Точка невозврата

[POV Горо Такэмура]

      Я нашёл тебя в «Посмертии». Ты сидишь за барной стойкой, боком, и, медленно перекатывая в стакане алкоголь, смотришь перед собой, в задумчивости, будто в никуда. Единственная одинокая и молчаливая среди шумного бара.       Вина отчего-то колет сердце… Ты уже отчаялась, Ви? Прости. Я так долго шёл, сюда, к тебе и этому моменту, чтобы найти и сказать…       — У тебя есть будущее, — мягко кладу ладонь на твоё плечо, скрытое под кожаной курткой, наклоняясь ближе, чтобы в шуме голосов ты услышала, обрела надежду, ту весть, что я наконец-то смог тебе принести, — Ви. И жизнь. Мы вместе вернули их тебе.       Едва заметно вздрогнув, ты оборачиваешься, медленнее, чем хотелось бы, будто не желаешь возвращаться из своих мыслей.       Мгновение тёмные глаза смотрят безжизненно вопросительно, но едва ты осознаешь, разглядев лицо, брови жалобно изгибаются, а глаза раскрываются в удивлении и начинают блестеть, будто от слёз.       — Такэмура… — и наконец, я вижу твою улыбку, искреннюю, счастливую, и те самые солнечные искры в тёмных глазах, и не могу сам не улыбнуться в ответ, — Это правда ты?       — Да, Ви. Конечно, я. Как и обещал.       Успеваю заметить первые слезы, катящиеся по щекам, когда полностью повернувшись, ты просто бросаешься ко мне, обнимая за шею, пряча лицо, отчаянно, будто я сам спасение, будто пришёл именно тогда, когда был нужен, вытянув из тьмы и безысходности твоих мыслей. И, кажется, отчасти я прав.       — Как хорошо! — шепчешь ты, отстраняясь, с горечью, смешанной с радостью, глядя на меня, всё ещё плача, и, удивительно, не стесняясь этого, — Господи, наконец-то. Я ждала… это было непросто… но я знала, ты придёшь…       Как же я рад видеть тебя, твоё лицо, раскрасневшееся, и глаза чуть подёрнутые поволокой. Видимо, это был не первый твой бокал. Но какая разница? Если это помогает тебе говорить то, что на сердце, даёт смелость показать, какая ты и что чувствуешь, почему нет? И эта твоя искренность, абсолютное безразличие и к месту, где мы находимся, и людям, что окружают нас, будто передаётся и мне.       — Как я мог поступить иначе? — улыбаясь, беру твоё лицо в ладони, большими пальцами вытирая слезы, — Но объясни, почему ты не отвечала? Что-то случилось? Ты была зла на меня?       — Не отвечала? — в непонимании качаешь головой, — На что? Ты так ни разу и не написал мне…       — Не написал?       Ясно. Либо сообщения перехватывали и блокировали, либо, что намного хуже, постарался Бакэнэко. Зная, кем он был, можно представить глубину его ненависти, и поток ярости, что он обрушил на тебя.       Но теперь всё. Довольно допросов.       Просто обнимаю тебя, прижимая к себе, наконец, снова имея возможность сделать это. Тёплые плечи под кожей куртки, талия, ткань знакомой майки… На миг закрываю глаза, вдыхая тот самый запах дешёвого шампуня… Да, кошмар закончился. Арасака возглавила Ханако-сама. И обеспечила лучших инженеров и медиков корпорации, последние технологии… остался только пациент. Я сделал всё, что мог, Ви, для тебя. И теперь приехал, как и обещал, чтобы забрать тебя и спасти. Как ты меня той ночью… Все, кто будет на операции сделают всё, что бы помочь тебе… тысячи договоров, обязательства раскинулись теперь, как сети, но какое это имеет и имело значение. Я обещал. И я здесь.       — Уже не важно. Я понимала, что тебе может быть неудобно выходить со мной на связь. Мне достаточно было знать, что ты в порядке. А теперь ты приехал. Я поверила не зря…       Улыбаюсь, бережно гладя твои волосы, теперь отчего-то чёрные. Странно, но мне уже вполне стал нравится зелёный цвет, и блеск золота… как те губы, которые все эти долгие дни и ещё более долгие ночи мечтал целовать. Если бы ты знала, сколько раз я вызывал в памяти тот твой образ в солнечном свете у окна… и увидеть тебя другой теперь странно и… как будто немного неприятно… но, женщины, вас, конечно, можно понять. Это всё неважно, главное — ты жива, ты не потеряла свою личность, и, наконец, у нас есть возможность тебе помочь.       Если б ты знала, как я спешил, желая лишь только скорее вернуться… каждый вечер писал, уже не ожидая ответа, и закрывая глаза снова и снова переживал ту ночь… я узнавал от шпионов о твоём самочувствии, спрашивал, жива ли ты, столько раз, что должно быть прослыл безумным или попал под подозрение. Но всё это не имело значения. Нужно было лишь дождаться, получить возможность приехать, найти тебя и спросить, в чем причина того, что ты отвернулась… я должен был знать… помня наше прощание, я надеялся, что смогу загладить вину, какой бы она не была… по крайней мере объясниться…       — Но, Горо, — вдруг зовёшь меня, возвращая из воспоминаний, — твоя помощь мне больше не нужна. Чип восстановился, всё в порядке. Он работает, и перезапись личности остановилась.       — Что? — то, что ты говоришь, каждое слово противоречит тому, что мне сообщили в Арасака. Иного выхода, кроме как записать энграмму, нет. Любые попытки или бездействие приведут к твоей смерти или разрушению личности, — О чем ты говоришь?       Отстраняешься, по-прежнему тепло глядя на меня, но что-то уже неуловимо изменилось, и я чувствую это. Я помню твои движения, вечную настороженность и резкость, улыбку такую же открытую, как и недовольство, простоту и искренность, живительные в этом месте… но теперь ты двигаешься иначе, улыбаешься больше одним уголком рта, от чего улыбка превращается в скрытую насмешку, ничего не осталось и от золота на губах…       Тёмные глаза кажутся знакомыми, но это кажется лишь только на первый взгляд, за наигранным теплом уже начинает проступать стальной холод…       Я невольно выпускаю твои руки, не в силах оторвать взгляда от знакомого лица, медленно становящегося страшно чужим.       — Ви?       Криво ухмыльнувшись, ты качаешь головой:       — Нет, старик. Не в полной мере, если уж говорить честно. Однако, признай, выглядело правдоподобно. Думаю, это оттого, что мы повлияли друг на друга, проросли, так сказать. Да и не так уж сложно, если честно, изобразить влюблённость. У шлюх это отлично получается, — улыбка становится ядовито-презрительной, а глаза наполняются ненавистью, — Кстати, Ви просит тебе кое-что передать.       Отступаешь и медленно, непривычно вальяжно берёшь пистолет с барной стойки. Странно, будто специально лежащий под рукой. И вот уже дуло смотрит мне в лоб. Слышу вскрики и краем глаза замечаю посетителей бара, спешащих поскорее уйти. Круг отчуждения увеличивается, оставляя нас посредине только вдвоём, но, что странно, никто не пытается помешать. Понимание приходит быстро и ранит до глубины души. Бакэнэко. Но почему ты сдалась, Ви? Ведь я же видел любовь, ведь я же чувствовал её, и просил дождаться… неужели?..       — А от меня — спасибо!       И новая страшная догадка… о, боги, как же я был глуп! Демон отобрал у тебя правду. Он сказал, что я предал? Но почему же, как ты могла поверить ему?       Я обещал защиту, и спешил выполнить обещанное, но всё же ошибся… Ви… не рассчитал подлости, не учёл время…       Демон забрал тебя у меня…       — Ты отчасти подарил мне вторую жизнь, стал её ахиллесовой пятой. Так ведь говорят?       