на завтрак - ты

      Быть ребенком всегда сложно, что бы другие ни думали. Особенно — в ныне существующем мире, где человеческое дитя — всего лишь будущий корм, чья кровь ещё чиста и достаточно быстро восстанавливается за счёт тела, неизношенного работой. И всё бы ничего, но Нестор не подходил ни одной ферме или приюту. Болезнь, из-за которой мальчик мог умереть от простой ранки, дала знать о себе ещё при рождении, когда его обследовали, а в четыре года — окончательно подтвердилась. Родителям сразу же сообщили об этом. Впавшую в истерику мать почему-то пожалели и ребёнка не убили, а просто вышвырнули за ворота фермы. Содержать его уже не было смысла, а родители не слишком-то и защищали своё чадо. Но он точно помнил, что крови у его семьи стали брать больше, хотя саму семью не помнил вообще. Каждому из людей, которые не относились к особому классу, был приложен «кровавый налог» — два раза в неделю собирали необходимое количество крови исходя из разных биологических параметров: веса и роста. Возраст часто играл большую роль. И люди, согласившиеся заиметь дитя, отдавали чуть больше крови, чем бездетные.       Своеобразная цена на различные подачки, ведь пары с детьми требовали более качественного, следовательно, и дорогого ухода. Больше всего его гложило чувство вины за смерть родителей. Ведь, скорее всего, их, как неспособных воспроизвести и предоставить полноценный корм, просто иссушили. Бракованный продукт никого не заинтересует. А люди на фермах не только служили пожизненными донорами, а также у особо предприимчивых хозяев размножались, словно племенной скот. Целью ставилось выращивание потомства с чистой кровью и геномом.       По умолчанию мальчишка должен был тихонько умереть где-нибудь от голода и холода, либо изойти кровью при первой же серьёзной царапине.       Однако Нестор не только не умер, но и умудрился сохранить себя в целости и относительной сохранности. И даже сейчас, спустя семь лет бродяжничества, потеряв воспоминания, родных, он скитался по незнакомым улицам в обносках с изорванной игрушкой — милым кроликом, что когда-то был белым, а теперь уже давно приобрёл землистый оттенок. Обычно дети дают игрушкам имена, но Нестор, не привыкший к разговорам, оставил эту затею. Сперва его приютила милая женщина, но, как и всё, постепенно стирается в его сознании. Единственное, что он помнил — нигде ему не было особого места, он и не привыкал к теплу. Бездомных не считали даже за животных, и любой мог убить их, даже точно такой же бродяга. Вампиры же, конечно, предпочитали не марать руки об эту грязь и обходили их стороной. А ребёнка всегда можно было сдать за дополнительную порцию пакетированных витамин. Это жестокий мир, и Нестор смог его одолеть, так и не сдав ни одной капли крови. Сегодня он оказался не готов к появлению двух огромных псин, подозрительно-плотоядно принюхивающихся к нему издалека. Собак он любил, и у него даже была парочка знакомых, которая согревала его и одного юношу тёмными ночами, но сейчас он каждой жилкой ощущал страх. Бежал он быстро, петляя, как русак , которых иногда видел, проносящимися через мусорки и пустыри. От псин он оторвался, путая следы, как всё тот же зайчишка, но, падая во время бега, умудрился поранить колени, а это уже не предвещало ничего хорошего. Старые улицы с полуразрушенными домами, тишина, прерываемая лаем собак, кровоточащая рана на разбитой коленке, капающие с пушистых ресниц, обрамляющих измученные, не по-детски усталые глаза, слёзы, которые так же, как и кровь, не получалось остановить — всё смешалось воедино и наводило панику. Нестор знал, что если не возьмёт себя в руки и не прекратит, то его найдут вампиры. Знал, что даже если люди его сейчас и увидят, то никто не поможет. Им это абсолютно не нужно. Что им до какого-то бесхозного бродяжки? От бессилия дрожали руки, из горла вырывались прерывистые всхлипы.       — Пожалуйста, х-хв-ватит, — кролик так же был весь перепачкан в алой жидкости, но даже так Нес не бросал его. Единственный друг-игрушка. Но только он хоть как-то помогал ему. Пусть не физически, но духовно поддерживал одним лишь своим присутствием. С ним было не страшно спать в темноте на улице и никогда не позволял ощущать себя одиноким. Но у кого ребёнок просил помощи? Собаки были голодны и не понимали страха смерти, который следовал за Нестором Май по пятам. Он родился в последнем месяце весны, и сейчас, дрожа от недостатка кислорода, вспомнил свою фамилию. А кому дают вообще имена?

***

      Жажда, как болезнь, поражала все органы и, сколько бы воды он ни пил, не проходила. Внутри всё горело огнём, и хотелось только пить и пить. Язык сухой — кажется, в Сахаре больше влаги. В целом он привык к этому вечному чувству, однако сейчас остро ощущал, как смерть распахивает свои руки, протягивая их для объятий. Полли знал, что скоро умрёт, но это чувство длилось уже лет двадцать. Никто не мог прожить без еды долго, а без воды люди и вовсе умирали через пару дней. Вампиры несильно отличались: после нескольких месяцев голодовки высохнуть — совсем не проблема. Но вампиров, что выбирали вынужденную голодовку или вегетарианство… почти не было. Кровь животных никогда не могла заменить человеческую, и пить всё равно хотелось. Ещё у животных был специфический вкус, и лишь редкие гурманы предпочитали кровь свиней или лошадей для того, чтобы разнообразить свой ежедневный рацион и не более. А вот именно вечная жажда действительно превращала их в монстров, которыми двигают только инстинкты. О таких наполнены книги и сказки, голодание в целом было даже слегка запрещено законом, ведь, как бы то ни было, люди были важным ресурсом для великой вампирской общины столицы Эдем — первого города, который до сих пор сохранял главные законы Прародителей.       Эйполлир Чарльз Адель снимал хлипкую квартирку в захудалом уголке города за копейки, и дело даже не в нехватке денег, а в том, что навязало общество. Дёрт — своеобразное гетто, окружённое стеной от элитных районов. Чтобы выйти отсюда, нужно иметь пропуск или особые черты вампиров. Устоявшаяся система бесила Полли и вызывала патологическое отторжение. Почему людям не давать что-то в обмен на кровь? Он не имел в виду еду, которую они и так добросовестно отрабатывали, а что-то большее? Но так не бывает: муравьёв же не приравнивают к вампирам, и Адель всё больше начинал ненавидеть себя и весь свой род. Проще было умереть: тогда хоть на одного гада станет меньше. Убивать себя он боялся, поэтому так и вёл ничтожный образ жизни, привыкая к вегетарианству и вечному голоду. С отцом он оборвал все связи, хотя тот тихо наблюдал издалека за своим сыном, зная, что тот совершит много дел в будущем и прошлом. Адель-старший всегда подчёркивал свою любовь к единственному ребёнку и был готов положить весь мир к его ногами. Только Полли не нуждался в этом и жил подчёркнуто скромно и совершенно одиноко, почти никогда не пользуясь картой отца, хотя выкинуть её сил тоже не было.       