• OMG •

                    

₪₪₪₪₪₪ — 16 — ₪₪₪₪₪₪

                     Целовать Джено — всё равно что вкушать нектар или пить божественное вино Диониса: тело наполняет необычайная лёгкость, голова становится пустой и, одновременно, полной дурманящего счастья, а по венам вместо крови течёт концентрированная смесь удовольствия и неги. Донхёк ощущает жажду жизни, которой не чувствовал, даже убегая от разъярённой гидры, будучи самонадеянным подростком. Сердце грохочет в ушах, заглушая серенады птиц и журчание ручья, лицо горит, а вместе с лёгкостью накатывает такая слабость, что он точно бы стёк безвольной массой прямо в траву, если бы не сильные руки Джено. — Пожалуй, нам стоит притормозить. Но когда всё это закончится, и мы будем дома, ты так просто от меня не отделаешься. Во мне ещё слишком много невысказанных чувств, — обещает Джено. Он не смеётся над реакцией Донхёка, но голос его становится мягким и тёплым, а глаза блестят, как у озорного мальчишки. Донхёк на это растерянно кивает, а минутой позже, когда к нему возвращается самообладание, отпускает дерзкую шутку и даже бросает что-то о «больших ожиданиях». Вот только щёки продолжают предательски пылать даже когда они оказываются на заднем дворе дома Аполлона, выдавая его с головой. — Давненько ты не навещал нас, мой мальчик, — по-отечески приветствует Кун, не забыв в тёплое обращение доложить ложку упрёка. — У Гермеса всегда дел по горло, сам знаешь. Как дали внеплановый отпуск, так вот сразу заскочить решил. Донхёк неспешно приближается к круглому столу, накрытому на две персоны. Джено тенью следует за ним. — Мы уже наслышаны о твоём «отпуске», — Тэён вклинивается в разговор без всякого стеснения. Служителя Деметры едва ли можно было назвать здесь гостем, хотя бы по той причине, что Тэён бывал в доме Аполлона чуть ли не чаще, чем в своём собственном. — Нет нужды увиливать от правды, хитрый ты ребёнок. — Я просто смотрю на вещи оптимистично. Не желаю брать с тебя пример. — Не понимаю, о чём речь. — А не ты ли приходишь сюда каждый четверг, чтобы предложить по-соседски соли, и случайно остаёшься до вечера пятницы… — Я служитель богини плодородия. Моя земля богата солями. — …а ещё забегаешь каждый понедельник, чтобы заменить цветы во всех вазах… — Цветы вдохновляют и благотворно влияют на творчество. — И при этом никогда не признаешь, что делаешь это не по доброте душевной, а от того, что тебе слишком скучно и одиноко дома! — Одно другому не мешает. — Лучше бы в магазинчик Ренджуна цветы посылал. У Аида дела с плодородием не так хорошо идут, как у некоторых! — Буду иметь ввиду. У Тэёна перепалка вызывает лишь улыбку: Донхёк гораздо младше, но звучит так поучительно и пафосно, что злиться на его прямолинейность, граничащую с наглостью, просто не получается. — А ты поднаторел в искусстве спора. — Или просто страх потерял, — шепчет вернувшийся Сяоджун, заставляя усмехнуться и Куна. — Садись за стол, мой мальчик, и друг твой тоже пусть проходит. Поешь сначала, а после расскажешь о своих успехах. И о неудачах тоже. Рядом с фруктами и бокалами, полными нектара, появляется другая человеческая пища, куда более сытная и разнообразная. Кимчиччиге его не балуют, потому что в доме Аполлона в последнее время предпочитают китайскую кухню. Приходится с почтением наслаждаться предложенным малатаном. Ренджун и Ченлэ куда охотнее принялись бы за это дело, но Донхёк носа не воротит, потому что действительно успел проголодаться. Джено молча потягивает нектар, не желая затевать разговор и предоставив ему возможность самому тут разобраться. Соваться в семейные дела — не самая разумная идея, даже при условии, что Донхёк давно перешёл в другой дом. Любить его здесь от этого меньше не стали и, судя по обращению Куна, отрекаться тоже не планировали. Донхёк успевает съесть пару ложек — с непривычки во рту и горле всё горит от остроты — прежде чем начинает свой рассказ. Но не успевает он дойти и до середины, как вдруг на дворе появляется