Я всё ещё не могу поверить, качаю головой. Также как и ты — мне.       — Нет? — удивляется демон, забравший твоё лицо, — Да ну и насрать!       Я стою, замерев, не в силах справится с потрясением. Да и что дальше мне делать? Все эти проходящие долгие дни я думал лишь об одном… вернулся домой, вернулся в корпорацию и был искренне счастлив, вздохнув, наконец, свободно… но лишь на какое-то время…       А потом было твоё молчание, убивающее медленно и страшно, как пытка…       Мысль, что ты осталась одна, один на один с приближающейся смертью и коварным демоном, от которого я должен был тебя защитить… эта мысль заживо сжирала меня, подгоняя недобрым предчувствием… и, оказалось, не зря…       Я потерпел поражение…       — Если хочешь, — смеется тварь, держа меня на прицеле, но играя, не убивая, как с мышью, — можешь ей что-нибудь сказать. Она здесь, со мной.       Сказать? Да, если это возможно. Конечно, хочу. Горечь наполняет сердце, горечь и отчаянье. Победа была уже так близко, мы добились всего, к чему стремились, Ви, и оставался лишь один шаг… Почему же ты шагнула в бездну?       Но… ещё не поздно. Даже повреждённая, если твоя личность существует…

[POV Ви???]

      — Мы ещё можем тебя спасти. Только ответь… ты хочешь этого, Ви?       Стою напротив, сжимая пистолет, и смотрю на тебя. Я вижу усталость и разочарование… боль? Под глазами тёмные круги, лицо будто осунулось. Я вижу, что ты устал, и спешил… и так был рад видеть меня…       Я вижу…       Жар сожаления и тоски наполняет сердце…       Опускаю руку с пистолетом, хотя Джонни и не позволяет отпустить его совсем. Убить тебя… я не хочу… и хочу одновременно… Может быть, я ошиблась? Может быть, ты всё-таки не предавал меня?..       — Как? — всё же спрашиваю, хотя даже если и так, поздно, ты исчез, и я приняла решение, ничего не вернуть, — Уже нечего спасать. Мы с Джонни — одно.       — Провести операцию, разделить вас, и записать энграмму. К сожалению, просто извлечь чип, как говорят врачи, уже невозможно. Но Ханако-сама в благодарность за помощь согласна тебя сохранить. Новая версия программы, потери почти…       — Ты смеёшься? — я не знаю, кто это говорит, я или Джонни. Да и не важно.       — Почему? Разве это не выход? Мы найдём тело, и ты…       — Думаешь, я позволю сделать это? — теперь точно Джонни, хотя не могу отличить, где его мысли, где мои.       Замолкаешь, пристально вглядываясь в моё лицо. Но я лишь улыбаюсь в ответ, должно быть, как обычно Джонни, насмешливо. И глаза прищурены, чёрные, как мои. Только золото мне больше не нужно.       — Ты хочешь, чтобы она умерла? — спрашиваешь так, будто меня здесь нет. Ты не понимаешь? Сильверхэнд не где-то рядом, не управляет мной, он и есть я. Почему ты обращаешься лично к нему? — Просто исчезла, когда есть шанс её спасти?       Хочу что-то сказать… но не могу. Чувствую растерянность, слов не находится… и не понимаю почему.       Есть шанс спасти? Я бы хотел этого… Но ведь ты лжёшь. Лжёшь, конечно. Какой вам, корпам, интерес в том, чтобы её спасать?       Джонни?..       — Так будет лучше, — отвечаю, наконец.       Сомнения нельзя себе позволять. Мы решили, Ви, мы сильны только вместе. И мы пойдём до конца. Ведь так?       Да, конечно.       — Мы уйдём вместе, она не будет одна. А с собой заберём ещё и вашу Микоси! Человеческие души нельзя собирать и хранить, как в банке, торговать ими и размножать, как товар! Вы слишком привыкли к вседозволенности, пора это остановить. Мы спасём мир. И это больше, чем просто две жизни. Ты можешь понять, старик?       