Ад для

      «Ты не стараешься выжить!»       На каждой стене, каждом объявлении эта издевательская надпись. Буквы щерятся подтёками краски, мелькают перед глазами, почти что смеются, а он не может не читать, как бы ни хотел. Он не может закрыть глаза, ведь у него больше нет век, единственной части его тела, которая не восстановилась.       Его руки, ноги, глаза… Он лишался их много раз, он потерял счёт отросшим и откушенным позже конечностям, забыл, как выглядит его лицо, не забрызганное кровью. Он мечтает заснуть хоть на час, забыться, перемотать часть кошмара, но не может закрыть глаза, а чудовище всегда оставляет ему один, чтобы он видел. Само существо немо, оно не может сказать ему то, что кричат стены, и от этого только хуже. Даже стены, бездушный бетон, считают, что он слишком слаб. Он молит, чтобы кошмар прекратился, но кто внемлет ему? Кто поможет? Зачем спасать того, кто не хочет этого? Сознание шепчет, что он недостоин спасения, и заслужил всё, что происходит с ним. И он начинает верить, пытается понять, что же сделал, когда, но воспоминания отказываются приходить, только звон в ушах и эхо, похожее на крик. Но чей? Кто кричит? Он? Кто-то другой? Должен же здесь быть кто-нибудь!       Он погружается в бред, но и в нём не находит спасения. Надписи обращаются голосами, отращивают себе тела, и он видит их силуэты. Они будто выжжены на ткани реальности, чужие, или совсем знакомые. Его мать, отец… Они первыми предстают перед ним, в инвалидных креслах, держась за руки. Он тянется к ним, но они разворачиваются и уезжают. Они не хотят помогать ему. Он просит прощения, обещает, что никогда и ни в чём не обвинит их, будет заботиться о них, только пусть они вырвут его из кошмара, но родителям не нужен сын, который не позаботится даже о самом себе.       Потом появляются старые знакомые, друзья, коллеги, просто прохожие. Он узнаёт их даже без лиц, и все, как заведённые, повторяют одно и то же. Их голоса сливаются, они напоминают жужжание пчелиного роя. Громче всех звучит один. Силуэт, которому он принадлежит, самый тёмный, со сломанным носом. Его голос даже страшнее уезжающих родителей, но и он не самое страшное.       Страшнее всех голосов тот, кого он видит последним, вдалеке от толпы. Он никогда ничего не говорит. Это последнее мгновение бреда, момент, когда он уже на грани пробуждения, кажется бесконечно долгим. Силуэт идёт к нему, он видит странную походку, и эхо одного из голосов прорывается к ним, он пытается попросить помощи, но мир смазывается, и он возвращается к стенам и чудовищу, несущему его вниз головой в своей огромной лапе.       Однажды, когда он был в полубреду, чудовище разжало лапу и уронило его. Оно отвлеклось, чтобы поймать несчастного, которого он увидел намного позже, когда тот попыталось выбраться из чудовищной пасти, а он из последних сил вырвался, и бросился прочь.       Он не видел ничего по сторонам от дороги. Он закрыл лицо ладонями, чтобы хотя бы теперь не видеть жестоких стен, и только изредка отнимал их, чтобы посмотреть, куда бежит. В тот день он увидел человека. Он был далеко, казался почти точкой на горизонте, но, казалось, тоже заметил его. Они устремились друг к другу навстречу, его измождённое тело наполнилось силами. Человек уже распахнул руки для объятий, единственный, готовый принять его, спасти, но на новой стене вспыхнула яркая, как огонь, надпись. Ему под ноги подвернулся камень, он споткнулся, и его схватило чудовище. Оно даже не потрудилось поднять его, просто волокло по земле. Он видел остающийся за ним кровавый шлейф, чувствовал, как разрываются нервы и видел выкатившийся глаз, на который наступил его неудавшийся спаситель, упал, и в этот же миг оказался придавленным собственными чудовищами.       Конечно, о чём он думал? Этот человек, единственный за всё это время, искал спасения для себя. А теперь его уничтожат.