Проблемы учащихся на филологическом факультете

      — Сто первая страница. «Христианство или Европа» — довольно скандальная статья, которую опубликовали лишь спустя полвека после смерти Новалиса, — Чжунли перелистывает пару страниц и что-то выделяет у себя карандашом. — Её социально-политический настрой определялся разочарованием во Французской революции, в её методах, её итогах.       Тарталья, кажется, практически заглядывает в рот преподавателю, вещавшему материал.       Окей, за эти два месяца он действительно хорошо подтянул предмет. И с помощью факультативов, и с помощью посещения пар. Джинн теперь издевалась над ним, в шутку называя «любимчиком историка», и хоть это не было правдой… Тарталье хотелось, чтобы это было так.       — С комплексом подобных религиозных идей и мотивов связаны его «Гимны ночи» и «Духовные песни». Мы как-то обсуждали это на литературе, — подняв руку, дополняет Тарталья.       Во взгляде Чжунли проскальзывает что-то такое, что вызывает у Тартальи щенячий восторг.       — Верно, — кивает он, возвращаясь к теме.       От простого «верно» у Тартальи настроение поднимается заоблачно. Похвала, пусть и настолько незначительная, греет душу. И, кажется, он выглядит настолько довольным, что на него уже косо поглядывает Джинн.       Чжунли до беспредела строгий. Если ему что-то не нравится, ему необязательно даже упоминать об этом — недовольство во взгляде скажет всё само за себя. Дисциплина и уважение — главные составные всех его пар. Не поддерживаешь такую политику — можешь смело выйти за дверь. Тарталья бы пошутил, что ему стоит идти директором школы в проблемные классы, но, чует, такая шутка профессору не понравится.       И всё же он слишком красив.       И в своих мимолётных жестах поправления очков или галстука, и в своём исключительно строгом стиле одежды, и в своём стальном голосе и взгляде, не терпящих возражений.       Тарталья впервые чувствовал перед кем-то такое благоговение и трепет.       Но… Профессор Чжунли отличается от самого Чжунли. Самую малость, но эта разница заметна.       Тарталья упивается тем, как меняется его лицо, когда он на факультативах отходит от темы и рассказывает что-то интересное. Удивительно, но его оказалось довольно просто заболтать: попроси чашечку чая, и Чжунли пятнадцать минут будет с ним копошиться, рассказывая, где и как достал эти «исключительно прекрасные чайные листы».       — Эти мне привезла моя давняя подруга, из Индии. Я не фанат фруктовых ноток в чае, но не мог ведь я отказаться от подарка? Поэтому давайте, пейте… Только не давайте ей знать, что я пою её чудесным чаем своих бедных студентов, — улыбался он, и Тарталье даже не хотелось больше дать Сяо подзатыльник или отвлечься на телефон.       То, что он попал, он уже понял. Но что с этим делать — неясно.       Тарталья пользуется популярностью и из-за своей приятной яркой внешности, и из-за характера. Как оказалось — характер Чжунли пришёлся не по душе, раз он прямо в первую встречу высказал желание его перевоспитать (зачёркнуто несколько раз: Тарталья никогда не был против). Внешность же… Как ни крути, но существуют правила приличия, пусть как такового дресс-кода у них в университете нет. Так что… чуть более обтягивающие бёдра джинсы и милые побрякушки стали ему друзьями номер один.       Не то чтобы Чжунли сильно обращал на них внимание. Но и от мимолётного взгляда или слабой улыбки уголком губ Тарталье хотелось закричать.       — Здравствуйте, — Тарталья приветливо машет Ганьюй и (не так приветливо) Сяо. — Как дела?       — Отлично, — Ганьюй смущённо складывает руки на коленках. — Что-то Чжунли нет. Не в его духе.       — Только без двух минут, — отвечает Тарталья, бросив взгляд на часы. — Он никогда не опаздывает.       И он прав. Потому что Чжунли ожидаемо приходит вовремя.       — Как хорошо, что уже выходные, — вздыхает он, присаживаясь на своё место. — Совсем я расклеился.       — Мы тоже устали, — невольно копирует вздох Ганьюй, поджимая губы. — Это ещё потому, что Вы с нами время проводите. Если бы не мы, то у Вас было бы больше свободного времени.       — Это моя работа, — Чжунли добродушно хмыкает. — И всё равно, думаю, наши занятия пора заканчивать.       Сердце Тартальи пропускает удар.       — Да? — выходит слишком надрывно, и он прокашливается, делая вид, что всё в порядке. — Разве мы уже достаточно… Умные, что ли? — неуверенно продолжает он.       — К сожалению или к счастью, да. Не уверен, что я могу дать вам больше. С остальным вы прекрасно справитесь и по программе, — он снимает очки, чтобы протереть их тряпочкой. — Да и всё равно в последнее время мы с вами только то и делаем, что чаи гоняем. Мне хоть и нравится вам что-то рассказывать, но от этого пользы мало.       Тарталья опускает голову, внезапно чувствуя себя очень… Грустно, тоскливо? Потому что эти факультативы — единственное место, где они могут пообщаться чуть выехав за рамки преподаватель-студент.       И поэтому когда факультатив подходит к концу, Тарталья не спешит собраться и уйти, а медлит, дожидаясь, пока уйдут Сяо с Ганьюй.       — Хорошо, что ты остался, Тарталья, — говорит Чжунли, копошась в бумагах. — Ты и в самом деле перекрыл все свои пропуски. Осталась практика, и я думаю вас всех отвести в один замечательный музей — вам точно там понравится, ручаюсь. Но у меня есть предложение…       — Да? — глупо надеяться на что-то, глупо, очень глупо, но…       — Я хочу попросить тебя выступить там, так сказать, в качестве гида. Я тебе скину сайт музея, где ты ознакомишься с тем, что там выставляют. Суть в том, что ты якобы займёшь моё место, — он задумчиво чешет подбородок. — Твои знания абсолютно перекроют всё, что там есть. Справишься — идеальный балл у тебя в кармане. Если, конечно же, будет всё такая же стопроцентная посещаемость.       Пусть это не совсем то, что желал услышать Тарталья, он воодушевлённо кивает. Если это означает получить похвалу от любимого преподавателя, значит он постарается на все сто десять процентов.       — Хорошо! Я буду рад принять участие. Но… очень жаль, что факультативов больше не будет, — честно признаётся он. — А никак?..       — Что же… Обсудим это после музея, договорились? Я подумаю, что можно с этим сделать.       Ответ полностью устраивает Тарталью, поэтому он напоследок блещет сияющей улыбкой и убегает из аудитории.       — Папский церемониймейстер заявил же, что подобная картина годится для таверн и баров, а не для священной часовни. Микеланджело же… в отместку взял и изобразил его на этой картине, — Тарталья указывает на правый нижний угол копии, показывая всем нагого мужчину с ослиными ушами, обвитого змеями. — Бьяджо, естественно, возмутился, но понтифик отклонил его… протест, шутливо ответив, что его юрисдикция не распространяется на ад. Позже церковь решила, что всё же не следует в священных местах в неглиже появляться, поэтому Даниеле да Вольтерра, ученик Микеланджело, дорисовал всем набедренные повязки. Художник, узнав об этом, просил передать папе, что «удалить наготу легко. Пусть он мир приведёт в пристойный вид».       Тарталья отходит, чтобы все желающие могли более внимательно рассмотреть одну из частей копии фрески.       Быть гидом… оказалось не так страшно и ужасно, как Тарталья себе думал. Скорее весьма волнительно, и предвкушение этой поездки скреблось под кожей всю неделю. Стоило ему только представить довольный, гордый взгляд профессора Чжунли, и внутри всё переворачивалось. Пусть он и не мог ответить на все вопросы группы, потому что всё ещё оставался обычным студентом, Чжунли приходил ему на помощь в любой момент и… смотрел именно так, как представлялось Тарталье.       От этого хочется закричать в подушку, как влюблённый школьник.       Группа расползлась по всему музею. Профессор дал им всем ещё час, а потом всем стоило собраться на выходе. Тарталья же, улыбаясь шире некуда, подошёл к Чжунли.       — Ну как я? Закрыл все долги? — он хихикает, медленным шагом семеня за Чжунли. Тот внезапно останавливается у поворота коридора и поворачивается на него.       — Да, Тарталья, — он улыбается в ответ и чуть склоняет голову к нему. — Ты молодец. Горжусь тобой и твоими успехами.       