В настоящее время он работал в магазине, не боясь испачкать руки в грязи. Его тонкие пальцы были в маленьких ссадинах, под ногтями скопилась грязь, которую он тщательно вычищал каждый вечер и старался работать в перчатках, за что заслужил презрительный взгляд Грега — своего напарника: люди не работают в перчатках. Иногда он мог равнозначно и за кассой смену отстоять, и ящики таскать, заменяя грузчиков и радуя хозяина универсальной и весьма дешёвой рабочей силой. Звёзд он с неба не срывал, но на жизнь хватало. Хватило бы и на многое другое, в том числе и на хорошее питание, ведь кровь стоила копейки… Особенно — не самая качественная. Иногда Полли уговаривал себя выпить хоть глоток, чтобы не озвереть в край. Это была вынужденная мера, иначе он просто сошёл бы с ума, превратившись в нулевого и убивая людей направо и налево, пока его самого не обнулили бы правоохранительные органы.       Идя с очередной смены, Полли уже заранее мечтал о горячей ванне — такой, чтобы кожу сожгло, точно в огне. Он скрипел зубами, на ходу подбирая и завязывая свои длинные белые волосы. Воздержание, определённо, было ему не на пользу. Он больше походил на мёртвого человека, чем на благородного вампира, принадлежащего к одному из самых древнейших и знатных родов. Периодически просыпающаяся с новой силой неискоренимая жажда вынуждала Полли наказывать своё тело кипятком. И лучше всего это выходило делать в душе, чтобы ни миллиметра тела проклятого зверя, коим он себя считал, не спаслось от наказания. Цвет глаз был практически голубым, что говорило о его слишком долгом воздержании, но даже так фиолетовый крепко задержался в прожилках, и, стоило ему поднять свои светлые ресницы, как многие замечали мутацию его цвета глаз. Если бы он хорошенько поел, подстриг сечённые кончики и помазал губы маслом, то даже без красивой одежды уже выглядел как благородный вампир. Люди чаще имели чуть смуглый цвет кожи, тёмные волосы и очень редко — светлые. Такая белая кожа была либо у вампиров, либо у людей на грани смерти, и, учитывая, где сейчас находился Полли, все считали его ходячим мертвецом, что было абсолютной правдой со всех фронтов.       Дорога казалась бесконечной, хоть и передвигался он достаточно быстро. Торопясь поскорее проскочить отвратно выглядящие и точно так же воняющие мусорные контейнеры, Полли неожиданно замер, словно наткнулся на невидимую стену. Ломая все преграды, круша ещё теплившуюся секунду назад силу воли и буквально сбивая с ног, в горло врезался запах… Нет, не так. ЗАПАХ!!! Он будоражил желудок и заставлял слюнные железы работать в утроенном режиме, едва ли не капая излишками секрета на асфальт. Что за пир посреди помойки… Он ускорил шаг, а вскоре уже бежал оттуда, сломя голову… Его диета могла подвергнуться внезапному срыву, и этого он не мог допустить. Но затем развернулся и побежал в обратную сторону, думая о том, какой же он дурак всё-таки. Вероятно, кому-то нужна помощь, а он сбежал, как последний трус: он не хотел походить на всех знакомых ему людей, а вампиров — тем более. Помочь истекающему кровью человеку сейчас казалось до боли правильным. Может, это чуть сгладит его вину и злость, которую он испытывал по отношению к себе каждый прожитый лишний час. Ведь он — единственный, кто сможет сдержаться в подобной ситуации. Точно сможет. Полли обещает себе, что не укусит того, даже несмотря на то, что приходилось несколько раз глотнуть слюну и кусать себя за внутреннюю часть щеки.

Аромат был волшебным. Тягучий, мягкий, молочно-медовый.

      В небольшом переулке, образовывавшем тупик из нескольких кирпичных домов, пахло так, что столь бережно пестуемое самообладание неожиданно покинуло тело. Сглатывая не в первый раз, словно голодная псина при виде мозговой косточки, Полли на секунду замирает, властно осаживая разбушевавшегося зверя внутри. Пришлось тяжело вздохнуть, и это было ошибкой, ведь в глазах даже потемнело от того, насколько сильно воздух впитал сладость крови. Два из двух: или это действительно так вкусно, или он был до безумия голоден.       — Здравствуйте, вам нужна помощь? Врач? — он закрывает нос рукой, но даже так ощущает этот фантомный металлический вкус на языке. Сколько он уже не ел? Довольно длительное время… и надо же было такому случиться в предкризисный период! Адель задерживает дыхание и всматривается в мешанину из разномастного тряпья. Видит мальчика. Лет десяти… может, чуть старше: коленки его все в крови, стекающей всё ниже. Часть штанов была разорванной и старой. Вероятно, он упал и содрал коленки, но кровь не прекращала бежать, хотя, судя по её количеству, рана должна была уже затянуться. Она не выглядела серьёзной, но смешалась с пылью и мелкими частичками асфальтовой крошки. Колени, которые… так и хотелось облизать. Боже… Адель, до чего ты докатился…       Он мгновенно срывается с места, приседает, чуть ли не падая, и хватает ребёнка, осматривая его раны. Губы пересохшие, и уже выступают чёртовы клыки. Они были не так заметны, как у других, он считал их даже тупыми, но всё было наоборот. Острые, как лезвия, они легко протыкали кожу жертве, заставляя её корчиться от жара эйфории, что приносил укус. Пелена жажды заслонила его глаза и слух. Он не услышал бы в этот миг ни криков, ни мольбы о помощи… да и сопротивляться мальчику было бы бесполезно. Силой он обладал более чем достаточной, чтобы сломить сопротивление даже взрослого и крепкого мужчины. «Я совсем чуть-чуть. Она… всё равно зря капает» — уверяет он самого себя и наклоняется, буквально складываясь в три погибели, просто проводя языком по ране. Она, конечно же, благодаря слюне быстро заживёт, и мальчишка вскоре забудет о ней… Но было так… вкусно! Просто бесподобно… Он слишком крепко держал ребёнка, который уже был не в состоянии даже кричать, не то что вырваться из лап своего убийцы. Лай собак давно стих: их добычу отобрали. Они молча наблюдали за сценой, пока не сбежали, поджав хвосты да жалобно скуля.

      Полли ненавидел себя за это.