А потом продолжаю и понимаю, что оправдания спасением мира закончились и осталось только самое голое и пугающее, то, что ожидает нас всех...       — Разве новая Ви будет той же самой? Ответь себе на этот вопрос. Что для тебя ценно, и что ты позволишь забрать? Конечно, в вас, пиджаках, вытравливают всё человеческое, но, может, что-то всё-таки ещё осталось? Мы с тобой через многое прошли, многое пережили, Ви благодарна и не забудет об этом. Но всё же. Когда нужно было сделать выбор, ты выбрал не её. Почему? Так страшно понять, что служишь монстрам? Страшно обернуться и увидеть, что они пришли за тобой? Но ведь тогда, в той жалкой квартирке, где ты прятался, они уже пришли! И до этого, на свалке! Почему ты не отвернулся от них? Почему не остался со мной?!       Вдруг замолкаю, тяжело дыша, понимая, что сказала лишнее. Не нужно было, не здесь и не сейчас. Слишком много глаз и ушей, хотя и специально выбрала это место для встречи с тобой, Бестия обещала подстраховать, если вдруг что пойдёт не так. Да, я знала, что ты вернулся в Найт-сити, и знала, что ищешь меня. И сама выбрала место для встречи. Но не ожидала, что чувства возьмут вверх, не хотела этого. Думала, Джонни поможет, но от него передаются лишь злость и презрение, что делает только хуже, расшатывает нервы…       Блядь! За что мне ещё досталось и бабское тело!       Ты молчишь и смотришь пристально, как обычно. Как же меня бесит этот твой взгляд, эти наигранные мудрость и высокомерие! Ты — предатель! И именно тогда, в мотеле, ты снова предал меня!       Предал же? С болью понимаю, что лгу сама себе. Ты здесь. А значит, всё же не предал. Ты нашёл тот путь, который смог, и показал его мне…       Сожаление почти до отчаянья обжигает всё внутри. Жаль, что всё закончилось именно так. Но как могло быть иначе? Разве мы могли поверить друг другу? Времени почти не было, и больше ждать я не могла… Если б хоть какой-нибудь знак, сообщение, звонок… Но ты, конечно, не мог позволить обнаружить такую порочащую связь…       И, будто повторяя мои мысли, отвечаешь:       — Я здесь, и это мой выбор. И мой ответ. А твой? Почему ты спасла меня, Ви?       Спасла? Когда спасла? Сейчас, когда в любой момент пуля может полететь тебе в лоб?       Нет, Джонни. Я помню этот разговор… Дай мне… сказать…       — Я хотела, чтобы ты жил, — шепчу привычные слова, уже ненавидя себя за то, что решила встретить тебя здесь, что такой важный разговор приходится вести при свидетелях… хотя один свидетель и так всегда со мной…       — Не смотря ни на что? Зная, что я не изменю своих взглядов? — спрашиваешь холодно, но не понимаю, к чему. Тогда я вообще не думала об этом. Казалось, доброта поможет измениться, взглянуть на свою жизнь иначе? Миг до смерти или самой смерти… Наши с Джонни жизни этот миг изменил бесповоротно. Мы стали другими, новыми, лучшими… и я думала, наверное, что ты…       — Ты хороший человек, Такэмура. Да, не смотря ни на что. Как у многих, как у нас, у тебя, не было выбора. Узнав правду, ты боролся до конца, пытался восстановить справедливость, пусть свою, извращённую, но всё же. И пообещав помочь мне, ни разу не нарушил слово. Спасибо тебе. К сожалению, об Арасака не могу сказать того же.       Качаешь головой и говоришь:       — А теперь ответь прямо, Сильверхэнд, ты хочешь её смерти?       