Багровая луна

«Кто не знает, как вампир алчет крови… Не представляет, что такое жажда»

— Скажи, а ты уже любил кого-нибудь в прошлом, — узкие ладони скользят по спине вверх, шаловливо зарываясь в чужие смоляные волосы, покрытые легкой сединой на висках, — также сильно, как меня? Сианна любила играть с огнем, а потому не сдерживала себя даже с этим зверем во плоти, вполне способным в любой момент одной рукой сломать ей шею, поскольку знала — она с ним в безопасности. Такой покорный, такой послушный в ее руках. Детлафф становится серьезным, насупившись, будто некое давно забытое переживание вновь проснулось в его сердце, и отодвигается от лежащей под ним женщины, сцепив зубы от злости. — Ну, вот я, допустим, любила. — Вновь говорит женщина, развязно улыбнувшись. — Что в этом такого? Детлафф оказывается вновь над Сианной настолько стремительно, что та от неожиданности едва не вскрикивает, а на ее горле оказывается его тяжелая, ледяная рука, острыми когтями больно полоснувшая по нежной коже. Животная ревность и такая же страсть. Она знала, с кем связывается и кого пытается подчинить, но таким злым Детлаффа еще видеть не приходилось, особенно в те моменты, когда любовная страсть еще томила тело приятной негой после недавней близости. — Никогда не спрашивай меня о моем прошлом больше. Хорошо? Словно испугавшись собственной реакции, мужчина резко убирает руку и виновато смотрит в чужие глаза. — Прости… — Все в порядке. — Врет Сианна, хотя ее саму било мелкой дрожью. — У каждого из нас есть тайны. Та тайна, которую хранил в сердце Детлафф была не просто неприятными воспоминаниями, а той частью прошлого, которое уже не вернуть, и чем больше он старался убежать от давно забытой истории, тем чаще она преследовала его, врываясь в настоящее осколками былых наваждений. Это было давно, слишком давно, чтобы быть правдой…