      Для Нестора месяцы и годы голодного одиночества длились бесконечно и казались вечностью. Холод улиц стал привычным, как и пустота в желудке. Извечное истощение и слабость, что грозили вскоре свести его в могилу, так же уже вошли в привычку и даже не замечались. Могила… Об этом он даже не мечтал. Да что уж тут мечтать? Ведь даже такой роскоши, как собственная могила, у мальчика не будет — он попросту сгниёт в грязной мусорке, его тело послужит кормом насекомым или собакам. Даже чёртовым упырям он не сдался, ведь вампиры — не мусорщики и не будут есть что-то мёртвое. Нестор не хотел умирать. Он был готов склониться, стать чёртовым кормом для кровососов, если так он сможет выжить, но, ввиду своей особенности, лишь должность личного человека могла помочь ему. Такие люди никогда не болели, лишь анемия мучила их от вечной кормёжки. Но зато они хорошо питались, могли работать и получали защиту… или ту же смерть. Они были любимыми игрушками в собственных домах, и, наслушавшись разных историй, много кто на улице мечтал лишь о двух вещах: стать «личным» для вампира, либо же принести смерть всем кровососам, да такую, чтобы агония преследовала их ещё сотни лет забвенья. Нестор не знал, что такое ад, но, по словам одного старика, это то, откуда вылезли эти твари. Мальчик не хотел оказаться в аду. Дальше он, конечно, узнал, что город, в котором он живёт, был «раем», но, похоже, люди тут были лишь декорацией для истинных богов.       Тихий плач прерывается незнакомым ласковым голосом, грудь продолжает дрожать от жалобных всхлипов, взгляд из-за слёз мутный, однако инстинкты работают безотказно. И как бы Нестор ни желал помощи, как бы он ни сожалел о своей несправедливой участи, мальчик в страхе подтягивает к животу колени, пытаясь закрыться руками. Но его руки сжимают, осторожно, но достаточно, сильно отводя в сторону — так, что двинуться невозможно, и ребёнку остаётся лишь бессильно плакать в тщетных попытках освободиться; рыдания становятся всё громче, грозя перерасти в настоящую истерику. Он не понимает того, что делает этот странный незнакомец, так низко наклонившийся над ним. Но вот, раны на колене касается тепло, а следом уходит вся боль, и вместе с тем кровь перестаёт идти. Не может быть! Такого ещё ни разу за всю его короткую жизнь не случалось, чтобы кровотечение настолько легко остановилось. Нестор всё ещё дрожит, всхлипывает, но замирает, больше не кричит и не пытается вырвать из захвата руки. Он старается дышать спокойнее и прояснить взгляд, смаргивая крупные слёзы, в надежде, что произошедшее не окажется сном.       — П-п-прошло… Как?.. — тёмные глазки мальчика удивлённо забегали, осматривая странного человека, так легко его только что исцелившего, а ладошки машинально сжались в кулачки на чужой одежде. Что случилось дальше, он, наверное, не смог бы объяснить, так как это произошло спонтанно, в порыве чувств. Видимо, уставший за годы скитаний и мучений мозг просто на несколько секунд отключился, и тело действовало лишь на инстинктах. Резкое нелепое движение вперёд и толчок ногами от земли, после чего Май оказался полностью в объятиях этого человека, пачкая чужую одежду своей неправильной кровью. А слёзы так и стекали по щекам, но он и этого не замечал: ноги были перепачканы в крови так же, как и любимая игрушка. — П-прош-шу, помог-гите, я не хочу больше. Я-я устал, пожалуйста… — слова путались, речь была быстрой и невнятной, тело содрогалось с каждым вдохом, а руки крепко обнимали незнакомца, цепляясь за него всеми силами. Может, хоть кто-то… — Я готов р-работать, сделаю всё-всё, т-только помогите… — и Нестор продолжал реветь, желая сохранить хотя бы ненадолго жизнь, умоляя бездумно о помощи, ища утешения и хоть капли тепла рядом.       Растерявшийся от такого неожиданного порыва, Полли осторожно прижал к себе так наивно доверившегося ему мальчика. Во рту сразу же становится тепло, а жажда… не уходит, и аппетит лишь разгорается с новой силой. Не мешали даже частички грязи, оставшиеся на языке. Полли бы даже предпочёл повторить столь извращённое действие. Захотелось разорвать ребенка, выпить каждую каплю его такой сладкой крови, узнать, каково это — насытиться и попробовать сделать хотя бы раз, как… все. Ненависть прожигала его так же сильно, как и голод, поэтому он держал свои чёрные желания в узде. Адель не мог позволить своим демонам взять верх, зная, что хотя бы один из них выберется рано или поздно, и тогда уже придётся убить себя. Он не выдержит подобного падения, он не проживёт больше ни дня в этом грязном и неправильном мире.       Полли с трудом отлепил от себя отчаявшегося ребёнка и снова приник к израненным коленям, осматривая уже чистые колени. Как же хотелось прокусить эту нежную кожу во всех местах, куда бы он только смог дотянуться! Именно поэтому клыки никуда не уходили, хоть они и были маленькие, совсем незаметные. Инстинкты чёртового упыря работали безотказно. А ведь это просто ребёнок… Сожрать ребёнка — ещё хуже, чем купить кровь. Почему он её не купил? Упрямый тупой баран! И сейчас невинный пострадает из-за этой его тупости. Почему он так упирается и не хочет принимать новый мир? Жалеет людей, которых, словно скот, выращивают на фермах? Но… Ведь… Люди в своё время не жалели кур и тот же скот, выращивая их в угоду своему желудку… Зачем же он так делает… просто зачем? Ни один из его сородичей не смог выдержать существование без человеческой крови.       Он обнимает крошечное тело и чувствует, как по этим венам бежит-струится горячая, живая кровь… Какая она тёплая и сладкая в этом маленьком теле! Теперь Полли это знал, и потому лишь сильнее прижал мальчишку к себе. Нет, нельзя убивать это нежное создание, и он ласково погладил мальчика по голове, успокаивая… только совсем не бродяжку, а себя.       — Всё хорошо, милый, я рядом, всё в порядке. Где твои родители или опекун? — Адель чувствует тепло ладоней и, пошатываясь, поднимается сам и поднимает мальчика, позволяя ему обвить ногами своё тощее тело. — Всё-всё, мой милый, не плачь. Я обязательно помогу, только успокойся, — он не был мастером утешений, но говорил и делал, возможно, то, что хотел бы услышать однажды сам и чего никогда бы не получил. Слёзы в его семье были под очень строгим табу, как и высказывание своего мнения. Слишком строгое и слишком консервативное семейство…— Давай отнесём тебя ко мне домой? Я живу тут, в двух шагах. Малыш, где ты так поранился? Это нехорошо, кругом вампиры, и голодные, могут тебя просто сожрать… — он говорил быстро, на одном дыхании, пытаясь заглушить в себе неуместные, как ему казалось на данный момент, мысли. Только он знал правду — голодных вампиров в Дёрт встретить практически нереально. Вампиры редко посещали гетто, говоря лишь о той грязи, которую оно распространяет.       