• OMG •

₪₪₪₪₪₪ — 1 — ₪₪₪₪₪₪

Джено сидит под раскидистым старым дубом и жмурит глаза от яркого солнца. Вокруг него раскинуты древние свитки. Один из них раскрыт на его коленях, взгляд Джено бегает по строчкам, словно марафонец, преодолевающий забег с препятствиями. Он всё ещё недостаточно быстр и внимателен. И слишком быстро выдыхается. Джено прикрывает глаза и откидывает голову назад, упираясь затылком в шероховатую кору. На лицо падает что-то лёгкое и невесомое. Это не лист, и даже не сухая травинка, а пёстрое аккуратное пёрышко. Наверное, именно с этого всё и начинается. — Ты ведь Джено? — кудрявый смуглявый мальчик сползает на нижнюю толстую ветвь дерева и принимается болтать ногами. — С утра вроде как был, — несмело отвечает он. — Откуда ты знаешь моё имя? — Я должен всё знать, — пожимает плечами его новый знакомый, и теперь Джено смутно понимает, что тут к чему. На болтающихся тонких ногах — поношенные сандалии, а по бокам — самодельно приделанные перья. Они же украшают огромную соломенную шляпу с узкими полями. — Ты из дома Гермеса? — Нет, Аполлона, — курносый нос недовольно морщится, однако мальчишка быстро возвращает себе былую уверенность. — Но скоро я сдам экзамены и займу должность Гермеса. Так что можешь не утруждать себя запоминанием моей родословной. Не то чтобы Джено вообще собирался. — Тебе сказали охранять эту рухлядь? — Это не рухлядь. — Пылесборники? Джено хмурится, но спор решает не продолжать. — Я читаю. Если ты не заметил. — Не знал, что в доме Ареса поощряют подобное. — А вот этого я не говорил. Потому что в доме Ареса действительно не принято просиживать свой зад за учёбой. Из всех уроков в мире ему преподают только физическую культуру и владение оружием. Старейшины считают, что крепкое тело и сильные мышцы для служителей Ареса куда важнее развитой речи и извилин мозга. И если кто-то из них застукает Джено за чтением древних свитков, то по головке его явно не погладят. Поэтому, умудрившись растрепать свой секрет первому встречному, Джено спешно поднимается на ноги и начинает собирать разбросанные на траве рукотворные слова. — Знаешь, ты единственный, кроме Марка, кто не стал насмехаться над моими стремлениями. Правда, Марк просто слишком добрый и не умеет, ну, ехидничать. Но у нас, кажется, похожие желания? Болтливый. Шумный, прямолинейный, торопливый. Ещё раз громкий и ещё раз говорливый. — Не понимаю, о чём ты там кудахчешь. И я не знаю никакого Марка. — Это мой друг. И раз мы теперь тоже друзья, то он и твой друг. Так что в следующий раз я возьму его с собой. Маленький подражатель Гермеса спрыгивает с ветки и мягко приземляется среди опавшей листвы. Поднимает одну из книг, зачитывая вслух: — «Сила переговоров. Как избежать войны», — и с видом победителя припечатывает её к чужой груди. — Я не буду раскрывать твоего секрета, Джено-из-дома-Ареса. Но если ты действительно хочешь претворить свою мечту в реальность, ты должен её признать и поверить в неё всем сердцем. Он не оставляет Джено шанса на ответ. Хлопает его по плечу и начинает неспешно удаляться от дуба. Однако не проходит и минуты, как в спину ему прилетает звонкое: — Как тебя зовут? Мальчик так же лениво оборачивается, придерживая рукой соломенную шляпу. Короткие золотые кудри вьются возле его щёк, пухлых губ касается многообещающая улыбка: — О, поверь, ты скоро узнаешь. Не пройдёт и года, как на все на Олимпе будут передавать моё имя из уст в уста, как синоним победы и божественного величия…                     

₪₪₪₪₪₪ — 2 — ₪₪₪₪₪₪