Тарталья думает, что сейчас либо лопнет от избытка эмоций, либо умрёт. Но отходить в мир иной ещё рано, хоть и очень хочется. Особенно когда он отвлекается на стоящую перед ними расписную вазу, а на его талию ложится большая тёплая ладонь.       — Во вторник, — привычно спокойно и размеренно говорит Чжунли, пока Тарталья внутри исходит фейерверками, — зайдёшь после пар ко мне. У меня будет окно, а у тебя, кажется, их только две? Разберёмся с этими факультативами и я выпишу тебе, что практика отработана.       — Д-да, — запинается он, и рука Чжунли внезапно исчезает. Это в какой-то мере расстраивает, и Тарталья, до ужаса смущённый, отводит взгляд, пытаясь подавить тупейшую улыбку. Фантомное тепло на боку отдаёт мурашками по позвоночнику. — Спасибо.       — Не потеряйся, — кивает напоследок Чжунли, уходя прочь.       Следующая неделя наступает незаметно.       Тарталья всё же не идёт в понедельник на физру, пусть и в университет пришёл. Погода дождливая, мокрая; не способствует желанию бегать по спортзалу и заниматься чем-то.       Он звонко зевает и достаёт с кармана пачку сигарет. Кутается в своё пальто — прохладно, всё же, и щёлкает зажигалкой, подкуривая.       — Мёрзнешь?       Тарталья дёргается от внезапно раздавшегося голоса и чуть не роняет сигарету. Он неловко хихикает, затягиваясь и кивая Чжунли.       — Ага. Погодка — трешак.       — У природы нет плохой погоды, — замечает Чжунли, подходя ближе. — А вот курить — вредно. Поделишься? — он улыбается, вызывая у Тартальи мурашки и глупое выражение лица.       — Ага. За мной был должок, — хмыкает он, уже собираясь достать пачку. Он копается в карманах, держа сигарету во рту.       Но Чжунли внезапно вынимает её меж губ Тартальи и затягивается ею. Опешивший Тарталья так и застывает с пачкой в руке, во все глаза пялясь на то, как Чжунли выдыхает сизый дым. И как губы Чжунли обхватывают то место сигареты, где только что были его собственные.       Щёки краснеют, но даже не от холода.       — Благодарю, — он протягивает сигарету ему назад, но не в руки, а останавливая около лица. Тарталье ничего не остаётся, как забрать её, прикусив зубами. — Не замерзай. Кофе тебе купить, чтоб согрелся?       — Нет, спасибо, — Тарталья даже не сразу отвечает. Пепел падает прямо ему на пальто, но он даже не замечает этого.       — Хорошо, — профессор уходит, а Тарталье хочется завыть.       thomatho, 09:13 чего ты не на физре       babygirl, 09:45 единственный прогул за эти три месяца, имею право есть проблема поважнее       thomatho, 09:45 это ещё что       babygirl, 09:46 кажется он флиртует со мной       thomatho, 09:47 кто? профессор?       babygirl, 09:48 именно       thomatho, 09:49 а ты не выдаёшь желаемое за действительное?       babygirl, 09:50 спасибо!!! нет, я не думаю всё же ему только двадцать пять сука, я смотрю на него и хочу чтобы он стащил с себя этот свой галстук и связал мне им руки       thomatho, 09:51 ТАРТАЛЬЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ДАВАЙ БЕЗ ПОДРОБНОСТЕЙ.       babygirl, 09:52 я молчу       thomatho, 09:52 что будешь делать?       babygirl, 09:53 идти напролом       thomatho, 09:53 о боги. спасите и сохраните       babygirl, 09:54 богам места здесь нет. ето ад на земле, тома       Тарталья судорожно выдыхает, стоя под кабинетом профессора. Ловится небольшое дежавю: ещё пару месяцев назад он стоял здесь, точно так же откровенно паникуя.       Он поправляет чокер на шее, который теперь кажется удушающим. Тарталья выдыхает-вдыхает ещё дважды, прежде чем постучать и толкнуть дверь.       Чжунли привычно сидит за столом, перебирая документы. Он поднимает голову и поджимает губы в улыбке, кивая ему.       — Здравствуйте, — Тарталья собирает в кулак всё свое обаяние и вальяжно опускается в кресло напротив, закидывая ногу на ногу. — Вот, принёс Ваши материалы с факультативов. Нигде ни листочка не потерял, честно, — говорит он, протягивая ему папку и не без довольства подмечая, как взгляд Чжунли задерживается на ремешках, обтягивающих его бёдра и грудь.       — Благодарю, — сдержанно кивает он, забирая папку и без интереса перелистывая пару страниц, будто бы на автомате. — Итак, что будем делать?       — В смысле? — Тарталья хихикает, заправляя кудрявые волосы за ухо.       — В прямом. Что будем делать с факультативами? Единственное, что я могу тебе предложить — договориться с деканатом, чтобы тебе позволили посещать пары старших курсов, если они будут вписываться в твоё расписание.       — М… Грустно, — он очаровательно дует губы, задумавшись. — Можно попробовать, — Тарталья склоняет голову вбок, не прерывая зрительного контакта. — А Вам разве не трудно? Ну, учить очередного нерадивого студента.       Он затылком ощущает, насколько густое повисшее между ними напряжение.       — Это моя работа, — коротко отвечает Чжунли, но Тарталья эту игру не собирается проигрывать.       — Вы хорошо справляетесь.       — Думаю, это не в твоей компетенции — оценивать меня.       — Да? — Тарталья опасно блещет глазами и меняет положение ног, закидывая теперь другую. — А что тогда в моей компетенции?       Чжунли внезапно поднимается со своего кресла, и сердце Тартальи пропускает удар. Он возвышается над ним, чтобы затем поставить руки по обе стороны от Тартальи и наклониться ниже к его уху.       Тарталья инстинктивно вжимается в кресло и чувствует, как холодеют кончики его собственных пальцев.       — В твоей компетенции — заткнуться и слушать то, что тебе говорят умные люди, — полушёпотом говорит Чжунли, и Тарталья весь исходит мурашками. Заметив это, профессор насмешливо фыркает. — Тебе нравится, когда с тобой так обращаются? Серьёзно? Ты шлюха, Тарталья. Пытаешься соблазнить меня? Грязный и похотливый щенок.       Язык Чжунли касается его ушной раковины, и ко своему огромному стыду из Тартальи вырывается тихий стон.       Щёки и уши пылают огнём, но он храбрится. И ещё чувствует себя слишком пристыженно и возбуждённо, чтобы открывать рот и возмущаться.       Господи, как же стыдно признавать, что это именно то, чего ему хотелось.       — Тарталья, — рокочет Чжунли у него над ухом, оставляя несколько влажных поцелуев ближе к шее. — Скажи что-нибудь, малыш, — говорит он шёпотом, но уже мягче.       — Простите, — из Тартальи вырывается писк. — А Вы можете… Меня поцеловать?..       В глазах Чжунли загорается довольство, и Тарталья бы душу продал, лишь бы видеть это чаще.       — Могу, — снисходительно звучит он.       Чжунли сгребает Тарталью, запуская руку ему в волосы и сжимая, целуя в губы несдержанно и резко, будто копил это в себе уже очень давно. Тарталья дрожащими руками обхватывает чужие предплечья и отвечает, расплавляясь под его горячим языком и острыми клыками, оттягивающими кожу.       — Давай немного поменяемся местами, — лукаво произносит Чжунли и одним рывком поднимает Тарталью, чтобы самому сесть в кресло.       Он хлопает по своим коленям в приглашающем жесте, и Тарталья, всё ещё весь дрожа, садится на него сверху.       — Смышлёный мальчик, — Чжунли обхватывает его за бёдра и щёлкает пряжкой портупеи. — Всегда бы тебе быть таким.       — Я всегда такой, — слабо сопротивляется Тарталья, сжимая кисти рук на его плечах и слегка нависая сверху. Это никакого преимущества ему не дает: даже смотря на него снизу вверх, Чжунли ставил его на место одним только взглядом.       — Правда? — Чжунли не спеша выправляет его рубашку из штанов, запускает руки под ткань и заставляет невольно прогнуться в пояснице, прильнув грудью ближе к его лицу. — Я так не думаю. Ты всё время их носишь или только передо мной? — он оттягивает ремень на груди Тартальи и отпускает, вызывая «ой» у него. Чжунли через рубашку оставляет укус там же, оставляя слегка влажное пятно.       — Я редко их ношу, — отвечает Тарталья, ощущая, как хватка на его бёдрах усиливается.       — Только тогда, когда хочешь поскакать на чьем-нибудь члене? — Чжунли опускает одну ладонь ему на зад и сжимает половинки, ощутимо раздвигая их. Тарталья не удерживается от звука, больше похожего на скулёж. — Сучка в течке.       Тарталье впору возмутиться на эти слова, обидеться, психануть — но он не может. Потому что на штанах собирается влажное пятно и уши багровеют от слов Чжунли.       — Чжунли…       — Я всё ещё твой профессор, — строго произносит он, оставляя звучный шлепок на его бедре. — Обращайся должным образом, щенок.       — П-простите, профессор, — выдавливает он, тяжело сглатывая. — Мы можем… Сменить позу? — неловко предлагает Тарталья, цепляясь взглядом за галстук Чжунли. Попросить или…       — Устал? — хмыкает Чжунли, поднимая Тарталью с себя (явно аккуратнее, чем ему хотелось) и сразу толкая ближе к столу.       Тарталья садится на край и разводит ноги, чтобы между них остановился Чжунли.       — Я ещё ничего не сказал, а ты уже ноги разводишь.       — Я просто…       — Ты просто закрой свой грязный рот и слушай, что говорю я, — Чжунли поддевает пальцем ленту кожаного чокера Тартальи и слегка тянет на себя. — Понятно?       — Да, — отупевши мычит тот.       — Я спрашиваю. Понятно?       — Д-да, профессор Чжунли.       — Молодчинка.       Тарталья жадно хватает ртом воздух, когда Чжунли отпускает чокер, но продохнуть ему не дают — сразу же грубо и мокро целуют, прижимая к себе за талию.       — Пожалуйста, — против воли вырывается у Тартальи, когда Чжунли стаскивает с него рубашку и ремни, царапая чувствительную и покрасневшую грудь.       — «Пожалуйста» что? — Чжунли снова запускает руку в его волосы, ощутимо сжимая и поворачивая голову в бок, открывая доступ к шее.       — Пожалуйста… Я… — у Тартальи воздух из лёгких вышибает, когда Чжунли больно кусает его за шею и зализывает укусы, переходя на плечи. — Я хочу, чтобы вы связали меня своим галстуком.       Чжунли на секунду останавливается от растерзания его шеи, и хмыкает куда-то ему в ключицу.       — А ты, небось, не впервые об этом думаешь, раз просишь? — он отстраняется, хватая Тарталью за подбородок и поворачивая на себя. Тот слабо кивает и прячет взгляд. — А ты заслужил?       — Наверное… — скулит Тарталья, возбуждённый до предела. Он ёрзает на столе и обхватывает ногами Чжунли сильнее, чтобы создать хотя бы какое-то трение, но его грубо останавливают.       — Паршивец, — Чжунли цокает языком и качает головой. — Над твоим поведением ещё работать и работать. Не заслужил, Чайлд Тарталья.       Чжунли не спеша стаскивает с него штаны, надевает обратно набедренный ремешок и разводит его ноги ещё шире.       Тарталья протяжно стонет, запрокинув голову, когда Чжунли тянет назад на себя, прижимая ближе. Дышится совсем тяжело, и, кажется, совсем немного, и он…       — Я разрешал? — строго спрашивает Чжунли, вырывая Тарталью из неги.       — М-м, — отрицательно машет головой он, краснея по новой. — А Вы… разденетесь?       Чжунли щёлкает резинкой его белья, оставляя на бедре розовый след. Он наклоняется к Тарталье ближе и мажет поцелуем по ушку.       — Нет. Такая шлюха, как ты, не должна видеть меня. Ты заслужил только на мой член, — шепчет он, и Тарталья почти сходит с ума.       Чжунли всё же избавляется и от его белья, и Тарталья остаётся сидеть на столе у профессора полностью голым, в отличие от полностью одетого Чжунли. Тот отвлекается на секунду, роясь в одном из ящиков стола, и… Тарталья не хочет знать, откуда у него здесь смазка и презервативы.       — Я знаю, что ты думаешь, — он тихо смеётся и оставляет совсем мягкий поцелуй на губах Тартальи в противовес всему происходящему. — Но это было только для тебя. Хотелось, чтобы ты поскорее сам ко мне пришёл.       Тарталья смущается и прячет своё лицо в рубашке Чжунли. Тот закидывает одну его ногу себе на талию, чтобы было удобнее, и аккуратно вводит в него пальцы.       — Тарталья, — практически рычит он, и тот не знает, куда себя деть от избытка эмоций. Внутри него находятся длинные пальцы его профессора, и то, как он произносит его имя… Тарталья мог бы кончить только от этого, но у него пока ещё достаточно самообладания. — Такой растянутый. И сколько человек тебя уже успели трахнуть, прежде чем ты осмелился пойти скулить ко мне?       — Я не… — он протяжно выдыхает, дёргаясь и закатывая глаза — Чжунли вводит пальцы достаточно правильно и глубоко, чтобы коснуться простаты. — Никто. Профессор, никто, это…       — Сам развлекался? — Чжунли добавляет третий палец и совсем не щадит Тарталью, протяжно угукнувшего на вопрос. Двигает рукой быстро, и смазка меж его бёдер пошло хлюпает. — Наверное, думал о том, как я буду тебя брать? Ты шлюха, Чайлд Тарталья.       