Ад для

      Он несётся по пыльной дороге. Откуда-то издалека на него выпрыгивают острые углы низких, широких, как жёсткая каменная кровать, мотелей. Они смотрят на него грязно-золотыми окнами, с кишащими в них, как в мутной воде, пиявками, готовыми в любой момент выбраться наружу, сквозь стекло, и поползти вслед за ним, обернуться вокруг его босых ног, опутать лодыжки, и выпить через них всю кровь, и утащить за собой, бросить на каменную кровать.       На горизонте, за бессчётными мотелями, ждёт изумрудный лес. В вышине качают ветвями сосны, будто кивают, приветствуют его, подзывают. В самом сердце леса сосны заботливо прячут озеро, цветочный луг, дом. Дом, где не будет пиявок и мотелей, где он сможет делать всё, что ему заблагорассудится, где он сможет управлять чьей-то жизнью, юной, притягательной, которая ни за что не вырвется из его рук, покорной крошечной жизнью, что не сумеет выпить ни капли его крови; жизнью, что он создал сам, вырастил себе и только для себя; что он обрёк на страдания, для которой стал особенным; жизнью, что он всегда преследовал, за которой подглядывал из-за двери ванной.       Дом ласково скрипит сосновыми досками, распахивает свежеокрашенную дверь, створки вечно задёрнутых окон, из-за которых наружу вырываются тёмные, как языки зверей, занавески. Они скрывают спальню с широким матрасом, душ, столовую. Там его ждёт ребёнок, он выглядит в точности, как он теперь. И этот облик уязвимого крошечного существа невыносим. Он хуже пиявок, его не отодрать, не бросить на дорогу. Даже если он сорвёт с себя кожу и плоть, его кости останутся детскими, и он, уже без защиты мышц, продолжит убегать от пиявок, теперь не способных его выпить, но обволакивающих самую его основу.       Всё кончится, когда он добежит до дома. Он запрёт двери, а единственный, кто окажется внутри, не сможет ему навредить.       Вот только бежит он целую вечность. Он потерял счёт мотелям, пиявкам, прохожим. Все они в строгих костюмах, их животы огромны и мягки, они растекаются, как желе. У них нет лиц, только чёрные головы и раззявленные слюнявые пасти, все они одинаковы, но он знает имя каждого. Они входят в мотели, и он помнит, что когда-то они проделывали внутри, ведь за каждым он наблюдал из щели, но они только занимают места у окон, и наблюдают за ним, ждут, когда их соседи зашевелятся, чтобы присоединиться к ним, обратить жир в своих животах в масло и по нему проехаться по дороге, чтобы у него не осталось ни шанса сбежать.       Дорога закольцована. Перед ним предстаёт одно и то же, лес всё так же далёк, но прекратить бесполезный бег он не может. Что кроме этого? Что ему остаётся? Возле каждого мотеля он видит по столбу, опутанному проводами. Достаточно забраться на него, связать удавку из кабеля, и всё это закончится, но успеет ли он забраться наверх раньше, чем из него высосут все соки? Он знает: его кровь не закончится так просто. Ничего не прекратится, даже когда он отдаст последнее, что мог, они выжмут ещё, будут выжимать, как бы он ни сопротивлялся. Даже на столбе они его достанут, и станут пить с большей жадностью, ведь вот она, жертва, так боится их, что добровольно сдалась в руки, лишь бы прервать мучения. Их лишь обрадует его покорность, как сейчас раздразнивают упрямые попытки сбежать. Им нет дела, сопротивляется он, или нет, для них каждое его движение, каждый вздох, каждое сокращение его сердца — призыв к действию, что-то, что они должны испить, насладиться, забрать у него по кускам, что-то, созданное для них, и только для них, что он и так с удовольствием отдаст, но хочет набить цену, как торговец, выставляющий мясо.       Навстречу ему кто-то бежит. Он не видит лица, едва различает фигуру, но стремится к ней, протягивает руки, кричит и зовёт. Кто бы это ни был, пусть спасёт его, пусть проведёт в лес! За это он позволит делать что угодно с находящимся под его властью.       