***

      Осенний ветер, завывающий в лабиринте петляющих из стороны в сторону узких и грязных улочек ночного города, неприятно пожигал кожу морозом, напоминая о том, что зима уже близко и скоро покосившиеся крыши старых домов, как и разбитые дороги, занесет плотным настом мягкого снега, способного прикрыть своим пышным одеялом ту разруху, что царила в квартале для бедных, — районе, который есть абсолютно в каждом городе любой, даже самой богатой страны, где воры, не боясь стражей закона, спокойно чистят лавки при свете дня, а проститутки призывно виляют бедрами, оглаживая затянутую в корсет фигуру, надеясь подловить клиента побогаче. Именно такой девушкой была Бэлла, отнюдь не по душевному призванию ступившая на подобный путь, когда презрение и неприязнь общества уже давно перестали волновать душу, зато звон монет в чужом кармане ценился выше любой иной добродетели. За целый день не было ни единого клиента, и продрогшая насквозь куртизанка устало плетется в тот дом, что стоило называть родным, да только язык не поворачивался. Мать, в свое время подложившая дочь под важного человека ради получения пары золотых во имя уплаты долгов, вряд ли обрадуется отсутствию улова, и скорее всего опять разразится скандал, однако это мало волновало Бэллу, кутающуюся в тонкую шаль плотнее да звонко отбивавшую быстрый ритм каблучками старых туфелек по неровной кладке камней на дороге, ведущей через улочки прямиком к дому. Прямого пути не было, а ночами ходить одной было страшно, но жизнь проститутки не подразумевает удобства и покой, а потому, схватившись за маленький стилет покрепче, девушка еще ускоряет шаг, даже не заметив вышедшего из-за угла незнакомца в ярко-красном плаще, преградившего ей дорогу. Она врезается в него резко, от неожиданности ахнув, и роняет стилет из холодных пальцев. Лица незнакомца было трудно разглядеть в тусклом свете единственного фонаря, но Бэлле оно было и ни к чему — главное, чтобы у него были деньги. — Вы меня напугали, — кокетливо опустив глаза и улыбнувшись, тихо произносит проститутка, — благородный господин… Обычно мужчины, — с учетом того, что именно этот не убирал рук с женских предплечий и не отступал в сторону, — охотно вступают в диалог, предлагают поразвлечься, распускают руки и вообще делают хоть что-то, но, видимо, здесь был иной случай. Бэлла не видит, какие красноватые, будто болезненные глаза у незнакомца, не замечает его мертвецкой бледности, и тем более не может слышать почти полное отсутствие биения чужого сердца; мужчина наконец отмирает, подталкивает девушку к стене, прижимая ее спиной к шершавой кладке дома, и слегка склоняет голову вбок, глубоко, с наслаждением вдохнув. Бэлла могла бы запротестовать, попросить деньги вперед и вообще намекнуть на более приличные условия, все же не лето на дворе, чтобы веселиться прямиком на улице, но стоит будто околдованная, дрожа всем телом от странного предвкушения. Мужчина ведет носом вдоль шеи куртизанки, упиваясь тем ароматом, что исходил от ее кожи, протискивает колено между ее длинных ног, опустив свои широкие ладони на тонкую талию, и издает тихий смешок, когда Бэлла слабо стонет в ответ на его еще пока незамысловатые ласки, губами ища чужие губы. Она знала, что мало кто желает целовать проститутку, но сейчас ей было необходимо ощутить этого мужчину как можно ближе, почувствовать его кожу своей, пускай она и была еще более холодная, чем ее собственная. Его рука оказывается на ее бедре, ловкие пальцы слегка цепляют и без того рваные чулки, спуская их ниже, а потом и сам незнакомец оказывается между ног девушки, задрав подол ее юбки чуть выше, — столь практично и столь удобно короткой спереди, зато с длинным шлейфом сзади, — проведя языком по пухлым нижним губам, от чего Бэлла едва ли не дергается всем телом. Она слышала о подобной ласке, но ни один клиент еще ни разу сам ей подобного не дарил, ведь она всего лишь товар, который берут в пользование, а потому девушка буквально растворяется в новых ощущениях, вильнув бедрами навстречу языку, что уже вовсю дразнил ее, проникая между нижних губ до чувствительного бугорка между ними. — Пожалуйста… Бэлла, осмелев, запускает пальцы в волосы незнакомца, притягивая его голову ближе, и даже не замечает, как чужие, острые, нечеловеческие когти царапают каменную стену позади нее, после чего мужские ладони обхватывают проститутку за ягодицы, сжимая до синяков. Она почти кричит в голос, когда, раздвинув двумя пальцами половые губы, тот, кто стоял сейчас перед ней на коленях, широко мажет языком и оставляет легкий, почти невесомый поцелуй на нежной коже, тотчас переместившись с чувствительного места на внутреннюю сторону бедра девушки, также игриво выводя узоры на нем и слегка царапая острыми зубами. — Делай со мной, что хочешь, — сипло выдавливает из себя Бэлла, так и держа глаза закрытыми от наслаждения, — только не останавливайся… Она не видит чужой зловещей ухмылки, не замечает звериного блеска в чужих, налитых кровью глазах. Крик, полный боли, вырывается из ее груди, когда в ее бедро вонзаются клыки, пронзившие кожу, как нож мягкое масло, но она не может вырваться, тем более, когда на смену агонии вновь приходит наслаждение, а за ним и слабость. Мужчина закидывает ногу проститутки себе на плечо, стремясь испить без остатка, и девушка уже с трудом держится, чтобы не упасть от накатившего головокружения, из последних сил хватаясь за чужие плечи и упираясь спиной в холодную стену. Когда она падает на мощеную плитку дороги, то даже не чувствует боли от удара, как и последующего укуса на этот раз в шею, где еще чувствовался ее слабый, затихающий пульс, позволяя без согласия иссушить собственное тело тому, для кого эта ночь была лишь очередной охотой, способной, хотя бы на время, утолить неконтролируемую жажду крови…