                     — Донхёк! — сотрясаются небеса, разнося гневный голос Зевса. Джено подпрыгивает на месте от испуга, а затем ёрзает, усиленно делая вид, что просто усаживался поудобнее. — Кажется, Вседержитель в очередной раз кем-то недоволен, — говорит он вслух, надраивая до блеска щит Афины. Такова его плата за доступ к местной библиотеке, но для Джено прикасаться к подобной реликвии равноценно самому щедрому подарку на день рождения. — Это к нему Аид успел наведаться, — заверяет Донхёк, вертя в руках шлем с угольно-чёрным оперением. Тёплый ветер раздувает полы его хламиса, лезет чёлкой в глаза и несёт на своих крыльях жёлтую пыльцу липы. — Старшие будут в гневе, когда найдут тебя. — Пусть сначала попробуют, — ухмыляется тот, надевая шлем себе на голову. Теперь всё, что остаётся от Донхёка — это медовый голос и эфемерное присутствие, выражающееся в жгучем ощущении в районе скул, отдалённо напоминающим зуд. — Если я тебя не вижу, это не значит, что ты можешь так беззастенчиво на меня пялиться. — Это не я. — А кто? Неупокоенные души? — Ну даже если и я, тебе, что, жалко? — Отвлекаешь. — Ты такой зануда, — раздаётся ворчание сбоку, а затем вдруг обрывается. Зуд на лице тоже исчезает, но вместо этого в груди начинает подозрительно свербеть. — Донхёк? Ответа не следует, и неприятное ощущение начинает распространяться холодком вверх по позвоночнику. — Эй, Донхёк, ты здесь? Джено отодвигает от себя щит, вскакивает на ноги и начинает потерянно осматриваться. Вот только белоснежные колонны стоят всё так же твёрдо, расставленные копья не спешат падать, а залитого солнцем мраморного пола не касается ни одна тень. — Если ты решишь украсть что-то из этого дома, я не стану тебя выгораживать! — предупреждает он громко, а затем ещё громче вскрикивает, когда тёплый поток воздуха проскальзывает ему прямо в ухо. Джено тут же отскакивает вбок, потому что это слишком щекотно, чтобы терпеть; слишком внезапно, чтобы он смог побороть рефлекс; это вообще слишком, а потому его уши начинают предательски гореть. Смех Донхёка игривый и самодовольный. Не слишком высокий, как у Ченлэ, но и не низкий. Он мягко звенит и беспощадно полосует сердце Джено, словно порванная струна лиры. Обжигает изнутри грудную клетку. В следующую секунду смех стихает, а Джено вновь касается что-то тёплое, но на сей раз осязаемое. Ловкие пальцы Донхёка оглаживают загривок, пробегаются по плечу. По коже Джено расползаются мурашки. Он ощутимо вздрагивает, и алый цвет теперь касается не только его ушей, но и шеи. Чужое хихиканье отражается от стен, взмывает под арочный свод, резонирует от всех поверхностей и наполняет собой воздух. Но его источник находится совсем рядом — руку протяни. Джено обращается в слух, а затем точным выпадом хватает Донхёка за край хитона. Может шлем и делает его носителя невидимым, но это не означает, что он становится неуловимым. Джено дёргает ткань на себя, ощущая, как в грудь и живот врезается что-то костлявое и вертлявое. Он перехватывает шило-невидимку правой рукой покрепче, и копошение быстро сходит на нет. Донхёк лёгкий и слабый, наверное, слабее всех, с кем Джено приходилось иметь дело, но Донхёк — боец, и никогда не сдаётся сразу. Он, скорее, будет трепыхаться до последнего вздоха, а потому Джено не спешит оглашать свою победу, прислушиваясь к ощущениям. И теперь, о, теперь Джено чувствует: мягкий бок под подушечками пальцев, плавный изгиб талии под его предплечьем. Выступающую косточку плеча, упирающуюся в грудь и то, как левая рука ложится на гладкий бархат чужой кожи. Точно там, где хитон должен прикрывать загорелые бёдра. У Джено разом пересыхает в горле, а затем яркая вспышка молнии заставляет его зажмуриться. Ли Суман собственной персоной возникает перед ними и приподнимает брови, глядя на застывшего в необычной позе Джено. — Гелиос сообщил мне, что ученик Гермеса заходил сюда