Янян. Крылатые сандалии несут его прямо к столу, бокал нектара выпивается жадно и торопливо, а ладонь наспех утирает пот со лба. Янян быстро и поверхностно дышит, словно пробежал кросс километров на сто, и явно не в состоянии проронить и слова, но когда находит глазами Донхёка, выдавливает быстрое и короткое: — Я знаю, кто тебя подставил. Воздух застревает в горле Дохёка, словно кость. Теперь не то что есть, просто дышать становится трудно. Сяоджун протягивает Яняну ещё один бокал, и тот с удовольствием осушает и его. Меж бровей Куна залегает морщинка, как бывает всегда, когда ситуация не располагает к веселью. Тэён — неравнодушный и переживающий — широко распахивает глаза. Со стороны Джено надвигаются тёмные облака, поглощая лазурное небо. Лицо его мигом мрачнеет. — Говори. Янян на ученика Афины не глядит (страшно), но смотреть на Донхёка ему тоже боязно, так что он опускает голову и тараторит, глядя себе под ноги: — Это всё Посейдон и Гера. Ченлэ подслушал их разговор, а потом взломал почту и слил часть переписки, чтобы представить в качестве доказательств. Сейчас он направляется с ними к Боссу, а меня послал сюда, чтобы передать весть. Раздаётся хруст стекла — бокал в руках Джено осыпается осколками, не причиняя ему никакого вреда. — Неугомонная стерва, — произносит он сквозь сжатые зубы. — Какая ещё дурь ей в голову ударила, что она решила сжить тебя со свету? Донхёк не отвечает: проглотить правду оказывается ещё труднее, чем кусок пищи. — Босс в Хёке души не чает, — Янян отодвигается подальше от Джено, но, заметив разбитого новостью Донхёка, собирается с духом. — Всегда его в пример ставит, премии выдаёт и на косяки сквозь пальцы смотрит. Как и большая часть Олимпа. А Геру никто не любит, и от Босса она только втык получает регулярно. Так что… — он вопросительно оглядывает собравшихся. — Я сомневаюсь, что зависть — веский повод для такого злодеяния. Слишком мелочно, — Сяоджун зачёсывает назад свои длинные золотистые кудри, касающиеся плеч, заметно нервничая. — Порой подобные пустяки досаждают гораздо сильнее, чем может показаться, — не соглашается с ним Кун. — Служители так же грешны, как и смертные. Гера сживала со свету невинных и за меньшие поводы для ревности. Неуверенность порождает тьму, и свет нашего Донхёка для её души — всё равно что бельмо на глазу. Но я не могу сказать того же о Посейдоне. Уж он то никогда не интересовался другими служителями, а если с кем и соревнуется, то только с Боссом. — А этот зуб на людей точит! — продолжает свой доклад Янян. — Умудрился в Марианской впадине откопать древнее зло, треска гнилая. Потом Гера обратила неудачу в летучую мышь и послала к Хёку, и именно поэтому он оступился! Наши сандалии нас никогда не подводят! Донхёк слушает их и не сразу понимает, что его потряхивает. Теперь, когда, казалось, все ответы найдены, должно прийти принятие. Или злость. Может быть, праведное возмущение. Но в голове лишь больше вопросов, а растерянность и разочарование отражаются в глазах, видимые для внимательного взора Куна: — Ох, мой солнечный мальчик, — вздыхает он. — Даже безграничное дружелюбие не в силах уберечь тебя от недоброжелателей. Как и безукоризненная исполнительность. Я пытался вбить тебе эту мысль с самого детства, потому что боялся, что твоя искренняя любовь ко всему живому и неживому рано или поздно пострадает от чужих слабостей и прегрешений. Но ты продолжал сбегать с моих уроков к Ренджуну, чтобы помочь ему выгулять Пушистика, или к Марку, чтобы на спор проникнуть в логово гидры и предложить ей массаж шеи. После этого ты приходил покусанный, исцарапанный, с подпаленными волосами, но подобные злоключения не умаляли твоего желания совершать добро и предлагать свою помощь даже там, где она никогда не требовалась. Так отчего же ты так разбит сейчас? — Потому что тогда держал ответ только я, — слова царапают глотку, но Донхёк всё равно заставляет себя произнести их вслух. — А теперь по всему миру гибнут невинные люди. И