***

— Ну, и где ты был? Регис возвращается довольный, с яркой улыбкой на губах, все еще красных от совсем недавно выпитой крови, и на ходу скидывает с себя свой пропахший вонью трущоб плащ в сторону, алым покрывалом укутавшим богатое кресло у камина. — Гулял. — Мужчина присаживается напротив друга, вальяжно закинув ногу на ногу, и утомленно прикрывает глаза. — Тебе, кстати, тоже не повредило бы, друг мой, согнать с себя пыль этой старой библиотеки. В самом деле, Детлафф, когда в последний раз ты посещал наши балы? Да, этот мир не может предоставить нам все те радости, которые воспевают наши старейшины в застольных беседах, но на то и нужно умение ассимилироваться, чтобы получать удовольствие от того, что есть в наличии. — Мне не интересны кровавые забавы, в которых ты столь увлеченно учавствуешь. — Тихим, но твердым голосом говорит другой мужчина, аккуратно закрыв книгу и отложив ее на небольшой столик возле кресла. — И, поверь, умение не привлекать к себе внимание является лучшим способом ассимилироваться в любой ситуации. — Ты удивительно скучный сноб. — Регис вновь широко улыбается, оголив острые, как лезвие, зубы. — Но все же выйти в свет тебе придется, поскольку я обещал одной прелестной особе явить твою недовольную физиономию на праздновании Саовины в ее имении. — С каких пор мы чтим эльфийский календарь? — С тех самых, как читаем их книги, — Регис кивает на фолиант, что только что изучал его друг, всем своим видом выражая непонимания чужой любви к легендам и преданиям этого народа, — а также заключаем с ними договора и ведем торговлю. Тебя, возможно, позабавит тот факт, что на балу не будет ни одного aen seidhe, зато хозяйка поместья обещает множество прелестных девушек и юношей из рода человеческого. — И братца Хагмара, надо полагать, она тоже обещает. Регис замечает, как скривились губы его друга, как гримаса неприязни исказила красивые, аристократические черты на бледном лице, а потому не спешит заступаться за того, чье появление заставляло почтенно склонять голову в немом обожании почти всякого молодого вампира, к числу которых относился и сам Регис. Регис, но не Детлафф. — Он просто хочет освободить брата из заточения… — Взывая к помощи рода Корвацс? — Повышает голос Детлафф, резко поднявшись с кресла. — Люди не настолько беспомощны, чтобы не суметь противостоять нам, а Борис развязывает ненужные войны с этими зверями на севере, тем самым ослабевая наш народ! Регис в ответ молчит, позволяя гневу друга полностью исчерпать себя в длинном монологе, с идеями которого тяжело было не согласиться. История, получившая свое начало еще до Сопряжения Сфер, а потом раскрывшая себя в этом мире, вряд ли могла привести к хорошему концу, и чем больше древних основателей родов гибло в бесполезных сражениях, тем вероятнее все могло закончиться полным уничтожением расы, вынужденной уже частично скрываться от тех, кого даже эльфы называли не более чем примитивными обезьянами. — Давай не будем развивать этот спор, друг мой. — Регис подходит к другу, положив худощавую ладонь на чужое плечо. — Время близится к рассвету, и я был бы не прочь вздремнуть. Детлафф только кивает в ответ и выходит из библиотеки, сопровождаемый лишь завыванием ветра, блуждающем в старых коридорах замка.

***

«Дорогой Д, С тех пор, как мы последний раз вели беседу, прошло много лун, а четкого ответа я так и не получил. Мне нужна армия для того, чтобы отразить атаку этих зверей с севера. Мой брат неконтролируем, а его дети еще более дикие, чем он сам. Старейшины не одобряют цели моего похода, однако я уверен — без него наша раса сгинет под клыками и когтями этих существ, если не дать им отпор. Дай согласие на твою помощь, пошли весточку как можно скорее, и я позволю тебе стать частью нашего клана, получив самый великий дар природы — вечную жизнь. Навеки твой друг, Борис».