меньше часа назад, неся под мышкой шлем Аида. И либо ты позируешь для невидимого скульптора, Джено-из-дома-Ареса, либо тебе удалось поймать невидимого воришку. На строгом лице Зевса нет даже намёка на улыбку, но насмешка искрит в прищуренных глазах, расползаясь в уголках едва заметными морщинками. Джено расслабляет руки и склоняет голову в уважительном поклоне. Он отпускает Донхёка, позволяя тому самому решать, что делать в сложившейся ситуации. Верховный может сколь угодно сильно бранить Донхёка при других, но без свидетелей он, зачастую, слишком снисходителен. Даже по меркам самого Джено. Он готов поспорить на меч Ареса, что если Донхёк даст дёру, Вседержитель только ухмыльнётся и начнёт припоминать, как сам проказничал в буйные годы. Но Донхёк не сбегает. Он послушно снимает шлем и направляется прямиком к Зевсу. Джено только и остаётся, что провожать взглядом чужой затылок, любуясь сиянием золотых волос под беспощадным полуденным солнцем. Кудри покачиваются на каждом шаге, непослушно вьются возле хрупкой шеи, едва касаясь плеч. Лёгкая поступь. Прямая спина и осанка лучника. Донхёк — истинный сын Аполлона. Почти образцовый, если закрыть глаза на мятую ткань хитона на левом боку. Донхёк уходит вместе с Зевсом, и Джено остаётся в гордом одиночестве. Он возвращается к чистке щита и даже не догадывается, что Донхёку всё же удалось украсть нечто ценное из дома Афины. И то было сердце Джено.                     

₪₪₪₪₪₪ — 3 — ₪₪₪₪₪₪

                     Донхёк ест безо всяких изяществ: смачно хрустит листом салата, пачкается в соусе от гамбургера и сёрбает трубочкой, потягивая колу. Джено, наблюдая за ним поверх книги, не выдерживает, и с осуждением произносит: — Не торопись, а то подавишься. — Насмешил, — отзывается сидящий рядом Ренджун. — Для Хёка торопиться, всё равно что дышать. — Да что ты можешь об этом знать, — огрызается Донхёк, тыча в него вилкой. — Ты дышишь свежим воздухом только треть дня, напялив фартук флориста, а остальную часть чахнешь под крылом своего патологоанатома. — Доён мой наставник, а не то, что ты там напридумывал. Донхёк всё же давится — то ли котлетой, то ли возмущением — и Джено с обречённым вздохом протягивает ему салфетку. — Ты сегодня не в духе, — замечает Джемин, касаясь засушенных цветов в вазочке. Те на глазах оживают, наливаясь цветом, и начинают благоухать. — Босс опять поручил тебе кучу работёнки? — Не опять, а снова. Они меня совсем замучили! Я буквально разрываюсь на части от множества дел! Лишь только встану поутру, сейчас же надо драить полы в кафешке, едва успею привести в порядок витрины и устроить всё как следует, нужно явиться к Зев… то есть, к Боссу, и разносить по земле его приказания, а заодно и газеты смертных, чтобы служители знали, что в мире творится. Будто им телека не хватает! И вот, бегая без устали туда-обратно, только закончив одно дело, я, весь ещё в пыли, уже должен нестись в клуб Диониса и доставить ему амброзию. К слову, с Дио было работать куда спокойнее, чем с Тэном, — комментирует Донхёк между делом. — И ужаснее всего то, что я не отдыхаю по ночам, а тащу своё бренное тельце в морг, дабы стать проводником покойников и присутствовать на суде Аида. Но всех моих забот ещё мало: недостаточно, что я слежу за торговлей, служу глашатаем на божественных собраниях, учу ораторов произносить речи, — таскать всякие тяжести и посылки — это теперь тоже моя обязанность! — Смею напомнить, что ты сам хотел занять эту должность, — вещает Марк, отвлекаясь от своего блокнота. Ученик Гефеста, и, по совместительству, лучший друг Донхёка, единственный (за исключением, может быть, Джено) имел право говорить ему такое прямо в лицо. Потому что Марк — взъерошенные