из-за чего? — Не все люди настолько безгрешны, как ты думаешь, — замечает Тэён с неохотой. — Может некоторые и перестали чтить богов, но уважать Природу они обязаны. Однако большая часть из них продолжает загрязнять моря и океаны, истощать земли и устраивать пожары в многовековых лесах. Я разделяю гнев Посейдона, но не считаю верным наказывать всех без разбору. Обязанность служителя — карать виновных и поощрять достойных, не выходя за рамки отведённой нам области. Остальное вне нашей компетенции. — Благодарю за мораль, но мне от этого ничуть не легче, — Донхёк опирается локтями о стол и прикрывает ладонями лицо. Голова его начинает пульсировать, а былая лёгкость сменяется ужасной тяжестью. — Даже если Босс поверит доказательствам Ченлэ и восстановит меня в должности, мне уже не под силу будет остановить эпидемию. Собранных нами осколков силы недостаточно. Люди умирают, вера в богов с каждым часом всё слабее и силы служителей тают. — Но пока они при нас, — замечает Кун. — Ты пришёл к нам за помощью, и ты найдёшь её здесь. Сяоджун несколько раз кивает, а затем подходит к своей гитаре и с готовностью лишает её струн. Лицо Донхёка искажается в ещё большем отчаянии, чем прежде, ведь он прекрасно знает, что Сяоджун никогда не расстаётся со своей гитарой, а извлекаемые им волшебные звуки разгоняют не только грозовые тучи, но и проливают свет в самое угрюмое сердце. — Мы сотворили их из лучей полуденного солнца, так что они должны послужить достойной приманкой для тёмных сил. Джено с готовностью достаёт из недр рюкзака коробку в виде бабочки и позволяет Сяоджуну лично опустить в неё все шесть струн. Тэён снимает со своей головы венок из роз, который тоже становится жертвой во имя всеобщего блага. После этого Джено прикрывает коробку, но оказывается остановлен громким выкриком: — Погодите! Янян обходит стол и останавливается возле Донхёка. Хватает его за руки и, с непривычной серьёзностью во взгляде, шепчет: — Пара перьев ничего для меня не изменят, но могут стать тем самым перевесом сил. Ты позволишь? Когда до Донхёка доходит смысл его слов, он крепко сжимает чужие пальцы, глядя на Яняна с жалостью и благодарностью одновременно. Донхёк лишился звания служителя, но милый Янян всё равно интересуется его мнением, словно пара крылатых сандалий принадлежит им обоим по праву. А ещё Донхёку доводилось терять пару перьев во время схватки с обезумевшей химерой, и он прекрасно помнит, насколько тяжелее стал его полёт и как быстро нужно было перебирать ногами, чтобы вернуть себе прежнюю скорость. Вот только все эти трудности меркнут перед бедой, что висит над ними, словно дамоклов меч. Поэтому Донхёк лишь кивает, а затем с болью в сердце наблюдает, как Янян самолично выдёргивает из сандалий два белоснежных пера и опускает их в бездонную коробку. Стоит этому случиться, что-то неуловимо меняется. Это ощущается в тревожном шелесте деревьев, в оборвавшемся пении птиц, в отдалённом ворчании грома и даже в застывшем воздухе. — Это оно, — произносит Кун, оглядываясь по сторонам, словно древнее зло уже тянулось к его дому со всех сторон света. — Вам нужно поспешить к месту, где всё началось. Ступайте и делайте то, что наказал вам Тэиль. Донхёк и Джено обмениваются выразительными взглядами, одновременно кивают и, не теряя времени на лишние слова и прощания, бросаются к подножию Олимпа. Туда, где за священной рощей Аполлона раскинулись скалы, меж которых шумит родник, даруя небольшой лужайке свою прохладу. — Интересно, а они уже придумали, как будут запечатывать древнее зло? — раздаётся им вслед голос Тэёна. Но, к сожалению, за столом не оказывается никого, кто бы мог ответить на его вопрос.                                           