Он не может ни отрицательно промычать, ни кивнуть головой. Стыд опаляет лицо и грудь так же ярко, как и возбуждение. Ресницы дрожат — от желанного оргазма его отделяет всего пару движений руки.       Чжунли убирает пальцы так же быстро, как и они в нём двигались. Почти достигший звёздочек перед глазами Тарталья разочарованно стонет, но затыкается, когда Чжунли расстегивает свою ширинку.       — Не тяни, — указывает он, когда Тарталья подрагивающими пальцами пытается открыть упаковку и раскатать презерватив по члену Чжунли.       Это всё кажется сном. Отвратительно грязным, пошлым и сладким сном. Таким, что даже фантазиям Тартальи бы смелости не хватило.       Но Чжунли здесь, и он сжимает бёдра Тартальи до синяков, входя в него. Тарталью провозит по столу вперёд, когда Чжунли входит до упора, и судя по звуку — они роняют что-то с другого конца стола.       — Я не закрыл двери, — шепчет Чжунли, но Тарталья судорожно обхватывает его шею и прижимается к нему, слепо ища губы.       — Нет-нет-нет, — так же шёпотом отвечает он, сжимаясь на члене и жмуря слезящиеся глаза. — Не уходите. П-пожалуйста, — и целует его, мешая в поцелуе слёзы и слюну.       Тарталья стонет в поцелуй, когда Чжунли начинает в нём двигаться, но рук не разнимает и всё так же держится за него так, будто бы профессор действительно может запросто уйти. Он выгибается и слёзно молит ускориться, и Чжунли выполняет, обхватывая его истекающий член ладонью.       — Стойте, — судорожно просит он. — Я хочу… Без рук, — Тарталья утыкается лбом в его плечо, и Чжунли отнимает руку, вместо этого поддевая пальцы под чокер.       — Мерзость, — Чжунли тяжело дышит ему на ухо и, кажется, еле сдерживает себя от стонов. — Ты бы видел себя. Грязный и отвратительный.       — Да, — всхлипывает Тарталья, когда Чжунли оттаскивает чокер назад, сжимая ему горло, но недостаточно, чтобы это вызвало трудности с дыханием. — Прошу…       Чжунли царапает его бедро, замедляя темп и теперь вколачиваясь медленно, но глубоко, чтобы Тарталья каждый раз проезжался по столу и ныл сильнее.       — Разрешаю кончить для меня, — говорит ему Чжунли, и это словно приказ для Тартальи. Подтверждение всех грязных слов. Собачья команда.       Он кончает, задыхаясь и пытаясь выкрикнуть имя Чжунли. Тот глухо мычит ему в шею от давления внутри и изливается за ним, сразу сгребая Тарталью в охапку в свои объятия.       Они находятся в таком положении ещё минуту, пока Тарталье не становится неловко, что в нём всё ещё находится член Чжунли.       — Эй, — он мягко толкает его коленкой в бок, за что получает туда поцелуй. Это тут же его смущает, но он продолжает. — Немного… неудобно.       — Всё в порядке? — интересуется Чжунли, любовно зачесывая мокрую чёлку Тартальи назад. Он всё же слушается и приводит себя в порядок, застёгивая штаны, и затем собирает вещи Тартальи с пола.       — Более чем, — он вытирает остатки своей спермы у себя с живота предложенными влажными салфетками. — А вот за галстук обидно, — хихикает он, надевая свою рубашку, но не очень-то спеша одеваться.       — В следующий раз я могу быть нежнее, — Чжунли проводит ладонью по бёдрам, которые уже начали синеть от следов пальцев.       — А этого я не просил, — замечает Тарталья, спрыгивая со стола и всё же надевая штаны. — Это намёк на повторение?       — Это вполне прямое заявление, — Чжунли улыбается, сладывая руки на груди. Тарталья отзеркаливает его жест.       — Если в этом будет принимать участие Ваш галстук — я согласен.       — Ты здесь только ради него, а не ради меня? — притворно расстраивается Чжунли, хватаясь за сердце.       Тарталья решает пошалить и попытаться смутить профессора. Он подходит ближе и игриво оглаживает его по шее, якобы поправляя этот злосчастный галстук.       — Мне твой член больше понравился.       — А мне больше понравилось, как ты плачешь, — скалится Чжунли и оставляет на губах Тартальи практически целомудренный поцелуй.       Один-ноль в пользу профессора, потому что у Тартальи позорно краснеют уши.       Или же счёт всё-таки другой?..