***

      Ночной лес, успокаивающий своим мелодичным шелестом уже засыхающей листвы, которую легкими дуновениями срывал с оголяющихся веток холодящий кожу ветер, являл собой приют для души и разума каждого, кто жаждал уединения и спокойствия, восхищая яркостью осенних красок в бледном свете полной луны. Благородный олень, мягкой поступью шествующий между хитрым сплетением деревьев, чьи ветви соединялись в причудливую арку над его рогатой головой, лишь на мгновение появляется на небольшой поляне, ведя за собой свое стадо, после чего скрывается вместе с ними во мраке чернеющего вдали бурелома. Стройные деревца вились вокруг друг друга почти до самого неба, раскидывая перед звездами свои еще совсем недавно пышные кроны, а высокие, желтеющие папоротники скрывали под собой спешащих в свои норы шустрых зайцев, за которыми уже торопились, поймав след, хитрые, голодные лисы. Детлафф с нетерпением ждал подобные прогулки, все его существо расслаблялось на лоне природы, где не было никакой фальши и скрытности, а сам мужчина мог спокойно позволить себе явить свою вторую сущность, скрытую за маской холодного, аристократического спокойствия. Ему нужно это уединение, эта близость с дикой природой, которая была столь ему близка; он скидывает плащ, аккуратно стягивает следом камзол и брюки, сложив их под корнями могучего дуба, ступает по пожухлой траве бесшумно, расправив широкие плечи и выпрямив спину. Свет ночного светила красиво играет на его крепком, но достаточно худощавом теле, бледном, как сама луна, и плавно трансформирующегося в то существо, один только вид которого мог лишить человека жизни. Детлафф выгибается дугой, когда по его телу пробегает первая волна, падает на колени, ударив со всей силы кулаком в уже покрытую легким инеем землю, и не сдерживает гортанного рыка, клацнув меняющимися челюстями в воздухе. Аристократические черты искажаются, и все больше холодная красота мужчины уступает место кровожадной маске нетопыря, на которой особенно ярко выделялись длинные клыки, торчащие из-под тонких, обескровленных губ. Его ногти удлиняются, вспарывая затвердевший слой земли, как плуг во время пахоты, а тело покрывает яркая венозная сетка, замысловатым узором синевшая на мертвецко-белой коже. Ожидая новой волны обращения, Детлафф замерзает, полностью сосредоточившись на внутренних ощущения, — крылья нетопыря прорезались последними, следом за ломающимися костями, прорывающими плоть, — но чей-то вскрик, который ветер донес из темнеющей чаши, отвлекает и заставляет насторожиться, а потому мужчина встает с колен и готовится. Готовится нападать. Вначале мелькнуло красное платьице, ярким пятном мазнув между деревьев, а следом показалась и фигурка той, что спасала свою жизнь бегством — девочка, совсем еще дитя, споткнулась как раз у ног Детлаффа, упав на замерзшую землю ничком и более не поднимаясь. Она вся дрожит, но не издает более ни единого звука, плотно зажмурившись и закусив губу почти до крови. Когда из-за деревьев выходит голодная, полная охотничьего азарта брукса, хищно оскалившись и широко расставив руки, на которых красовались острые, длинные когти, малышка наконец издает нечто похожее на писк и льнет к Детлаффу ближе, обхватив его босые ноги тоненькими ручками и прижавшись всем телом. Брукса тотчас робеет, заметив другого вампира, куда более разумного и сильного, чем она сама, и в знак покорности перед чужой властью низко склоняет голову, опустив глаза. Детлафф знал, чего она ждет: что он отдаст ей ее добычу, позволит утолить голод, который терзал бруксу вот уже несколько дней, разрешив разорвать несчастного ребенка острыми когтями, испив ее до конца. Но, вопреки ее надеждам и рассуждениям, — сражаться с высшим вампиром брукса не могла, ибо знала, что проиграет, а потому покорно ждет его милости, — мужчина загораживает девочку собой, склонившись над ней и обхватив руками. Издав дикий вскрик, вампирша злобно ощеривается, но удаляется, позорно отдав свою жертву другому. — Папочка… Детлафф не знает, что ему делать, куда теперь девать человеческого детеныша, и, кроме того, совершенно не горит желанием демонстрировать ей искаженное звериной гримасой лицо, а потому быстро поднимает девочку на руки, не позволяя повернуть головы. — Я хочу домой... — Шепчет она, уткнувшись носом в чужое холодное плечо и обняв мужчину за шею. Дрожа от холода и страха, малышка ищет источник тепла, в то время как тело ее спасителя совершенно не позволяло согреться, посылая по коже девочки крупную волну мурашек. Детлафф уже сожалеет о своем благородном поступке, прекрасно понимая, что альтруистический порыв был совершенно глуп и необдуман, — ему ли, избегавшему общества себе подобных ради времяпровождения с куда менее развитыми сородичами, не знать, как важна кровь для низших вампиров, — а теперь с ребенком предстояло что-то делать, и мужчина несет ее к тому дубу, где оставил одежду, дабы для начала укутать девочку в плащ, а уже потом отнести к деревне — что будет с ребенком дальше