Добравшись до рокового места, изнурённые ноги Донхёка подгибаются, и он падает на колени под тяжестью своего веса и двух кричащих в его голове мыслей. Прошло всего несколько дней с того момента, как его жизнь перевернулась с ног на голову. И пусть пережитое лишний раз доказало, что дружба — не пустое слово, а их отношения с Джено вышли на совершенно новый уровень, Донхёк на всю жизнь запомнит горечь вины и металлический привкус беспомощности. Теперь, когда они снова здесь, досадные воспоминания особенно ярко вспыхивают в груди, оставляя налёт неуверенности и страха. Столкнуться с прошлым — больно и неприятно. Но куда хуже столкнуться с реальностью. Донхёк наконец позволяет осознанию обрушиться на него, со всей своей неумолимостью. Лицо его продолжает гореть, тело — знобить, и слабость никуда не уходит, становясь только назойливее. Он кладёт ладонь на свою шею, ощущая под кончиками пальцев увеличенные лимфатические узлы, отзывающиеся острой болью. Симптомы преследовали его на протяжении всего дня, но Донхёк малодушно списывал их на близость Джено и даже остроту ни в чём неповинного супа. Сатир его дери, как же это всё невовремя. Донхёк подходит к ручью и умывает лицо, чтобы хоть немного привести себя в чувство. Воровато оглядывается на Джено, который с изумительной точностью и отдачей выполняет все рекомендации Тэиля, и в очередной раз благодарит судьбу за это персональное благословение и проклятье во плоти. — Почти всё, — сообщает ему Джено между делом. Донхёк кое-как ковыляет к нему и садится за спиной, собираясь держать его в неведении как можно дольше: хотя бы один из них должен сохранять трезвый рассудок. Донхёк понимает это даже своим затуманенным разумом. Но Джено не нужны глаза, чтобы его видеть. Он угадывает это в его дыхании. В напряжённом молчании. Виноватом и неловком. Тело Джено вмиг напрягается, как у хищника перед прыжком. Он медлит, словно боится обернуться и встретиться с неизбежным, поэтому Донхёк касается его лопаток горячим лбом и прикрывает глаза, наслаждаясь коротким мигом облегчения. — Не бери в голову. Мы должны покончить с этим сегодня. Раз и навсегда. Нам нельзя останавливаться. Донхёк жмётся к нему сильнее, обнимая руками поперёк живота. Под его щекой — каменные мышцы и дикий темп колотящегося сердца. Джено запрокидывает голову назад. С его губ срывается судорожный выдох и единственный короткий вопрос: — Когда? — Наверное, во время потасовки у твоего дома. Одному из тех придурков я прокусил руку до крови. Кто же знал, что он… — Донхёк произносит это со смиренным спокойствием, потому что: — Я поступил опрометчиво, но ты был в опасности. Джено не реагирует. Тогда Донхёк через силу отстраняется и на свой страх и риск подползает к нему сбоку, чтобы заглянуть в лицо. Обычно спокойный лик искажён гневом и отрицанием. В каждой прекрасной черте читается несогласие, протест и желание сделать нечто определённо безрассудное и опасное. — Что ж, в таком случае я тоже имею право поступить опрометчиво. Джено хватает коробку и переворачивает её вверх дном. Все сокровища, добытые ими за эти дни, падают на лужайку в диком беспорядке, от которого на затылке Донхёка волосы встают дыбом. — Что ты делаешь?! Джено его не слушает, роясь в осколках божественных сил: большую часть из них он снова бросает их в бездонную шкатулку, оставив лишь мешочек с изюмом, подаренный Тэном. — Ешь. — И не подумаю! — упрямится Донхёк. — Ты нарушаешь баланс сил! — А ты с каждым часом приближаешься к своей смерти! — Джено впервые за всё время повышает на него голос. — Это поможет тебе продержаться до прихода Босса! Он снова сделает тебя служителем, ты поправишься и… — Джено, — Донхёк накрывает его кулак своей рукой и просит: — Положи на место. Я не собираюсь умирать сегодня. — Ты выглядишь так, словно готов отключиться в любую секунду. О, Донхёк хотел бы. Болезненная сонливость настойчиво смыкала веки и путала мысли, а дискомфорт и жар казались нетерпимым мучением. — Помнишь, что я сказал тебе сегодня? Я не позволю тебе отказаться от своей цели. Вот и ты помоги мне дойти до своей. Взгляд Джено режет Донхёка лучше любых слов, но он не разрывает зрительный контакт, настаивая на своём. Джено жмурится, едва не рычит от безысходности, но всё же