В непонимании теряюсь, не зная, что говорить. Почему ты вдруг обратился к Джонни? Ты думаешь, что это не я говорю с тобой, а только он? Думаешь он прикидывается? Но как ты не можешь отличить, это мои слова и мои мысли… и не мои… безумие… ты прав, здесь больше нет меня. И верить мне ты тоже больше не должен.       Боль и растерянность от неожиданного осознания потери быстро перерастает в злость.       Какого хрена этот ебанутый корпорат лезет не в своё дело? Пристрелить, и чёрт с ним! Что за вопросы?!       И всё же… — сомнение почти равносильно злости… — я не хочу причинить зло тебе, Ви. И точно не хочу быть причиной твоей смерти… Помнишь, я обещал, что позволю вынуть чип, если сможем найти как? Так чем я хуже этого старого хрена, почему я не должен сдержать своё слово? Может быть… Я давно хотел сказать тебе то, о чём заставляет говорить мудацкий Арасака…       — Нет, — отвечаю вдруг, и этот ответ неожиданен для меня самой, — За всю жизнь у меня не было никого ближе. Никого, кого бы я настолько понимал, кто так понимал меня… никого, кого я настолько… любил…       Дыхание перехватывает, сердце стучит так, что гул стоит в ушах.       Это так, Джонни? Так ты ко мне относился? Но… но ведь причиной этому стало только то, что наши личности записывались друг на друга… Так я узнавала о тебе, и ты — обо мне… Это неестественно, ненормально… Это не любовь, не настоящая… мне так кажется… я не знаю…       Почему нет? И какая разница как? Мы узнали друг друга. И в кои-то веки мне стал важен и интересен кто-то ещё кроме меня самого… Хотя, это как посмотреть, формально ты и есть я. И знаешь, Ви, сейчас, думая об этом, если есть шанс…       — Нет, уже поздно, — прерываю ход собственных-твоих мыслей, — и ты, Джонни, был прав. Моё тело валяется на помойке и должно быть уже объедено до костей.       Ви, ты… что ж, хорошо… да… да, я понимаю.       — Ви? Это ты? — щуришься в сомнении, знаю, как должно быть странно это выглядит. Я сумасшедшая, да? Говорю сама с собой. Но если б ты знал, Такэмура, что творится в моей голове, — Это психоз?       — Нет, — чуть улыбаюсь, замечая, что Джонни замолкает, хотя чувствую его неодобрение, и, удивительно, беспокойство, — Я - только здесь. Как и моё тело. То, что создадите вы, уже не будет мной. Сколько можно сделать копий конструкта, десятки, сотни? И по миру будут ходить сотни Ви?       Качаешь головой, вдруг протягивая руку, и сжимаешь моё плечо, не сильно. И на сердце вновь становится тяжело и горько. Столько надежды и желания в этом жесте… Ты не боишься, не презираешь и не чувствуешь отвращения ко мне? Сумасшедшая. Но ты сжимаешь мою руку так, будто увидел меня прежнюю. Это я, и я сейчас говорю с тобой. Но прежней уже не буду… никогда…       — Ты будешь жить.       — Не я, — вздыхаю, всё бесполезно, — Как ты не понимаешь… Джонни понял.       — Не понимаю, действительно, — поднимаешь руку и касаешься моей щеки, гладя. Мне приятно, действительно приятно, я скучала по этим прикосновениям и по тебе, хотя и чувствую злость и ревность одновременно, и зависть, — Ви, ты выбираешь его, смерть и безумие? Убийцу и террориста? Демона?       В твоих глазах только вопрос «Почему», и сомнение, и замешательство. Я помню твой взгляд, последний, когда ты уходил тогда из мотеля. Тепло и уверенность, нежность… ты улыбался тогда мне… только мне… и в то мгновение я верила, что ты любишь меня, что вернёшься так, как и сказал. И, казалось, я преодолею всё, переживу все беды, и даже чип не уничтожит это чувство… мы победим, я дождусь.       