Адель покоробило от своих же слов, когда он сообразил, что говорит, ведь он сам безумно хотел этого. Хотя бы один укус, один глоток… И он, всё ещё обнимает мальчика и поглаживает его по худой спине, а затем, поддерживая подколенную ямку, чтобы мальчишка не свалился, вышел на улицу: уже хорошо стемнело, а фонарей было немного. Экономия на этой части города прослеживалась во всём. Чтобы очень быстро проскочить ещё две улицы, пришлось смотреть по сторонам в оба глаза, чтобы любой обессиливший от своей участи человек не напал на него в поисках денег. В свою квартиру он буквально ввалился, тяжело дыша и слыша, как сердце бьётся быстрее. Что он будет делать с малышом потом? Если родителей у него нет… Или, хуже того, он — один из нелегальных или неличных… Во что ввязывался Адель… Подбирать бродяжек на улице было сравнимо с тем, как поощрять крыс в своём жилище — рано или поздно они сожрут основание дома, и он рухнет. Это была ошибка — за такой порыв его потом накажет судьба. Не нужно иметь способности видеть будущее — всё изменится, если он оставит это…       Нестор оплетает незнакомца и руками и ногами, не может успокоиться, пусть и чувствует, как рука гладит его грязные и отросшие до плеч волосы, что казались такими тёмными и свалявшимися от грязи, что невольно становилось стыдно. Также было стыдно, что он не может ответить ни на один из вопросов, что задавал этот странный, но такой хороший и добрый — ему так хотелось в это верить — человек. Поэтому Май продолжает неловко молчать, тихо шмыгая, уткнувшись в чужую грудь. Оказавшись на весу, он ногтями впивается в спину мужчины, слегка царапая, и пытается выровнять дыхание, не веря, что ему действительно кто-то поможет… Это человек? Боже, что за глупости! Точно человек, ведь он тот, кто смог остановить кровь и не озвереть при этом, прокусывая шею и лишь добивая испуганного мальчика. А ещё он тот, кто впервые за долгое время пожалел его, Нестора, бродяжку, и даже… обещал помочь ему. Так ведь не бывает. Ведь вампиры себя так не ведут…       Думая так, Май ещё сильнее прижимается к своему, как он надеется, спасителю. Время пролетело быстро, и они не заметили, как оказались в крохотной съёмной квартире. Лишь отгородившись от холодного страшного мира хлипкой дверью, Нестор решается, наконец, оторваться от своего нового знакомца и сползает на пол, утирая грязными руками слёзы и растерянно оглядываясь. Его и правда привели в дом! Это не ферма или приют, а самая обычная, простая квартира. Мальчик был растерян и не знал, как себя вести, но держался ровно, боясь показать свою слабость, чтобы его не выгнали, но и не уходя дальше порога и терпеливо глядя в пол.       — Из-звини-те… — вымолвив это, Нес медленно подошёл к парню, снова обнимая его и утыкаясь распухшим от рыданий носиком в живот. Было стыдно за испачканную одежду, страшно от забытого прошлого и будущего, что пока оставалось неизвестным. Но уходить он не хотел. Может, здесь будет теплее? Ведь должно же быть… Может, тут он будет нужен? Это, наверное, несбыточная мечта — быть кому-то нужным.       Мозг Полли плыл от каждого прикосновения к настоящему, живому, человеческому телу и от стука чужого сердца, что перегоняет внутри этого тела настоящую алую тёплую кровь — вот, что заполняло теперь разум Адель. Он хотел… хотел… безумно хотел сожрать его, но не мог позволить себе стать монстром. Люди ведь — это просто еда, почему же он так жалеет их… Ведь и сам раньше частенько пил их кровь, в какой момент всё поменялось? В квартире чисто, хоть и всё такое старое, но жить можно. Даже вдвоём… «Эй, Эйпойлир, ты даже не думай о таком! Этого ребенка либо ищут, либо он уже давно на помойке, судя по запаху и виду…» — сам себя остановил, остужая мысли, Полли. И только он выдохнул, расслабляясь, как вновь его обхватывают за талию, так доверчиво и наивно прижимаясь, что юноша не удерживается и тоже обнимает в ответ мальчика, гладит по волосам и чувствует что-то инородное в груди. Хочется защитить этого простого, никому не нужного ребёнка, хоть чуть-чуть помочь ему. Почему он так сильно плачет? А что, если он боится вампиров? О, великий прародитель, конечно, боится! Их боялись всегда — и человеческие дети, и взрослые тоже.       — Малыш, нам надо тебя искупать и согреть, ты совсем продрог… — Адель, сам того не замечая, перешёл на ласковый, тихий голос, стараясь не напугать этого слишком доверчивого ребёнка. — Пойдём, я покажу, где ванная. Найдём тебе одежду. Ты голодный? Я схожу в магазин, куплю что-нибудь перекусить. Ты успокоишься и расскажешь мне всё. Договорились?       На лице у юноши лёгкая улыбка — и вовсе не скажешь, что он прожил достаточно долгую, по меркам людей, жизнь. Обычно те, кто слишком долго находится на этом свете, утрачивают со временем способность искренне радоваться, и даже самая красивая улыбка остаётся всегда мёртвой и лицемерно-лживой. Полли же сейчас улыбался так же, но одновременно не совсем так. На самом деле, прожитые годы для него не казались настолько уж неимоверно большим сроком. Это было очень быстро, наверное, даже в какой-то степени скоротечно — время для него двигалось по-другому, по-вампирьи. С его силами и возможностями даже вечное голодание не убивало и практически не тревожило. До определённого момента, когда терпеть уже не хватало никаких сил… Каждый раз на грани смерти он срывался, кляня себя за слабоволие и неумение сдержаться. Точно так же, как и сейчас. Голубые глаза Адель приобрели фиалковый оттенок, говорящий о том, что он всё-таки пил кровь человека. Конечно же, это не так, как когда ты напился вдоволь, что называется, от пуза, когда глаза становятся совсем алыми, и ты блаженно урчишь от удовольствия. Такое было с ним только в детстве. Может, ещё и в юности пару раз, по глупости, от непонимания своего места в этом мире. Ему бы к психологу, чтобы немного мозги на место вправили… Но если Полли сделает что-то подобное, об этом сразу же станет известно абсолютно всем в этом городе . Если бы хоть что-то зависело от родителей, то его бы упекли в психушку и накололи всякими транквилизаторами, привязали бы к кровати и лишили какой-либо самостоятельности…       Мальчишка чуть заупрямился. Он, кажется, совсем не хотел отпускать Адель, поэтому пришлось снова взять его на руки и отнести лично в ванную, чтобы там раздеть так же самостоятельно. Похоже, ребёнок совершенно не понимал того, о чём говорил Полли. С какого же возраста ты бродяжничаешь?!       — Не переживай, я не маньяк и не насильник. Но ты воняешь отвратительно… Сколько уже времени на улице болтаешься? Это твой друг? Смотри, мистер кролик не боится в ванную идти, — он гладит мальчишку по голове и кролика тоже, хоть тот и был весь в крови, как и собственная рубашка… Он скидывает её тоже, и ему нестерпимо хочется убежать, чтобы не натворить дел. Скорее. Это хрупкое тельце — нежнейший сосуд, содержащий вожделенный для вампира эликсир — находилось так близко… стоило лишь протянуть руку.       — Есть ещё ранки? Я могу посмотреть? Забирайся в ванну, я… помогу помыться, — немного заикаясь, говорит Полли, ибо сам он воду не любит… Конечно же, вампирам тоже нужно мыться, и он делал это в положенное время, но каждый раз это была пытка, состоящая из кипятка — болезненная и очень отрезвляющая… Наказание за то, какой он.       Нестор прижимается к юноше, трётся носом о его плечо, крепче его сжимая, насколько позволяло ослабевшее истощённое тело, кивает на всё, но не двигается, не произносит ни слова, крепко держась за первого человека, что привёл его в свой дом. Что помог ему. Лишь бы не бросил, лишь бы не сдал в опеку, где его отправят в лучшем случае разве что на ферму, обеспечив скоротечную смерть, ведь там кровь брали иголками… а это и больно, и опасно. Опасно для него.       — На улице… с четырёх лет, — тихо шепчет мальчик, припоминая события и цифры. Но воспоминания настолько хрупки, что первое лишь мельком проскальзывает в сознании, уходя прочь, теряясь где-то очень глубоко, откуда нет возможности вернуться. И даже находиться там этим воспоминаниям опасно, ведь они могут исчезнуть окончательно, более никогда не выйти на волю, оставляя своего владельца без чего-то крайне важного или, может, напротив, бесполезного. Но бесполезные вещи тоже бывают важны. Такие мелочи, как, например, воспоминания о любви и ласке матери, о громком смехе и сильных руках отца, о других, совершенно неважных вещах, но имеющих несравненно большую ценность для того, кто хранит их. Зажмуриваясь на опустившуюся на голову руку, мальчик неосознанно вновь цепляется за своего спасителя и не хочет отпускать, мотая головой на все последующие слова. Да, ранки были. Чудом покрывшиеся корочкой ссадины на спине и локтях и немалые синяки на выпирающих рёбрах. Всё это выглядело отвратительно, и Нестор знал это, но ничего не мог поделать. Это удел всех бродяжек. Мальчик опасливо открывает глаза, изучая ванну, а затем, всё так же держась за мужчину, аккуратно забирается в неё, комочком садясь на дно, отцепляясь, наконец, и забиваясь в самый угол.       Сердце Адель болезненно сжималось, когда губы мальчика начали двигаться и тот начал говорить. Четыре года… Боже, а сколько детей ещё были такими же? И это всё лишь за то, что они родились людьми… А ведь многих доноров использовали не только как еду, а ещё и как рабочую силу, секс-игрушку и, боже… От этого становилось ещё противнее. Как не думать об этом, если нелегальные новости только и писали об очередной смерти нового человека, о зверствах, что совершали его собратья…       Ребёнок выглядел так испуганно, что сердце вампира давно ушло в отпуск, так как работать при таких условиях сил не было.       — Давай, я помогу, не бойся. Будет тепло и приятно, — он начинает объяснять все свои действия по типу: «Я беру лейку и включаю тёплую воду», но затем понимает, что мальчишку это только сильнее пугает, и тот всё больше и больше сжимается в уголке ванны. Тогда Полли сам уже залезает в ванну прямо в одежде, раскидывая руки, и только когда мальчик вновь в него вцепляется, проходит рукой с пеной по влажному телу, осторожно, боясь травмировать его. Люди такие хрупкие… А мальчик тем временем поджимает коленки и, глядя точно в чужие глаза, неожиданно для себя вдруг понимает, что они необычайно красивые. Это его немного успокаивает, и Нестор расслабляется, решив окончательно довериться этому непривычно доброму и, несомненно, очень красивому молодому человеку.       — Зажмурь глазки сильно-сильно, хорошо? Мыло может щипать, я помогу тебе вымыть волосы, а затем мы их подстрижем.       «На улице с четырёх» — все ещё в голове бил барабан. Значит, бездомный и безродный. Нет ни одного документа, вероятнее всего, нет и попечителя. Как он ещё выжил, золотце такое?.. Голова, наконец, вымыта, но глаза открывать никто не велит. Тело у ребенка чистое, и Адель, высовывая клыки и язык, облизывает многие кровоточащие раны, заставляя их зажить, а на языке остаётся нежный привкус крови. Детское тело не привлекало его, но жалость к нему и почему-то к себе росла всё больше. Что ему с того, что он сейчас творит? Зачем ему возиться с человеческим ребёнком? Может, он хотел себе игрушку или восполнить свои грехи, спасая чужую душу? Кто знает. А затем он совершенно неожиданно даже для себя открывает рот и кусает чужую руку. Делает один глоток, наполняя маленькое тело на несколько секунд и болью, и эйфорией. Говорят, когда тебя кусает вампир, ты чувствуешь себя будто под наркотиками — безграничное спокойствие и удовольствие. Остановиться после нескольких маленьких глотков было сложно, но всё же он отрывается с чётким злобным пониманием того, что зависим точно так же, как и все остальные вампиры. И то, что он из последних сил старается сдерживаться, совершенно не делает его другим, а, напротив, лишь заставляет срываться, когда уже совсем нет возможности терпеть…       — Открывай глазки, ты уже чистый, — с трудом проговаривает он хриплым голосом, а затем прокашливается и продолжает: — Кстати, меня зовут Полли, а у тебя есть имя?       Мотая головой, мальчик лишь больше сжимается. Он уже и не помнил, каково это — мыться и ощущать себя чистым, совсем не желая пробовать что-то настолько новое, и поэтому очень сильно боялся. Та штука, из которой полилась вода, тоже не внушала доверия. И это большое корыто, в котором он находился… Но сам мужчина, определённо, был хорошим, поэтому, без стеснения прижавшись к нему, Нес выполнял все его указания, вздрагивая на тёплую воду, струя которой обращалась на тело, стекая вниз, забирая с собой грязь и запах после использования мыла. И невольно хватка ослабла: Май уже свободно сидел, наслаждаясь полученным теплом, не имея возможности видеть, слушал всё происходящее и лишь тихо айкал на прикосновения чего-то более горячего и приятного к спине. А затем последовала резкая вспышка боли, но глаза не открываются, а свободная рука вновь цепляется за этого человека. Нес не замечает вновь хлынувших слёз и последовавшего за ними невозможного удовольствия. Тепло. После боли сразу пришло тепло, которого мальчику не хватало многие годы. Сознание перенеслось в далёкое детство, в объятия родителей. Его качали на руках, нежно поглаживая светлую макушку, что-то шептала нежным голосом мама, и мальчик вдруг шёпотом позвал её, желая убедиться, правда ли это.       