бросает дар Тэна к остальным. А после снимает с пояса небольшой нож и решительно твердит: — В таком случае прими и такую мою помощь. Острое лезвие разрезает кожу и по руке Джено начинает струиться пурпурный ихор. Божественная сила, текущая по завораживающим переплетеньям вен, капля за каплей падает на дно коробки. — Ты спятил?! — бросается на него Донхёк, глядя с неподдельным ужасом, но Джено лишь делает шаг в сторону, предупредительно выставляя вперёд здоровую руку. — Если ты опрокинешь коробку, мой дар будет невозможно подобрать с земли. Так что будь осторожен, милый. — Зачем ты вообще это сделал?! — Чем выше концентрация силы, тем быстрее сюда сбежится всё зло, разбросанное по свету, — словно в подтверждение его слов, горизонт поглощает тьма, а Донхёк вновь начинает слышать отдалённый голос страданий и мучительных криков. — Я не собираюсь ждать и молча смотреть, как ты умираешь у меня на глазах! — Так ты только помрёшь первым! — В отличие от некоторых я знаю, когда нужно остановиться. И обязательно сделаю это, когда придёт время. — Ты… Мимо Донхёка с диким воплем проносится сгусток тьмы. Донхёк опускается на землю и закрывает уши, когда через пару секунд проносятся ещё несколько, терзая его слух пронзительными криками. Они пару мгновений кружат над коробкой и лишь затем ныряют в неё, исчезая вместе с леденящими душу звуками. — Если ты когда-нибудь решишь пожертвовать ради меня своей жизнью, я тут же отправлюсь следом, чтобы догнать тебя в царстве Аида. Я сброшу тебя с лодки Харона, а затем самолично утоплю в Стиксе, — угрожает ему Донхёк, замечая, что Джено теперь тоже стоит на коленях, всё ещё морщась от кошмарного воя. — Звучит заманчиво, но давай отложим это на другой раз, — кричит в ответ Джено, когда к ним начинают приближаться новые сгустки тьмы. — У меня ещё впереди экзамены, да и кто-то должен доставить тебя к Боссу, чтобы потребовать вознаграждение за спасение человечества. Если Донхёк и желал что-то добавить, то теперь Джено явно не смог бы его услышать. Чёрные змеи сползаются к ним со всех сторон, кружат над коробкой и сплетаются в извивающийся клубок, прежде чем скользнуть внутрь. Часть из них проходит сквозь Донхёка, или задевает по касательной, и тогда приступ боли поражает не только горло, но всё его тело, а взор мутнеет и меркнет. Донхёк припадает к земле и промаргивается. Склонившегося над шкатулкой Джено полностью поглощает тьма, набросившаяся на него, словно рой рассерженных пчёл. Превозмогая слабость, Донхёк ползёт к нему на локтях. Вместо оглушительных криков в ушах стоит лишь тоненький звон, а имя Джено, срывающееся с губ, звучит будто сквозь толщу воды. Когда Донхёк наконец-то добирается до коробки, то находит Джено без сознания. Струйка пурпура теперь течёт не только из пореза на руке, но и из ушей и носа. Древнее зло мечется над ним, то влетая в ловушку, то вылетая обратно из бездонных недр, поэтому Донхёк тянется к крышке и, подгадав момент, закрывает коробку, наваливаясь на неё всем телом. Однако не проходит и секунды, как его тут же отбрасывает обратно к Джено. — Нет. Нет, нет, нет, нет… — Донхёк поднимается на колени и вновь пытается закрыть шкатулку, но терпит очередное поражение. Чёрт, будь у него божественные силы служителя, он бы смог запечатать её раз и навсегда, но у него не осталось даже физических сил, чтобы добраться до Куна. Надо остановить кровотечение Джено, надо заставить заткнуться эту вопящую тьму, надо привести подмогу и не отбросить коньки, надо… Но помощь приходит к ним сама. В глазах Донхёка двоится, однако он уверен, она выглядит как Чону, а ещё пахнет сладким дымом и домашней выпечкой. — Вставай, — читает он по губам служителя. Заботливая рука протягивает ему спасательный круг, за который Донхёк цепляется из последних сил. Вместе они, наконец, запечатывают коробку, а после Донхёк падает рядом с Джено, обессиленный и измученный, и позволяет другой тьме забрать его в свои гостеприимные объятия.                     