волосы, съезжающие на кончик носа очки, мятая футболка и искусанный карандаш — источник чистейшей правды и кропотливо подобранных слов. — Ты первый в истории, кому удалось экстерном сдать все экзамены. Обычно служители Гермеса уходят на пенсию спустя два года, а ты держишься уже пять. — Я и не собираюсь покидать пост! Не в ближайшие лет двадцать. Джено чудом давит в себе вздох разочарования. — Я это к тому, — продолжает Марк, — что наш Босс не доверил бы тебе так много всего, если бы не был уверен, что ты сможешь с этим справиться. Мятеж, разгорающийся в глазах Донхёка на первых словах, утихает на последних, но лицо его всё равно остаётся кислым. — Зато остальные обо мне куда худшего мнения… — Слушай, ты ещё подростком умудрился украсть шлем у Аида, трезубец у Посейдона, меч у Ареса, луки и стрелу у Аполлона, щипцы у Гефеста и пояс у Афродиты, — напоминает Джисон, потягивая виноградный сок. — Чего ты от них ожидал? У Джисона нет права потешаться над Донхёком, но есть железное основание — он, по меркам божеств, ещё ребёнок, а значит никто не осмелится поднять на него руку. Если такой идиот и найдётся, то Джисон обязательно пожалуется своему наставнику. А где Тэн — там и хорошее настроение, а где хорошее настроение, там недалеко и до безумия. — Во-первых, трезубец криво лежал, а меч вовремя не прибрали на место. Во-вторых, ничем из этого я не пользовался в корыстных целях, и вообще-то возвращал по первому требованию. Лишь двое в кафе знают, что Донхёк лукавит. Кое-чем он всё-таки воспользовался, и даже спустя столько лет одно лишь мимолётное воспоминание об этом инциденте заставляет сердце Джено биться быстрее. — И всё же ты чаще всех из Гермесов совершал кражи! — Я был рождён побеждать. — Тебе ведь предлагали устроиться на полставки Гелиосом… — вздыхает Ренджун. — Не отказался бы и жил себе припеваючи. — Кун более чем справляется с этой подработкой, — Донхёк комкает бумажку от гамбургера в кулаке, и жестом профессионала кидает в мусорное ведро. — Гоняет солнце на самолёте с утра до вечера, а затем паркует свою ласточку и бежит резаться в картишки с Тэёном или Ченлэ. К слову, позавчера Тэён выиграл у него арфу. — Кстати, а где наш головастик? — Его Посейдон запряг на все выходные, — понуро отвечает Джисон. — Он айсберги двигает ближе к экватору. — Бедолага. — Ты сказал, что Босс попросил тебя доставить какую-то тяжесть, — Джено, осознав, что перечитывает одно и то же предложение уже в пятый раз, закрывает книгу, используя вместо закладки пёстрое перо. Теперь всё его внимание сосредоточено на Донхёке. — Помощь нужна? — Я уже большой мальчик, Джено, и справлюсь самостоятельно, — отвечает он слёту, и, подумав, добавляет: — Но спасибо, что предложил. В следующий раз я обязательно найду применение твоим мускулам. Глаза Джемина начинают подозрительно блестеть, а на губах появляется приторно-сладкая улыбка. Ренджун, видя это, изображает рвотный позыв. — Почему в таких случаях твоё лицо всегда превращается в это? — В каких «таких»? — спрашивает Донхёк. — Что значит в «это»? — возмущается Марк. — А разве ты сам не видишь? — удивляется Ренджун, игнорируя Донхёка. — Нет, — прилетает мгновенный ответ, — в смысле, я вижу Джемина. И он, ну, милый? Джемин на этих словах расцветает пуще прежнего, а Ренджун, кажется, готов проклясть на вечные страдания всех присутствующих разом. Чтобы никому обидно не было. — Ладно, мне пора, — бросает Донхёк, на ходу дожёвывая гамбургер и закидывая сумку на плечо. — Увидимся завтра вечером у меня на квартире. С Доёном я договорился, одну ночку он и сам поработать сможет. С вас закуски и хорошее настроение! И нет, Джисон, не то, о котором ты подумал!                     