совершенно не его проблема. Он опускает ее на землю, наклоняется за сброшенной одеждой, и в этот момент девочка видит его лицо. Она издает лишь слабый писк, похожий на мышиный, за мгновение до того, как неуклюже падает, свалившись в ворох опавшей листвы, от страха тотчас прикрыв зажмуренные глаза ладошками и притянув к груди колени; замерев, девочка лишь изредка всхлипывает, шумно сглатывая слезы, но упорно не открывает глаз и не предпринимает попыток бежать. — У меня нет ни времени, ни желания возиться с тобой! Ты хочешь попасть домой или нет? Голос Детлаффа каркающий, хриплый, деформировавшиеся гланды и гортань делает его речь почти невозможной для понимания, но ребенок и не думает реагировать на его слова, только сжимается еще больше в один сплошной алый комок, уткнувшись носом в пышные рукава платья. Ветер, завывающий в кроне деревьев, поднимает за собой целое облако листвы, жалобно шуршащей в кружащем танце вдоль лесной тропы, и эти листья всеми оттенками красного ложатся на спрятавшееся дите, словно желая скрыть от чужих, злых глаз. Детлафф и правда злился, но больше на себя самого, чем на этого испуганного зверька; недовольно рыкнув в сторону, он нервно дергает плечом, всячески стараясь не потакать нарастающему желанию развернуться и уйти, оставив девчонку один на один с ночным лесом, и тут, вновь повернув голову к ребенку, он замечает, что она более не прячет заплаканного лица и даже не хнычет — ее сосредоточенное внимание было целиком и полностью приковано к нему. Изумление, страх и любопытство удивительным образом смешались во взоре малышки, влажные от слез глаза которой скользили по звериным чертам Детлаффа со странным интересом, всматриваясь и изучая, что выводило из себя и поражало одновременно. Расценивая подобный интерес как оскорбительный, — обычно ученые глазели подобным образом на найденные реликты, — мужчина демонстрирует девочке звериный оскал, ощерившись как дикий волк, но та лишь дергается от неожиданности и издает нечто похожее на всхлип, тем не менее, не убегая и вновь не пряча лица. — Почему ты спас меня? Неожиданный вопрос более чем поставил вампира в тупик, особенно, с учетом того, что ответа он сам не знал. С тех пор, как на Континенте появились люди, явив собой расу куда более приземленную, нежели aen seidhe, Детлафф против своей воли и доводов разума проявлял к чужакам перманентный интерес, возможно, по причине извечного ощущения инаковости среди себе подобных, когда тень внутренних переживаний и тоски, не взирая на юные годы, уже мешала ему наслаждаться теми радостями жизни, к которым прибегали его сородичи. Они считали странным его, а он, не желавший уподобляться выходкам других изгой, искал себе приют среди тех, кто также не чурался его общества, однако все чаще обращая свой взор к людям — существам, похожим на него внешне, но абсолютно точно не внутренне. Им была свойственна лживость и продажность, трусость и лицемерие, некое неискоренимое варварство, которые Детлафф не переносил в любой ситуации; он смотрел в глаза их детей, — такие чистые и такие невинные, — поражаясь, как потом в этих же самых глазах можно увидеть ненависть ко всему инаковому, зависть к чужому успеху, животное вожделение и раболепие перед чьей-то силой или властью. Вот и сейчас он смотрит в чужие глаза, еще совсем по-детски наивные, испуганные и красные от пролитых слез, прекрасно понимая для самого себе, что бросить ребенка на произвол судьбы в лесу он не сможет, каким бы правильным бы это ни было. Осторожность прежде всего, забота об интересах клана, запрет на войну с себе подобными и сохранение собственного происхождения в тайне, — вот те постулаты, на которых вырос Детлафф и которые хранил в сердце, и среди этих постулатов не было ни слова о ценности человеческой жизни, которая могла быть значимой лишь как ресурс свежей крови, но Детлафф не собирается сохранить чужую жизнь сейчас, дабы потом ее забрать; он наконец накидывает плащ на ребенка, вновь берет ее, дрожащую от холода и страха, на руки и срывается в бешеный, резкий забег, от которого у девочки срывает последнюю красную ленточку с волос, ветром унеся в сторону журчащего между камней ручья. Темные деревья и пожухлая трава сменяется как в калейдоскопе быстрыми картинками, чередуясь с горнымм массивом с одной стороны и полноводной рекой с другой; малышка прижимается к мужчине ближе, хотя понимает — он опасен и может навредить — зажмуривает глаза и открывает их лишь тогда, когда вампир ставит ее на землю, сняв плащ с ее худеньких плеч. — Иди. Девочка оглядывается, видит человеческое поселение за спиной и, лишь единожды бросив взгляд на Детлаффа, бежит что есть сил к людям, даже не поблагодарив своего спасителя за помощь. Тот ее и не ждал, лишь раздраженно прикрывает глаза, презрительно скривившись; спиной отступает в сторону леса, пригнувшись ближе к земле, и наконец скрывается в тумане, что окутал его с ног до головы, позволяя невидимым исчезнуть с глаз тех, кто никогда не примет его за своего.