₪₪₪₪₪₪ — 17 — ₪₪₪₪₪₪

                     — Подумать только! Теперь вам будет выделена целая глава в Новой Истории Древней Греции! — восклицает Джемин. — Ваши имена будут стоять в одном ряду с Гераклом и Ахиллесом, славными сыновьями великих домов! — поддакивает ему Марк. — Ну, если честно, Ахиллес — такой себе герой. Если бы не его проклятущая пятка… — замечает Джисон. — Так, а теперь быстро все заткнулись! — шикает на них Донхёк. — Я на собрание опаздываю, а вы отвлекаете! И вообще, кто-нибудь видел Ренджуна? Под отрицательные ответы Донхёк на скорую руку приводит в порядок непослушные кудри, поправляет на себе праздничный бело-голубой костюм и, напялив новые крылатые кеды, отправляет сидящим на диване друзьям воздушный поцелуй и вылетает из квартиры. — Эх, теперь он снова будет везде вечно опаздывать… — вздыхает Джисон. — Да, — соглашается Марк, улыбаясь. — Разве это не замечательно? Донхёк несется над землёй подобно юркому южному ветру, едва касаясь кедами земли. На щеках его пылает здоровый румянец, глаза горят от восторга и предвкушения, а на губах сама собой расцветает счастливая улыбка, когда у самого подножия Олимпа он замечает Яняна. Второй служитель Гермеса совершает в воздухе мёртвую петлю, салютуя Донхёку, а затем они, подражая игривым стрижам, устраивают догонялки, огибая облачные замки или лавируя между могучими деревьями. Донхёк опускается совсем близко к горной реке, щурясь от солнечных бликов, и, подчерпнув рукой пригоршню воды, бросает её в Яняна. Капли мерцают в лучах, но белоснежная улыбка Яняна сияет намного ярче. Брызги летят во все стороны, свет преломляется в них и где-то над Спартой появляется радуга. Когда служители наконец-то добираются до круглого зала собраний и останавливаются на площади, волосы Донхёка находятся ещё в большем беспорядке, чем с утра, а левый рукав Яняна нуждается в срочной сушке. Кун глядит на них со смесью укора и обожания. В отличии от них, внешний вид служителя Аполлона как всегда безупречен. Тэн с наслаждением ерошит их макушки, а Джонни сжимает в своих медвежьих объятиях. — Я только недавно восстановился! — пищит Донхёк, всерьёз опасаясь, что его ребра могут треснуть в любой момент. До прихода Босса все служители толпятся на площади, обмениваясь новостями или коротая ожидание по-своему. Тэиль, например, дремлет, прислонившись к колонне. Юта что-то нашёптывает на ухо Винвину (и судя по злорадной улыбке — свежую сплетню). Тэён, Чону и Джехён ведут какую-то светскую беседу, которую тут же сворачивают, когда к ним присоединяется Донхёк. Служитель Ареса искренне радуется его появлению и в тридцать третий раз просит рассказать о том самом случае, находясь в таком воодушевлении, словно это самый ходовой анекдот. Тэён вымученно закатывает глаза, а Донхёк вновь с готовностью берётся прославлять Чону в самых ярких красках: — … а потом появляется он и протягивает мне синюю изоленту! Представляешь? Смех Джехёна такой же громкий и резкий, как и его чихи, поэтому Чону берёт слово только когда тот немного успокаивается. — В доме почти всё держится на изоленте, иногда даже брачные союзы. Так что, когда Тэён спросил о средстве, способном запечатать древнее зло, я не смог придумать ничего лучше. — Божественная вещь, клянусь! — Донхёк притягивает к себе служителя Гестии за плечи. — И, главное, прибыло очень вовремя! — А вот Босс наш что-то запаздывает, — тянет Тэён, для которого ожидание всегда было столь же ужасной пыткой, что и одиночество. Стоит ему это произнести, как служитель Зевса молниеносно появляется в зале, и с самым беспечным видом замечает: — Я никогда не опаздываю. Это вы всегда приходите слишком рано. — Мы просто переживали о вашем благополучии, — кланяется Тэён. — Времена нынче