Но теперь всё иначе. И сейчас понимаю, что уже тогда любовь была обречена. Сильверхэнд прав: корпорации не помогают. И раз спасением в итоге оказалась энграмма, то же самое, что убивает меня, спасения не было. Неужели, придя сюда, ты верил, что я соглашусь на это?       — Почему, Ви?       И снова этот допрос. И я понимаю, что спрашиваешь ты вовсе не о Джонни. С моим выбором и так всё ясно. Ты спрашиваешь о себе. Как прежде. Как когда-то. В давно забытой ночи. Неужели так и не понял?       — Я хотела тебя спасти. Показать другой мир. Не змеиное гнездо корпораций, не помойку Найт-сити. Иное. Напомнить, что есть другие места, и другие миры, другие люди. Есть красота, — всматриваюсь в твоё лицо, пытаясь найти понимание, отклик. Но как же это сложно, да? Закостенев, взглянуть по-новому. Мне не нужны уже ваши стычки, ваша алчность и жадность. Что значит вкусная еда и тёплая кровать, когда в конце не остаётся ничего? Мне хочется сохранить жизнь, чувствовать ветер кожей, видеть солнечный свет, жить в полной мере, смеяться, любить, трудиться, столько, сколько отпущено, не больше, не меньше. И видеть людей вокруг себя, таких же… счастливых? — Знаешь, я мечтала о вашем богатом и прекрасном мире с детства, ещё тогда, когда кочевала с матерью и кланом… Но коснувшись его, увидев правду, узнав Джонни и тебя, истории многих-многих людей, я, наконец, поняла, что хочу не этого… и даже не бунта, как мечтает Джонни…       Замолкаю, задумываясь, и опускаю взгляд. Тяжело смотреть в твоё лицо. Какие наивные глупые мечты, наверное, думаешь ты.       Понимаю тебя, Ви. И это прекрасная мечта. Но не пока существует Микоси. Я также бы радовался покою с тобой… но зная, что без нас никто не сделает самый важный, первый шаг, мы не можем отступить. Мы увидим счастливых людей, когда спасём их души. А для этого нужно бороться. Иначе никак.       Да, Джонни, я знаю…       — Что же ты хочешь, Ви? — спрашиваешь, неожиданно, серьёзно, так будто ответ на этот вопрос имеет значение.       — Мир, — отвечаю мгновенно, не задумываясь ни на миг, вновь глядя тебе в глаза, твёрдо, внимательно, не обращая внимания ни на что вокруг, и замечаю нотку удивления, мелькнувшую в невозмутимом лице. Ты ждал чего угодно, но не этого, да? — Понимай, как хочешь, мне уже всё равно. А ответ на твой вопрос, Такэмура - я хотела, чтобы ты жил со мной, — смотрю, не желая и не давая тебе возможности разорвать контакт, хочу видеть настоящее, правду, то, что ты думаешь, то, что у тебя на сердце. Ответ. И сама будто чувствую боль, когда хмуришься, и, не выдерживая, опускаешь взгляд, — Но сейчас ты, конечно, не согласишься, ведь так?       — Нет, — отзываешься негромко, и всё внутри будто вдруг рушится в бездну, хотя я уже и знала ответ. Склоняю голову теперь и я, так, чтобы ты не видел слёз, скатывающихся по щекам. Я не знаю, почему плачу, я не могу их сдержать. Действительно тупая пизда, понадеевшаяся чёрт знает на что! — Я не пойду тем путём, которым тебя ведёт террорист. Я, — вдруг чувствую прикосновение, твои пальцы снова касаются подбородка, едва-едва, заставляют поднять лицо… как когда-то, когда белый свет слепил глаза, и кроме одной маленькой комнаты не осталось ничего во вселенной, — пошёл бы с тобой… к миру. Подальше от городов и людей. Но это уже невозможно… ведь так?       