₪₪₪₪₪₪ — 4 — ₪₪₪₪₪₪

                     Быть богом — нелёгкая задача. Быть богом в современном мире — ещё труднее. Мало того, что люди приспособились жить комфортно и со вкусом, так ещё и расплодились так, что на Олимпе скоро придётся потесниться. Впрочем, Донхёку до этого нет никакого дела — он парень не жадный и коммуникабельный, с соседями не ссорится, делится солью, не шумит после полуночи и всё такое. Но не все обладают столь прекрасным характером. Посейдон, например, давно кипит от злости, чем нехило повышает уровень мирового океана: Ченлэ приходится охлаждать его гневный пыл всеми возможными способами. Что они будут делать, когда кончатся все ледники на планете — загадка, но куда интереснее содержимое коробки, которую властелин морей приказал отдать Боссу. На коробке этой изображена пицца, вот только весит она так, будто туда ещё пятнадцать литров газировки запихнули. Донхёк смахивает пот, пролетая над Китайской стеной, и изо всех сил старается сконцентрироваться на своей магии. Что он тут забыл? Для этого нужно вновь вернуться к Посейдону. Лет десять назад Босс (он же Зюся, он же Зевс) приказал служителям спуститься на землю, чтобы разведать обстановку и попробовать прижиться среди людей. В то время смертные чуть-чуть-слишком-сильно переживали из-за конца света, так что до сошедших с Олимпа богов им не было никакого дела. Но водяной бирюк — он же Посейдон — воспротивился и решил поглубже спрятаться в Марианской впадине, проводя время в компании рыб-удильщиков (ничего не скажешь — ламповая атмосфера). И пока весь пантеон находил себе занятие: кто ювелиром устроился, кто свахой, кто барменом, Посейдон копил гнев и, вместе с тем, постепенно слабел, отчего злился ещё больше. Оно и не мудрено — храмы богам теперь никто не строил, жертв не приносил, да и вера людская в высшие силы ослабла. Смертные куда сильнее поклонялись передовым технологиям, китайским новеллам или к-попу. Афродита, конечно, от этого обратно в морскую пену не превратилась, но губы надула, и на чудеса великой и вечной любви сил почти не находила. Вот тут и кроется ещё один тайный замысел Вседержителя. Ведь что такое жертвоприношение? Это когда приносят в дар нечто ценное. Например, благодарность. Донхёк до сих пор помнит свои первые чаевые. Или когда он остановил воришку на рынке, а булочник сказал тихое, но искреннее «спасибо». Яблоко от старушки с первого этажа. Щербатую улыбку девочки, которой он вернул улетающий воздушный шар. В такие моменты у него за спиной словно вырастали самые настоящие крылья. Однако, разумеется, не все вещи достаются богам даром. Джонни-из-дома-Гефеста, наставник Марка, получает за свои ювелирные изделия вполне реальные деньги, Тэиль же за свои услуги предпочитает брать натуральными продуктами. С Тэном могут расплатиться натурой другого рода, но это скорее исключение, чем правило. Не подумайте, никакого разврата средь бела дня — тела своих должников Тэн эксплуатирует исключительно ради искусства, используя их в роли натурщиков для своей художественной мастерской. Под ней находится вторая святыня служителя Диониса — ночной клуб. Вот он-то как раз открывается с наступлением темноты, но что там происходит после полуночи Донхёк уже не знает, ибо в это время тусуется с Доёном и телами менее живыми. Из груди Донхёка вырывается тяжёлый вздох, ведь Кун уже погнал солнце обратно к горизонту, а он не преодолел и середины пути. Джисон, вероятно, уже закупается вином и соком для их вечеринки, Марк на ходу заканчивает писать очередную статью, Ченлэ готовит им роллы, а Джемин усиленно наводит марафет. Ренджун наверняка уже пришёл в квартиру Хёка и принялся украшать её живыми цветами. Или, по привычке, переключился на искусственные, плетя всевозможные венки. И только Джено — его