Но он не был глуп. Родители давно в прошлом, и это всего лишь мимолётная слабость…       На смену промелькнувшим перед глазами силуэтам пришла расслабленность и некое умиротворение. Рассеянно открывая глаза и оглядывая себя, Нестор удивился поразительно светлой коже, чистым рукам и ногам, перевёл удивлённый заплаканный взгляд на мужчину, что представился как «Полли», и, наконец, кивнул.       — Нес-тор, — осмотрел руку, которая так сильно заболела, но не обнаружил даже покраснения, ощупал и так же убедился, что всё в порядке. — Сейчас было так больно…я ударился? — голос стал умиротворённее, истерика уже давно прекратилась, и мальчик, пусть и был скован в движениях от неловкости, стал спокойнее и был готов слушать и выполнять любые указания, лишь бы его не выпроводили отсюда. — Пол-ли, т-ты же меня не выгонишь? Я п-правд-да могу помогать и… и р-работать! — вновь уцепившись за руку мужчины, Нес направил полные надежды глаза на него же и неожиданно чихнул, словно подтверждая свои слова.       Его сбивчивый шёпот был услышан. Больно… Очень больно. Маленький ребёнок, что хотел к маме, которой, похоже, уже давно нет на этом свете… А Полли, как чудовище, которым он, по сути, и является, использовал его только что… пил его кровь. Прошла ли жажда? Абсолютно нет — хотелось сделать ещё хоть глоток, но он держался как мог, чтобы не совершить ту же ошибку ещё раз и не осушить этого хрупкого ребёнка.       — Нестор? Очень милое имя. И ты тоже милый. Теперь чистый и очень красивый. Умница, иди ко мне, — он выбирается из ванны, а вода стекает по одежде прямо на пол. Пусть, он приберёт здесь потом. Полли подзывает его опять в свои объятия, но уже держа полотенце в руках, и вытирает доверившемуся ему мальчишке голову и тело, обнимая сквозь махровую ткань. Сейчас этому ребёнку нужны прикосновения, чтобы почувствовать себя нужным и защищённым. — Нет, — после недолгого молчания проговорил он маленькую ложь. — Ты не ударился, это я случайно задел тебя, прости.       Он вроде и не совсем врёт, но всё равно противно от самого себя. Адель поднимается, чтобы забрать мальчика из ванной. Тот послушно подаётся навстречу, и Полли отворачивается, ведь видеть в глазах мальчишки слёзы оказалось невыносимо… Люди всегда были очень эмоциональными… Это было их исключительное право, и это было прекрасно. Не так, как у бездушных вампиров, совершенно не так.       — Хорошо, — решается он. — Я не могу тебе ничего обещать, сам еле концы с концами свожу, но пока поживёшь у меня. Я позвоню в человеческую службу и уточню всё про твоих хозяев, документы и прочее. Если нет, то придётся делать и думать, как дальше поступать с тобой. Потому пока не бойся, малыш, и, пожалуйста, не болей, — он проходит в свою комнату, в которой и были-то только кровать, рабочий стол да шкаф в потолок, и лишь на одной полке совсем немного базовых вещей. Детских совсем не было, и, раздражённо цокнув, он достаёт нежную лиловую футболку, которая была самой маленькой в его гардеробе, а вот Нестору, напротив, была как платье.       — Подними ручки, малыш, я помогу, — в который раз говорит он и действительно помогает пропихнуть все части тела в соответствующие отверстия, а затем подводит мальчика к кровати и старается уложить его. — Мне тоже нужно в душ, я ведь не могу спать в мокрых штанах. Подождёшь чуть-чуть? Только не бойся. Прости, я… сильно устал. Завтра сходим и купим тебе что-нибудь из одежды и… еды тоже. Прости, у меня совсем ничего нет, и ни одна лавка уже не работает, — Полли неловко отвёл глаза, выглядя очень расстроенным. Откуда в нём было столько сочувствия и жалости к этому ребенку? Ведь стоило тому лишь заплакать, как Адель был готов бросить всё и вновь успокаивать его. Хотя, вероятно, он бы так поступил с любым ребёнком, а, может, и вовсе нет. Тут, наверное, своё влияние имели многие факторы, и, возможно, Нестору повезло оказаться там, истекающим кровью, привлекая Полли, который практически умирал от жажды. Возможно, в противном случае он просто прошёл бы мимо, не обратив внимания… не почувствовав…       Хотя, кого он хочет обмануть? Умирал… Он все ещё умирает, и, чтобы насытить его, даже одного этого мальчишки недостаточно.       Он всё ещё умирает…       Всё ещё при улыбке были видны небольшие клыки, говорящие о его принадлежности к совсем другой расе. Если бы он хорошо спал каждый день и правильно питался, как бы это двусмысленно ни звучало, то синяки под глазами тоже ушли бы, и молочно-белая кожа в дополнение к фиолетовым глазам и длинным серебристым волосам сделала из него настоящую модель, а так… Он выглядел лишь измученным и больным человеком.       Но мальчишка… Он что-то такое затронул в безликой душе молодого вампира. Воспоминания, как лавина, обрушивались на него, и, может, благодаря ему Полли сможет искупить свои грехи.       Та ласка, что проявлялась в движениях, в прикосновениях, в голосе, была приятна и даже волнительна: Нес теряется перед ней, сутулясь и зажимаясь, но всё меньше проявляя тот животный страх. И, оказавшись на руках, он прижимается к чужой груди, слушая медленное и мерное сердцебиение даже внимательнее, чем голос. Грязный кролик так и остался в ванной, но, пока рядом кто-то был, мальчику не было страшно. Он не до конца ещё верил, но робко надеялся на то, что теперь его мучения закончатся и он, наконец, окажется под защитой такого большого и доброго человека. Комната кажется ему вполне комфортной, ведь даже простой матрас был в разы лучше мусорного пакета с какими-то отходами, которые временами ещё и приходилось есть. Очередная пытка, к которой пришлось привыкнуть за годы бродяжничества.       — Н-не надо. Я-я не х-хочу возвращаться, Полли, м-меня там убьют… — вновь пугливый Май не отпускает мужчину, хватаясь за него обеими руками и прижимаясь к холодному телу ещё сильнее. Он не до конца понимает, о чём говорит Адель, но неожиданно ловит себя на повышенном тоне и тут же замолкает, обряжаясь с уже новой порцией слёз и испуганно хмуря бровки. Но, сидя на мягкой кровати, осмысливает сказанное и, сообразив, наконец, что сейчас ему ничего не угрожает, смущённо кивает. Хоть он и совсем не желает оставаться в одиночестве даже на столь короткое время, но решает довериться вновь. — Кролик… — шепчет он едва слышно. — Я н-не хочу быть од-дин… — Нес опускает голову, и пара слезинок снова падают на футболку, заставляя мальчика вмиг их утереть ладошкой, ведь пачкать чужую вещь не хотелось. Он и так испачкал своей грязной кровью рубашку и брюки, что уже на Полли. Потому, стыдливо пряча глаза за ладошками, Май поджимает коленки на кровати, где опять забивается в уголок. Испуганно мальчик замолкает, бросая идею с кроликом… И без него сможет. Всего несколько минут в одиночестве, потом он будет даже не с игрушкой, а с настоящим, живым человеком. С ним даже поговорят. И не навредят. Точно не навредят. Ему хотелось в это верить. Разве что звонок в службу контроля мог испортить жизнь, вернув ребёнка в приют или, и того хуже, на ферму. Он уже и не помнил, откуда он такой взялся… просто очень хотел сбежать.       — Не убьют, я очень сильный и смогу защитить тебя. Если они потребуют тебя на ферму, тогда сделаем опекунство или найдём тебе хороших хозяев. За немного крови будешь как сыр в масле, я не могу тебе такого дать… — он гладит мальчишку по голове и хочет укрыть, но тот снова сворачивается комочком в углу кровати, словно отгораживаясь, и наверняка плачет. Вот же… надумал поразмышлять вслух. Теперь уже и идти никуда не хотелось, поэтому, закутав крошку в одеяло, он несёт его обратно в ванную и усаживает на стиральную машинку, находит кролика и, стряхнув по мере возможности грязь с игрушки, отдаёт в руки ребёнку.       — Я н-не хочу к вамп… — Нес замолчал на полуслове, приникая к Полли в наивных детских объятиях. Он так давно не чувствовал кого-то рядом, что сейчас не мог наглядеться и как-либо насладиться этой близостью. Хотелось всё время быть вот так у кого-то на ручках, знать, что никто не навредит и не обругает за нищету, болезнь и страхи. И, видя, насколько кролик грязный, мальчик не решается прижать его к чужой футболке, возвращает в кучу грязных вещей и сидит на своём месте спокойно, опустив голову и болтая ногами. Тихонько, просто чтобы чем-то занять себя.       — Я буду рядом, здесь, за шторкой, пять минуток, хорошо? — Адель проводит длинными тонкими пальцами по детскому лицу и вытирает подступившие слёзы. — Расскажи что-нибудь о себе и не подсматривай! Я стесняюсь, — хихикает он, пытаясь разрядить обстановку, и всё ещё не может отойти от Нестора. Но всё же приходится это сделать, так как малышу пора спать. Полли отворачивает юного зрителя от себя, а затем снимает мокрую одежду и кидает её в образовавшуюся на полу кучку грязного белья рядом с раковиной. Быстро принимает ванну, выкручивая вентиль горячей воды на максимум, а холодного вентиля же даже не касается, и в ванной за две минуты становится невыносимо душно. Кожа резко покраснела, и даже дотрагиваться было больно, но это была необходимая ему именно сейчас отрезвляющая боль. Ничего… это быстро проходит. К утру он будет как новенький. Эта способность к быстрой регенерации его бесила больше всего.       — Рассказать?.. — человек уже скрылся за шторкой, и Май, подумав, рассказывает всё, что сохранилось в дырявой корзине воспоминаний. — М-мне около одиннадцати лет, родителей дав-но нет, на ф-ферме считаюсь брак-кованным т-товаром. Мама говорила, что в этом виновата гемофил-лия… — его голос становится спокойнее, ведь журчание воды успокаивало, пусть пар и вызывал некий дискомфорт для дыхания. — Из-за эт-той болезни кровь плохо останавливается, и я однажды могу просто умереть. Больше н-ничего не помню, — заключает мальчик и ждёт ещё пару минут, прежде чем звуки воды за шторкой прекращаются. Нестор ни слова не обронил насчёт жизни на улице: пока было рано. А что, собственно, рассказывать? О собаках и голодных обмороках? Мужчина обернулся в полотенце и снова взял его на руки, относя в ту же комнату. На мягкой кровати и Май вновь сжимается в комок, боясь и прикоснуться к Полли и одновременно очень желая сделать это. Как же давно не было так хорошо!       Вампир понимает, наконец, что теперь запах крови почти исчез, и они оба приятно пахнут какими-то цветами. С ребёнком на руках найти хоть какие вещи сложно, да и малыш, засыпая, тяжелеет с каждой секундой. Поэтому Полли лишь находит нижнее бельё. Снимает полотенце и закидывает его на крепкую по виду дверь: только если обратить внимание, было видно, что верхушка двери уже давно покрылась пузырями из-за частой влажности и ДСП разбухла, грозясь вот-вот увеличить свои территории.       Уже на кровати расправляет одеяло-кокон и забирается туда сам.       — Могу я прилечь рядышком? Обычно я сплю в этой кровати… Если хочешь, можешь обнять меня? — осторожно спрашивает он, почему-то уже чувствуя некую странную привязанность к ребёнку. Но это была и необходимость. Из окна сильно дуло и в комнате сейчас было весьма свежо: к утру их носы могут без проблем замёрзнуть, а ребенок после ванны так совсем мог заболеть. Но даже это предложение не мешает ему думать о том, что, как только тот уснет, мистер Адель совершит ещё один укус, наслаждаясь вкусом свежей крови.       — А мне м-можно? — мальчик не дожидается кивка и прижимается носом к чужой груди, стараясь занять как можно меньше места. Чуть трётся, устраиваясь поудобнее, и тихо желает спокойной ночи, а затем очень скоро погружается в сон. Руки он так и не разжимает, продолжая даже во сне крепко держаться за Полли. Ещё какое-то время он возится, морща личико; одна нога вдруг оказывается закинутой прямиком на бедро вампира, и только после этого становится спокойно. Ребёнок явно не желал отпускать своего человека, и его можно понять. Он всего лишь хотел тепла и защиты.       Полли знал, что вампиры ужасно обращаются с людьми на фермах. Это было и его страшное прошлое, ведь отец управлял одной из самых крупных сетей и хвалился высоким качеством крови. Как у такого мог родиться дефектный сын, что, мало того, не любил этот бизнес, так ещё и предпочитал не употреблять продукт, производимый этими фермами. Вампирам нужна была кровь не только для удовольствия, а, в частности, просто чтобы существовать. Поэтому он выбивался из всех канонов своим противодействием и не смог дальше жить с семьёй. Благо Чарльз не противостоял и отпустил его, за что Полли был благодарен. Он уважал отца, хоть и боялся его власти. Несмотря на своё происхождение, он считал людей важными в этом обществе, хотя до мнения младшего ему очень далеко.       Адель решил: он не скажет мальчику, что является вампиром. Пусть ребёнок думает, что Полли — человек, а затем, возможно, возненавидит его за всё. Пока мылся, слушал, что говорит ребёнок, сидя рядом, на машинке, он понял, насколько это было неприятно и отвратительно. Для одиннадцати лет Нестор слишком маленький и тощий, а болезнь… Для вампиров это вообще не проблема, ведь любой прокус затягивался сам собой благодаря обладающей высокой регенерирующей способности слюны вампира. Вероятно, в личные его брать не хотели из-за слишком маленького возраста. Обычно забирали детей старше 14 лет на корм. При этом отобрать приглянувшегося ребёнка могли и в более раннем возрасте, оставляя его на доращивание, но до этого возраста пользовались родителями. Да и спаривание тоже шло под контролем у личных. На некоторых фермах была принудительная стерилизация. Это было мерзко… Полли начало подташнивать.       