Вижу лицо, так близко. Глаза, искусственно серебристые по ободку радужки и карие в сердцевине, морщины в их уголках и на лбу — от того, что часто приходится хмуриться, да? Губы, края которых всё чаще опускаются вниз… разросшиеся щетина и борода — ты, кажется, уже давно в дороге. И пряди с нитями седины по бокам от лица… Даже не верится, что когда-то мы были так близко…       — Нет, — выдыхаю едва слышно, — Спасения, на самом деле, не было никогда. И не имеет значение чьё, оно не опоздало. Не переживай, Горо. Ты не виноват, — с трудом борясь с собой, отстраняюсь и отхожу на шаг. Ты уже не касаешься меня, но и не пытаешься вновь приблизиться. Понимаешь? — Вы с Джонни предлагаете разные средства. И, кажется, будто цена у них разная. Но это не так. Вы похожи. Оба заложники своих идей. Обоих использовали и используют до сих пор. Надеюсь лишь, что я помогла вам увидеть правду, — усталость, напряжение одолевающих эмоций и тяжесть этого разговора изнуряет тело, оно всё ещё слабо, хотя Джонни и помогает держаться, конец уже близко, и мы оба понимаем это. Хотелось бы только сделать что-нибудь из того, о чём мы мечтаем. Вздыхаю и прикрываю глаза, на минуту, не дольше. Как же я устала, если бы ты знал, — Я просто хочу… домой. Ты знаешь, Такэмура… представь солнце раскалённое над головой, и поля, пышущие жаром, марево над зелено-желтым морем синт-кукурузы… у тебя есть только твоя жизнь… и перед тобой простор, свобода, бесконечное число дорог… выбирай какую хочешь…       — Но ты выбрала эту, — слышу твой голос и открываю глаза, смотришь внимательно, и теперь только печаль осталась в серых глазах, — Ту, что привела тебя в Найт-сити…       Усмехаюсь:       — Зря?       — Нет, — молчишь несколько долгих секунд, глядя на меня так пристально, будто хочешь запомнить, запечатлеть этот миг… навсегда, — Я рад, что сложилось именно так.

[POV Горо Такэмура]

      А потом вижу, как меняется твоё лицо - демон снова берёт контроль. Рука с пистолетом резко поднимается вновь.       — Она всё говорит, что не хочет крови и смертей. Но, с другой стороны, как иначе? Чтобы дать возможность появится новому, лучшему миру, старый должен сгореть. Корпорации должны сгореть. И мы с ней об этом позаботимся. Ну а начнётся это светлое будущее с тебя, Горо Такэмура. Прощай.       На миг я будто слышу эхо в твоём голосе, повторяющее: «Горо Такэмура… я полюбила вас». Старое воспоминание, забытое и потерянное, теперь уже навсегда…       Я даже не пытаюсь уклониться — зачем — и раздаётся выстрел…       После мига оглушающей тишины и следующих за ней вскриков возмущенных или испуганных завсегдатаев, твой голос:       — Уходи, Горо, — я никогда не забуду этих слов, белое лицо с глазами чёрными, как бездна, и этот день, когда ты, убийца, обречённая на смерть, одержимая, демон, опустив пистолет, выстрелила в пол, — Я опять спасла тебе жизнь. Не потрать её зря.       Хмурюсь, качая головой. Но ты улыбаешься, как прежде, как тогда, когда мы расставались, и солнце освещало твоё лицо… И, наконец, понимаю. Это потеря, которой было не избежать. Не нужно другой Ви, и тысяч других, которые мы сможем повторить… никто больше не сможет повторить так… это тело, этот взгляд, эту улыбку… эти понимание и боль в глазах…       Прощай, Ви. Ты… умерла. И мне осталось только отпустить… как бы не было жаль… перед смертью мы, как и прежде, бессильны.       — Прощай, — выговариваю трудно и хрипло. Но ты киваешь, одобряя, всё верно, и отворачиваешься обратно к бару.       Да, всё верно.       Миг до смерти очищает и освобождает. Как той ночью, сейчас я снова хочу жить. И выбирать. Я выбираю, Ви. Теперь передо мной новый путь, бесконечное число дорог… и солнце раскалённое над головой, и поля, пышущие жаром… всё ещё впереди.       Я отдал жизнь. Я отдал долг. И теперь свободен.       Спасибо тебе, Ви.       И береги себя.