Ад для

      Он навеки заперт здесь. Всё, что у него осталось — нигде. Сюда не пробивается ни луча света, ни звука. Только неизвестность осталась с ним молчаливой спутницей. Она смотрит со всех сторон, облизывает несуществующие губы и скалит призрачные клыки. Он молит её открыть пасть, и наконец проглотить его, пережевать, избавить от ожидания чего-то, со временем не ставшего легче. Подобно рваной ране, оно стало гнить, источать смрад. И эта гниль в любую секунду перекинется на живые, неповреждённые ткани, заразит их ядом смерти, окрасит в цвет окружающей его черноты, и он сольётся с ней. Но это уже кажется ему избавлением. Пусть он обратится частью неизвестности, и уже сам станет смотреть на запертых и отчаявшихся, сам станет набивать их болью брюхо, а источаемая их телами вонь станет для него цветочным благоуханием.       Иногда неизвестность изрыгает массу, пахнущую кровью, разложением и помоями. Она делает это редко, издавая мерзкий хлюпающий звук, и смотрит на него с приторной улыбкой, а бесформенные кучи подползают к нему, в них вязнут ноги и руки, они медленно заполняют пространство, лишают его воздуха. Он раскрывает рот в отчаянной попытке вдохнуть, и склизкое нечто устремляется внутрь него, набивается полностью, заполняет его тело от пищевода до кишечника, перекидывается на другие органы, давит на сердце, печень, лёгкие, остаётся привкусом во рту, разрушает его тело изнутри. Он хрипит, пытается вызвать рвоту, но тщетно, лишь слюна капает из его рта, и её затягивает в себя неизвестность, чтобы смешать со следующей порцией отходов, заменяющих ему человеческую пищу.       Чего он ждёт? Почему его не прикончили? Что он совершил, за что его подвергли подобным страданиям? Всё, что он делал, всегда оставалось правильным. Каждый, кому он навредил, заслуживал боли, каждый, кому он помог, заслуживал спасения. Он оставался честен, он следовал правде. Он не переносил людей, лгущих о своей сути, отказывающихся от неё. Сама его профессия существовала, чтобы раскрыть людям их истинную, уродливую суть, лишить их личины нормальности, сорвать кожу, вытащить на свет скрывающихся под ней монстров, доказать людям их уродство. Кто, как не он, умел обнажать чужие грязные секреты? Люди, обманывающие себя, запирают души в камере, в сыром подвале, откуда нет и не может быть выхода, отдаются во власть чего-то, управляющего ими, фальшивой нормальности, скрывающей их прогнившее нутро, как скорлупка грецкого ореха, почти череп, срывает ссохшийся плод, остатки измождённого мозга.       Иногда он задумывается, сумеет ли сбежать, проскочить в то мгновение, когда неизвестность ещё не закроет пасть, выплюнув отходы в его тюрьму? Быть может, он окажется в желудке тёмной твари, охраняющей его, а может он в желудке прямо сейчас, и сможет пролезть сквозь её пищевод, оказаться на свободе, и бежать, пока не оставят силы, чтобы оказаться так далеко от неизвестности, как только возможно, избавиться от нигде и ничего, вернуться к свету, что бы его ни ожидало, стать властелином своей судьбы, даже если это будет означать гибель. Он дожидается своего шанса, движется наощупь, отыскивает улыбающуюся пасть твари, готовой перекусить его тело пополам, высовывается по пояс, забирается наверх и замирает. В его тюрьму пробивается слабый свет, он слышит смутный шум, чей-то шёпот, или крик, или стон. Он прислушивается, но не различает слов.       Он цепляется пальцами за плоть существа, с каждой минутой приближающегося к лишению права зваться неизвестностью. Скоро он сможет взглянуть на собственное чудовище, доказать, что несмотря ни на что, он остаётся победителем даже в посмертии.       Он почти добирается до поверхности. Он видит чьё-то измождённое лицо, изуродованное тело, единственный распахнутый глаз, и тут же второй, упавший на дорогу, но подобранный чёрной рукой. Существо закидывает глаз в раскрытую пасть, его горло дрожит, рот наполняется слюной. Существо, прямо с ним внутри, медленно жуёт, его зубы, как пресс, раздавливают глаз. Он попытается отползти, вернуться в горло существа, но огромный язык перебрасывает его прямо на зуб. Он перекатывается на бок, в надежде увернуться от неизбежной гибели, но зубы смыкаются на его ногах, и существо глотает свою добычу. Вместе с фаршем, оставшимся от его конечностей, остатками глаза, он катится твари в желудок.       Он понимает. Вся его пища — пережёванные полупереваренные человеческие тела.