Кровать казалась мягкой и тёплой, но малыш, тихо сопящий под боком, оказался настолько нежным и комфортным, что патологически не хватало дыхания. Он вдруг захотел воспитать ребёнка так, чтобы тот полюбил его. Эгоистичное желание? Очень может быть, но он не хочет повторять ошибок своих родителей и сделает всё правильно. Всем другим скажет, что это кормёжка, подобрал на улице и вот, проблем не оберёшься… Сделать документы, потом получать пособие, нужно хорошо его кормить… Деньги, которые он не тратил и откладывал — их там совсем чуть-чуть… Хватить должно, но лишь на первое время. Нужно найти ещё работу, но… не хотелось заставлять ребёнка чувствовать себя одиноким и лишать его времени с собой. Да и эгоизм брал вверх — он сам хотел больше времени проводить с Нестором. Мысли мечутся в голове, будто вспугнутые бабочки, поэтому, обнимая мальчишку, он губами притрагивается к влажным волосам и всё дальше проваливается в размышления о возможном будущем.       Не отпустит. Наконец, он хотел чего-то! Есть вероятность, что даже отец обрадуется такому повороту событий, но пока он не скажет ему об этом. Адель будет работать и постарается обеспечить малыша всем необходимым самостоятельно.       А что нужно детям? Одной рукой он достаёт телефон — на предплечье второй крепко уснул ребёнок. Нужно больше информации, поэтому ещё несколько часов Адель проводит в интернете, читая о людях. О гемофилии — это оказалось очень опасным заболеванием. Потому, когда на улице стало светать, вампир отложил телефон и решил всё же сдержаться и пока не делать новый укус. Чуть позднее, когда ребенок наберёт массу, чтобы не вредить здоровью. О, да! Он умеет сдерживаться. Это его принцип жизни.       Пару часов сна, и, отстраняясь от Нес, он гладит его по голове, разминая затёкшую руку. Такой крепкий сон… Наверное, после душа, да и распереживался, наплакался. Сам же вампир предпочитал не спать так много, либо отключался, когда организм полностью вымотается, но сегодня, к счастью, ему даже ничего не снилось: вероятно, это всё влияние гостя.       Полли сползает с кровати, надевает штаны и рубашку песочного цвета, по-быстрому справляясь с пуговицами. Светлую одежду здесь не любили, но она была потёртой и край брюк испачкан немного в грязи, поэтому никто не станет задавать вопросов. От того, что они легли мокрыми, теперь идеально ровные волосы Полли выглядели безобразно, и он завязал их белой бельевой резинкой. Мало у кого в Дёрт были длинные волосы, не говоря о том, чтобы их распускали. Уходит из дома буквально на двадцать минут. Он жил в человеческом районе, и тут для людей было всё устроено как в настоящем гетто, даже магазин имелся да маленькая школа, больше устроенная своими силами, чем государством. Адель везде казался своим, но ему не было и тут места. Нигде не было.       Готовить он не умел — зачем? Даже плитой никогда не пользовался, а вот в интернете толковых советов не было, и юноша поддавался фантазии — брал то, что выглядело вкусным и свежим. Советовался с продавцом, но от этого было мало пользы. Поэтому пришлось взять какие-то булки, печенье, овощи и кашу; самым дорогим оказалось мясо животного. Ладно, если это вкусно и тем более полезно, то надо и это купить. Затем уже с Нестором сходит в специальный магазин и купит ему детских вещей.       Дома всё ещё было тихо, и он разложил продукты на столе… А как готовить? Человеческая еда для него на вкус была как песок или пепел — совсем пресная, отвратительная, да и желудок не умел переваривать это, так что после попыток съесть что-либо его всегда тошнило. Как и всех вампиров в принципе. Может, у ребёнка есть любимые блюда? Потому Полли идёт в комнату проверить, как малыш, а заодно и спросить о его предпочтениях. Но тот ещё спал. Слава Прародителю. Он укладывается в кровать в одежде и гладит Нестора по голове. Ладно, пусть поспит немного, пока сам не проснётся. Не будет его будить.       На дне сумки лежала маленькая плюшевая зайка очень нежного фиолетового цвета. Она не выглядела новой: вероятно, раньше принадлежал ребёнку вампира, но даже так на неё пришлось потратить кругленькую сумму. Теперь она ждала пробуждения своего нового юного хозяина. Пока пусть будет эта, а в вампирской лавке мелочей он уже купит нормальных игрушек мальчику.       Тихий и крепкий сон не был редкостью для Нестора. Как бы страшно ни было, мальчик старался отдыхать ночью, чтобы днём иметь возможность что-то делать, где-то ненавязчиво подработать за настоящую и порой даже горячую еду. Такие случаи были довольно редки и запоминались как настоящие праздники. Потому мальчик, в надежде наняться на работу снова, всегда искал место, где он будет незаметным лишнему глазу, чтобы максимально выспаться и не выглядеть измождённым.       Но сейчас в тишине и этом непривычном тепле, что, казалось, исходило от самой комнаты, мальчик не боялся, что его убьют или найдут и растерзают голодные собаки. Боялся лишь того, что всё и правда окажется сном. И, постепенно просыпаясь, мальчик тихо мычит, ощущая непривычную ласку, изворачивается, пытаясь отстраниться от ладони, и открывает сонные глазки, видя перед собой мужчину, и первую минуту даже не помнит его имени, не понимая, что происходит. Телом овладевает страх, что не позволяет двигаться, но затем память резко возвращается. Мальчик растерянно улыбается, не зная, как объяснить своё поведение. Да и стоит ли что-то объяснять?..       — Доброе утро, — садясь на кровати, Май осматривает помогшего ему мужчину ещё раз, чувствует лёгкое головокружение, но игнорирует его, неуверенно касаясь собственных волос там, где была чужая рука, думает о том, какая бледная у Полли кожа и как к ней подходит цвет глаз, какой он худой и измученный. Вспоминает его слова вчера про то, что у него не так уж и много денег, и чувствует себя виноватым в том, что появился так неожиданно в его жизни, и понимает, что сам он, Нестор Май, ни в коем случае не должен стать обузой для этого доброго человека.       Однако, помня, как хорошо было обнимать кого-то, мальчик снова ложится рядом, приникая к груди парня, и ждёт, что его тоже обнимут в ответ, прижмут ближе, подарив хотя бы иллюзию того, что он нужен. Нет, пусть он и покажется эгоистом, но лишиться неожиданно обретённого детского счастья он просто не может…