Пиявки не видят его спасителя, как гнилую старую кровь, в которой нечем больше питаться, но он не приближается. Тот, кто встретит его, тоже превращается в часть прокручивающейся ленты, и он кричал и ругался бы, но дыхания не хватает даже на бег, он хотел бы прекратить дышать, избавиться от горящих лёгких, сердца, со всей силы врезающегося в грудь, гонящего вперёд.       Человек спотыкается и падает, он бежит быстрее, даже пиявки больше так не пугают его, он распахивает руки для объятий, но что-то хватает человека, и тащит назад, прямо по земле, издалека он видит остающийся за ним след из крови, ошмётков кожи, зубов и волос, костяной крошки. По дороге прыгает, как мячик, вывалившийся глаз. Он тоже спотыкается, и падает, раздавив выставленной вперёд ладонью глаз. Он в самой луже крови, но человек, первый человек, которого он увидел за время своего бега, уже очень далеко, разваливающийся, оставляющий куски себя на дороге, но отчаянно бьющийся с чем-то, несущим его.       Он подскакивает. Пиявки близко, они влажно касаются его пяток, одна уже пристроилась к его коже, и он чувствует, как кровь стекает к ней в рот, как она пускает в его тело свою отвратительную слюну, чтобы выпить из него как можно больше, чтобы даже потом, когда (если) она отстанет, он продолжил истекать кровью, а она, в бесконечной погоне, могла собирать эту кровь, наслаждаться её вкусом; тем, что первая смогла вкусить её; тем, что он не смог ничего сделать; тем, что другие это видели; тем, что оставила в нём часть себя, что в его теле останется часть кошмара, часть этой мерзости. Он пытается стряхнуть пиявку, пытается оторвать, пусть и вместе с мясом, так даже лучше, пусть с плотью уйдёт слюна пиявки, её повод для гордости, а он, невзирая на боль, сможет бежать снова, больше не допустить прикосновения пиявки к себе. Но пиявка не отстаёт, она обращается частью ноги, как злокачественная опухоль, и ему остаётся подняться, и снова бежать прямо с ней, волоча за собой её всё возрастающую от выпитой крови тяжесть, чтобы это была только она, и больше никто не добрался до него.       Нога с присосавшейся пиявкой всё меньше его. Из неё пропадает кровь, вместо неё теперь течёт слюна. Он поднимает и опускает ногу, как конечность шарнирной, идеально выполненной куклы, готовой подчиниться ему, но больше не живой, не принадлежащей никому, далёкой от него. Когда пиявки доберутся до него, всё его тело обратится чем-то чужим. И если пока это чужое всего лишь нога, нечто слишком простое, чтобы принимать решения, то что станет с ним, когда отделится всё тело? Станет наблюдать за ним, как за марионеткой в театре, будет смотреть со стороны на представление пиявок, как когда-то смотрел на клиентов в щель. Но теперь пиявки вопьются в него, и он не сможет выпроводить тех, кто, как ему казалось, вёл себя слишком дурно. Он больше не сможет играть в спасителя. Если тогда он управлял чужой жизнью, старательно лепил чужое сознание, вёл его, как ослика, кнутом и пряником, подарками на дни рождения и жирными клиентами с набитыми кошельками, то теперь даже его тело, никчёмное детское тело, которое, ему хорошо известно, так легко использовать, ему не принадлежит. Он — кукла пиявок, их кормилец.       На горизонте снова появляется человек, снова падает, снова теряет куски плоти. Ему под ноги бросается нечто твёрдое, кажется, кость, он спотыкается, и пиявки наваливаются на него.       Дорога продолжает вращаться. Она прокручивается отдельно от декораций, снова мелькают мотели, из них наблюдают пиявки, сползающиеся к нему сквозь окна, трещат провода, столбы вырастают всё выше, кабели свисают лианами, дразняще низко, но слишком далеко, чтобы ухватить, а столбы слишком высоки, чтобы по ним взобраться, и найти спасение в петле.       Только лес остаётся перед глазами. Лес и дом, где не существует мотелей, проводов и пиявок, где он властелин себе, а из его тела капля за каплей не выпивают его.