милый и добрый Джено — действительно занимается полезными делами, покупая для Донхёка кимчиччиге (настоящую пищу богов, а не какую-то там амброзию!) в небольшом корейском ресторанчике. В животе тут же предательски урчит, но Донхёк, гонимый мыслями о Джено и вкусной еде, собирает всю волю в кулак и поддаёт газу. Хватает его божественной силушки ровно до подножия Олимпа. Едва ощущая себя от усталости, он валится на лужайку возле родника, распластавшись морской звёздочкой. Солнце уже касается Эгейского моря, догорает небо, а цветы готовятся ко сну. Босс, наверное, тоже уже отдыхает после трудного дня. Так не будет ли лучше принести ему коробку завтра утром? Плевать на Посейдона и это его кричащее «срочно!». Ярость старшего Донхёк как-нибудь выдержит, а вот намёк на разочарование в глазах Верховного станет для него настоящим ударом. Уж лучше он отправится к ребятам, отдохнёт как следует, и побеспокоит Зевса в рабочее время. Но что если он ждёт свою посылку? Коробка ещё тёплая, а значит пицца не успела остыть. Донхёк перекатывается на бок и принюхивается. Запах весьма заманчивый. Не такой аппетитный, как аромат жареного цыплёнка в панировке, но весьма неплохой. Может Посейдон решил послать Боссу пиццу из морепродуктов? Босс любит морепродукты. Нет, так нельзя. Коробку надо доставить, во что бы то ни стало. Донхёк решительно поднимается на ноги и, превозмогая усталость, начинает подъём в гору. Живот сводит новой судорогой, и Хёк с ненавистью косится на тяжёлую, полную вкусностей коробку. Является ли пища для глаз заменой физической? Звучит весьма сомнительно, но абсолютно в духе Донхёка. Тем более, он несёт ответственность за сохранность посылки, а потому не будет лишним проверить внешний вид содержимого. Да и вообще, нельзя просто так взять и не открыть коробку с пиццей! Донхёк поддевает пальцем крышку и тянет её вверх, но, передумав, останавливается. В вечерних сумерках над головой пролетает нечто, похожее на летучую мышь. Донхёк испуганно пищит, пригибается, но запинается о свои же изнурённые ноги. Последнее, что он успевает сделать — подставить ладони, дабы смягчить удар и не встретиться лицом с землёй, а после его разум поглощает непроглядная тьма и стоящий в ушах многоголосый пронзительный крик.                     

₪₪₪₪₪₪ — 5 — ₪₪₪₪₪₪

                     — Он опять опаздывает. — Ренджун… — Джено, не выгораживай его! Донхёк всегда и везде успевает, но когда дело касается нас — он опаздывает каждый раз! Даже Марк уже пришёл! — Не будь букой, — мягко просит его Джемин, — помни о любви к ближним и иди лучше сплети для Донхёка красивый венок. Тебя это успокаивает. — Я уже сплёл ему один! Похоронный! Голосок в голове Джено, который он зовёт мудростью, советует ему уйти на кухню от греха подальше. Справедливость с этим тоже солидарна, ибо Донхёк задерживается уже больше, чем на час, что чересчур даже для него. На кухне Джено находит Марка. Тот сидит за барной стойкой, покачивая в руке бокал вина. Справа его верный спутник — открытая записная книжка, а из левого нагрудного кармана пиджака выглядывает шариковая ручка. — И почему ты не стал мастером кузнечного дела? — усмехается Джено, заранее зная ответ. — Ковать цепи из слов — это тоже тяжёлый труд, — говорит Марк без обиняков. — Как там дела на поле боя? — Ренджун негодует, Джемин пытается его успокоить. Армия роллов теряет бойцов, уступая голоду Ченлэ. Скоро дело дойдёт до тяжёлой артиллерии. — Мой арбуз ещё цел? — Думаю, он падёт последним. — Последним станет кимчиччиге, потому что Ченлэ плохо от одного его вида. Джено не сдерживает улыбки и садится на соседний стул. — А как дела на личном фронте? — Марк наполняет второй бокал и протягивает его Джено. — Что с экзаменом? — Близится третья попытка, но на сей раз я