к Чжунли, надеясь, что у того сейчас окно.       В двери он даже не стучит, врываясь просто так.       Чжунли поднимает голову и недовольно поднимает брови.       — У тебя пара, разве нет? — он складывает руки на груди и окидывает растрёпанного Тарталью взглядом. — Запри дверь.       Тот слушается, щёлкая замком. Он плюхается в привычное кресло напротив, выдыхая протяжное «хух».       — Вы просили зайти.       — После пар, не во время их.       — Я слишком переживал, чтобы ждать так долго.       Кажется, это удивляет Чжунли.       — И почему же?..       — Я, — Тарталья вздыхает и стаскивает с себя пальто, расстегивая первые две пуговицы рубашки — душно. — Вы были слишком строги ко мне. Я подумал, Вы злитесь и больше не хотите меня видеть.       — Хм. Я правда злюсь, — Чжунли копирует его вздох и складывает свои очки в футляр. — Что кое-кто не понял, что секс с преподавателем хорошие оценки не делает.       — Нет! — Тарталья резко выпрямляется и краснеет. — Я правда ни о чём таком не думал! Я просто… Просто забыл.       — И о чём же ты таком думал, что забыл сделать домашнее задание? Что для тебя оказалось важнее?       — Вы.       Чжунли заинтересованно хмыкает, поднимаясь со своего места. Тарталья ловит дежавю, а руки профессора тянутся к своему галстуку, развязывая его.       Тарталья тяжело сглатывает.       — Тогда я быстро научу тебя, как эффективно усваивать материал. Быстро сел на стол, Тарталья.       Тот сразу же выполняет приказ, сползая с кресла. Поясница прогнута, голова опущена, волосы растрёпаны — Тарталья уверен, что выглядит он непрезентабельно.       — Будешь правильно отвечать — позволю тебе кончить, — Чжунли не церемонится и срывает с него рубашку, и пара пуговиц катится по полу.       Он таки связывает кисти рук Тартальи своим галстуком. Достаточно крепко, чтобы тот не мог вырваться, но недостаточно, чтобы это причиняло дискомфорт.       Чжунли поворачивает его лицо на себя за подбородок и целует властно, грубо и до звёздочек перед глазами. Тарталья только приоткрывает рот шире, когда профессор усиливает хватку на его челюсти.       — На твоём язычке бы прекрасно смотрелся мой член, — выдыхает Чжунли ему в губы. — Только для этого он и нужен. Явно не для того, чтобы говорить умные вещи, — он ведёт руками по его талии, вырывая несдержанный вдох. — Ты не забыл, почему ты здесь?       — Я не сделал задание.       — Правильно. Ты думаешь только своей задницей, — явно, чтобы усилить эффект сказанного, Чжунли разводит его ноги и подтягивает на себя, — но не головой.       Тарталья ноет, когда Чжунли стаскивает с него штаны вместе с бельём — снова он позорно раздет и открыт, в отличие от преподавателя. Тот лишь закатывает рукава повыше, и Тарталья хочет заскулить от невыносимого желания коснуться его — не может, кисти связанны.       — Итак, — он выливает на свои пальцы смазку и смотрит куда угодно, но не на Тарталью. — В какой европейской газете впервые опубликовали Декларацию независимости?       Чжунли мягко вводит в него пальцы, а Тарталья перекидывает свои связанные руки ему за шею и тянет к себе ближе.       — Я не помню, — Тарталья жмурится от боли, когда Чжунли ощутимо кусает его за плечо. — Лондон… Что-то из Лондона!       Чжунли добавляет второй палец и поощряюще целует его за ушком.       — Почти.       — Лон… — он давится стоном, но продолжает. — «Хроники Лондона».       Чжунли довольно угукает и оставляет на шее Тартальи темнеющий засос, двигая пальцами активнее. Тот захлёбывается ощущениями и сдавленно хнычет, но пощады не ждёт.       — А теперь назови мне дату.       — Дату?! — Тарталья громко возмущается, на что получает предупреждающий шлепок по бедру. — Я… Я не знаю! Без понятия.       — Год. Ты знаешь, — настаивает Чжунли, поочерёдно нажимая на ещё достаточно свежие синячки на бёдрах и вырывая у того тяжёлые выдохи и дрожь в голосе.       — Как я могу знать, если я не знаю, — продолжает ныть Тарталья, и это, кажется, начинает выводить Чжунли из себя.       — Тебе что, членом все мозги вышибло? — он отстраняет пальцы со звонким звуком, не обращая внимания на расстроенный стон Тартальи. — Посмотри на меня.       Тарталья смаргивает слёзы, прежде чем осоловело посмотреть в глубокие карие глаза. Чжунли смотрит сурово, и от этого по позвоночнику пробегаются мурашки.       — Поднялся и прогнулся. Живо.       Тарталья всхлипывает, исполняя приказ. Он отстраняется от Чжунли и опирается локтями на твёрдый стол, выгибаясь в пояснице.       — Чайлд Тарталья, включи логику. На экзаменах ты тоже будешь думать о чём угодно, но не о предмете? — Чжунли очерчивает ладонью его бёдра и ещё чуть надавливает на поясницу, чтобы Тарталья выгнулся сильнее. — У тебя есть минута, чтобы ответить на вопрос.       Тарталья утыкается лицом в свои руки. Он слышит звук рвущейся упаковки и чувствует, как Чжунли разводит его бёдра в стороны, чтобы упереться членом меж ног.       — Тридцать секунд.       Его бёдра предупреждающе больно сжимают. Тарталья размазывает остатки слёз по лицу, прежде чем слишком радостно выкрикивает.       — В год, когда и представили Декларацию! Т-тысяча семьсот семьдесят шестой.       Чжунли одобрительно гладит его по лопаткам и сгребает отросшие волосы на затылке, сжимая их.       — Можешь, когда хочешь.       Тарталью снова провозит по столу, и нежной кожей груди он царапается о холодный и твёрдый стол. Соски краснеют от такого обращения, а руки начинают чуть натирать, но Чжунли слишком точно и умело рассчитывает толчки, чтобы все мысли из головы действительно вышибало.       Чжунли спрашивает что-то ещё, и Тарталья отвечает как в бреду. Он пачкает какие-то бумаги слезами и слюной, пока его сзади грубо трахают до черноты перед глазами.       Он бы ужасно хотел посмотреть, как член Чжунли входит и выходит из него, но всё, что он сейчас может — это отчаянно скулить и умолять его коснуться.       — Разрешаю кончить, — звучит спасением, и хватает лишь двух движений чужой ладони на его члене, чтобы он кончил, громко всхлипнув и очаровательно сжавшись внутри.       — Какой же ты чувствительный, — шепчет ему на ухо Чжунли, утирая слёзы, сцеловывая влагу со щёк и развязывая его руки. — Отзывчивый. Трахать бы тебя до потери сознания.       И Тарталья улыбается абсолютно очарованно и счастливо, потому что это звучит куда привлекательнее банальных признаний.       Чжунли целует Тарталью в лоб и рыскает по полу, чтобы найти рубашку и накинуть на него.       — Прости. Я зашью, — Чжунли звучит виновато, рассматривая отсутствующие пуговицы. Тарталье почему-то становится от этого очень смешно.       — Так куда лучше, — шутит он, подмигивая. — Но… Я вообще-то пришёл поговорить.       — Тогда я тебя слушаю, — Чжунли поднимает валяющиеся джинсы и протягивает ему, помогая одеться.       — Да я уже понял, — он краснеет слегка, — что переживания были напрасны. Простите. Но… — Тарталья почему-то краснеет ещё гуще. — А я могу зайти завтра после пар?..       Чжунли, хмыкает, качая головой.       — Можешь. Предлагаю встретиться и куда-нибудь сходить. Что думаешь? — он заправляет рыжую прядку ему за ушко и гладит по щеке.       Тарталья расплывается во влюблённой улыбке.       — Я только за.