Большие проблемы маленьких людей

Мы уничтожены трижды: в первый раз, когда согласились отправиться на корабль, подальше от очага заражения; второй, когда поняли, что мы никогда не сойдём на берег; последний… когда ты заболел, Юра. Просто взял и и не встал в один день. Плакал от страха, ощущал, как твои ноги уже не слушаются, а только сгнивают медленно и страшно. Я видел эти чёрные пятна, и совершенно не боялся заразиться, я был рядом, пытался быть с тобой, но в считаные часы ты уже остался один. В горячке ужасного бреда тебя заперли в изоляторе, пока не умрёшь, наблюдали за тобой по камерам и изучали поведение, иногда проведывали. Ставили перед фактом, что жить осталось недолго, а ноги только сильнее прожигает гниль. Пытались изучать. Тогда я слышал только истошные крики, а потом заглушённые молитвы, ты хочешь верить, если не в человечество, то хотя бы в Бога. А потом шли хрипы и кашель. Я сидел притупив взгляд, меня трясло, я даже представить не мог, что происходило в загадочном «там», которое видел только ты и омерзительные люди, убивающие тебя, Юра.

***

— Юра, — Стараюсь тихо проговорить в замочную скважину прочной железной двери. — Юра, это я! Я слышу, как ты сползаешь с койки и на дрожащих руках добираешься до стены, разделяющей нас. Твой голос осунулся, стал сиплым и совсем невыразительным, будто совсем чувства закончились. Ты уже мёртв, ты это знаешь. — Никита… сейчас отбой, почему ты не спишь? — Не важно, хорошо? Я тебя люблю! Так люблю…— Я болезненно закусываю губу, пытаюсь дышать. Ты не должен знать, что мне тоже больно, я хочу тебя спасти, но не могу, мне остаётся только слушать тебя, слушать и глушить свои всхлипы. — Как ты? Скажи, что тебе лучше, пожалуйста. — Всё хорошо, здесь можно прожить, всё равно надолго не задержусь. Тут так тесно, даже пройтись никак! — Ты тихо посмеиваешься, знаешь, что больше никогда не встанешь на ноги, я чувствую, как слёзы катятся по щекам. — Но я слышу, как вода бьётся о стены судна, представляешь? Здесь обычно очень темно, но свет есть, просто я не могу его включить. Один светильник на потолке висит, прикинь? Точно, свечка есть масленная, очень толстая, её надолго хватает. Спичек вот правда мало, но я не боюсь, что закончатся. Зато волны могу слушать часами, мне так нравится, я легко забываюсь. А то мои ноги уже совсем… того. Тут только кости и мясо, мне очень страшно, — Стараешься не сорваться сам, поэтому тут же переключаешь тему. — Я вот и сбежать не пытаюсь, ну а куда? В океан к рыбкам? Тут есть целый блокнот и ручка, жаль, что щёлок нет, ни одной, хотя повыше я и посмотреть не могу. По полу поползал что-то, на этом мои поиски и закончились. И в моей голове всплывают картинки, как ты тяжело пробираешься вдоль стен, волоча за собой собственные ноги, больше похожие на кровавое месиво с чёрной, сгнивающей плотью. Я вздрагиваю. Не хочу об этом думать, не имею права. Юра продолжает: — у меня есть маленькое окошко, не иллюминатор, но хотя бы что-то. Сейчас ничего не видно, поэтому я буквально на звук пошёл. Никита, я знаю, что тебе будет очень больно, но я не могу об этом не рассказать. Мне кажется я скоро умру. Они попытались мне ногу отрезать, не помогло. Мне так больно, я уже сам не могу это терпеть. Прости меня, пожалуйста, хорошо? — Юра тихо вздыхает, а я утыкаюсь лбом в стену и плачу, бесшумно пытаюсь дышать, отрываю рот в немом крике, ты не должен знать. Мою грудь разрывает порывами рыданий. — Никита… Никита, послушай меня, я тебя люблю. Люблю безумно, но я должен был это сказать, я не мог не попрощаться. Всё будет хорошо, ты справишься. Я — нет, я слабее тебя. Ты просто знай, что мне там будет гораздо лучше. За все свои грехи я уже заплатил сполна, верно? — Юра-а…— тяну я тихо-тихо, ты шепчешь мне слова успокоения, а я не могу поверить, что это всё реально. Что твои глаза уже не сверкают под светом яркого солнца, что ты не бежишь от меня по улицам, пока я пытаюсь тебя догнать, что ты уже никогда меня не обнимешь. Это конец. Это точно конец. А к утру я отправлюсь в свою тесную комнату, которую делю с тремя людьми, а как только зазвенит будильник, я увижу твоё застывшее лицо в последний раз, пока на железной койке тебя будут выносить из изолятора, а ноги беспорядочно накроют простынёй.