подготовился основательно. После того, как брат стал служителем Ареса, к моему переходу в другой дом стали относиться более… благосклонно. — Я до сих пор удивлён, что Джехён решился пойти на это. Он ведь такой, ну, галантный, романтичный, и нрав у него спокойный… — Именно поэтому, — Джено делает маленький глоток вина, ощущая его цветочный вкус на губах. — Джехён считает, что пришло время менять устои. В былые времена даже боги не жаловали Ареса из-за его принципов. К сожалению, люди никогда не перестанут воевать, и в этом мы бессильны. Но Арес был не только воителем, любящим войну ради войны. Он был образцом храбрости и мужества, целеустремлённости и отваги. Теперь в нашем доме появляются книги по мотивации и развитию силы духа. Джехён считает, что борьба с собственными страхами куда важнее, чем с другими людьми. Старейшины недовольны, особенно тем, что великий служитель Ареса работает тренером среди смертных, но их мнение уже мало кого интересует. — Они даже не догадываются, что бы сделал с домом Ареса ты, если бы остался, — шутливо произносит Марк. — Пусть благодарят судьбу, что дом Афины — один из трёх, не имеющих прямых потомков и яро нуждающихся в служителях со стороны. Джено опускает взгляд на дно бокала, улыбка сходит с его лица. — Ты ведь знаешь, что я бы не остался. Даже если бы я был последним божеством на Олимпе. Я никогда не чувствовал себя там дома. — Знаю. — Но и в чертогах Афины я чувствую себя чужаком. Слишком глупым и ничтожным для того, кто мог бы стать её служителем. Я даже экзамены сдать нормально не могу. Что если я слишком много о себе возомнил, решив претендовать на это место? — Джено, ты знаешь больше всех нас вместе взятых. Ты самый сильный из нас и самый мудрый. Я не знаю никого, кто подошёл бы на эту должность лучше. — Ты уж прости, но это сомнительный показатель. Ведь стоит мне только столкнуться с реальностью по ту сторону нашей дружбы, как вся моя уверенность катится Церберу под хвост. — Кто-то что-то сказал о моём пушистике? — Ренджун по-хозяйски проходит на кухню, открывает шкафчики и начинает шарить по полкам. — Ты что-то ищешь? — Вашу совесть. Чем болтать без дела, лучше бы фрукты помыли и нарезали. — А если серьёзно? — Милый маленький грибочек, сколопендровый листочек… — Ты не будешь варить яд для Донхёка! Звонок в дверь, как логичное завершение этого театра абсурда, разыгранного Ренджуном, раздаётся слабо и прерывисто. Все трое замирают, бросая взгляд в сторону прихожей, а затем практически одновременно срываются со своих мест. Мимо них белой павой проплывает Джемин, а у входных дверей, пританцовывая с бокалом виноградного сока, оказывается Джисон. Но Ренджун бедром отпихивает его в сторону и лезет открывать сам. — О мой бог, кто же это к нам пожаловал? Я уж и не надеялся, что… Поток яда прекращается так же резко, как и начинается. Ренджун пятится назад, лицо его белее снега. Первое, что замечает Джено, глядя поверх плеча Марка, — Донхёк ранен. На скуле его красуется приличная ссадина, а под ней наливается синяк. Выглядит больно, и Джено не понимает, почему Донхёк до сих пор не спешит исцелиться. — Ну, вот и всё, — пожимает плечами Донхёк, переступая порог. Улыбка на его лице кажется такой же чужеродной, как и беззаботная интонация. — Теперь уж я точно никогда больше не буду опаздывать, Джуни. Не отдавая себе отчёта, Джено быстро оглядывает его с головы до ног, выискивая новые повреждения. Ссадины на ладонях, разбитые в кровь колени. Сердце ухает вниз, когда он замечает израненные босые ступни. — Где твои сандалии, Хёк? Что случилось? Покрасневшие глаза Донхёка тусклые и пустые. Это пугает ещё сильнее, чем кровь на его теле. — Если вкратце, то, кажется, я открыл ящик Пандоры и выпустил какое-то древнее зло. И, ну, меня уволили?