неспокойные. — Это как раз одна из главных причин сегодняшнего собрания, — оповещает их Верховный, раскрывая двери зала собраний. Когда Донхёк присутствовал в этом зале в последний раз, столы были намного короче и стояли друг за другом. Теперь же они тремя дугами образовывают окружность, которая прерывается лишь широкими проходами. Донхёк занимает крайнее место за одним из столов рядом с Куном и другими служителями. В центре другого стола садится Босс. По левую руку от него располагается необычайно напряжённый Доён, а по правую — слишком расслабленный Ченлэ. Новый служитель Посейдона явно чувствует себя в своей тарелке, и Донхёк не перестаёт хихикать, тайно называя его истинным Председателем. — Итак, на повестке дня, — начинает Верховный, зачитывая пункты из своего блокнота. — Прежде чем начать обсуждение, позвольте представить вам нового служителя Афины, успешно прошедшего вступительные испытания и доказавшего на практике свою преданность делу. Джено низко кланяется, входя в зал, и под приветственные аплодисменты скромно закрывает за собой двери, а затем занимает отведённое ему место. Донхёк хлопает ему так громко и долго, что служителю Зевса приходится напомнить: — У нас тут не театр. А затем, поразмыслив, добавляет: — Если только театр абсурда. Потому что новости на этом не заканчиваются. Пока все глаза устремлены на Джено, в зал проскальзывает Ренджун. Донхёк таращится на него, словно увидел обратную версию кентавра, пока тот разрывается между Тэёном и Доёном, но всё же садится рядом с последним. — Теперь, когда все служители в сборе, спешу сообщить вам, что я хочу видеть на собраниях не только ваши радостные лица, но и счастливые мордашки помощников. Это поможет нам избежать неприятных заговоров, печального злоупотребления властью и позволит создать гибкую систему голосования. Ученики вваливаются в залу хаотичным потоком, во главе с торжествующим Лукасом, и Донхёк окончательно теряет дар речи. Джисон, Марк и Джемин синхронно натягивают хищные ухмылки, завидев его ошарашенное лицо, но под строгим взглядом своих наставников тушуются и скоренько занимают отведённые им места. Лишь одно остаётся пустым, и Босс не обходит его стороной: — В доме Геры три способных ученика, но они слишком заняты практикой, а потому не могут присоединиться к нашему собранию. Хочется верить, что вскоре они наберутся знаний и опыта, чтобы занять своё место в кругу самых достойных и преданных делу, — он обводит глазами всех присутствующих. Донхёку чудится, что на его лице взгляд на секунду задерживается, прежде чем Босс вновь берётся за блокнот. — А теперь перейдём к делу…                     

₪₪₪₪₪₪ — 18 — ₪₪₪₪₪₪

                     Джисон начинает уже сонно причмокивать на плече Джемина, когда Ренджун вежливо замечает: — Считаю, что вечер удался. Однако, всё хорошее рано или поздно заканчивается, вот и нам пора отчаливать. — А я так и не съел обещанный мне рамён… — вздыхает Марк, кидая на Донхёка многозначительный взгляд. — Я ничего не обещал, это плод твоих фантазий, — отнекивается тот, удерживая на коленях рыжую кошку. Она алчно облизывается, глядя на остатки роллов и пару кусочков пиццы. — Так что наслаждайся тем, что осталось, иначе Мантикора стащит весь бекон, а тебе оставит только тесто. — И как ты додумался дать кошке такую ужасную кличку? — спрашивает Ченлэ, потягивая Голубую лагуну. — Решил взять пример с Джено. Новоиспечённый служитель Афины на сарказм отвечает снисходительной улыбкой, пока Боншик потирается об его ноги, выпрашивая лакомство. — Гляжу я на вас и налюбоваться не могу, — мечтательно вздыхает Джемин. — Настоящая женатая парочка. Даже детьми уже успели обзавестись. Малышка Мантикора в этот момент спрыгивает с колен Донхёка, и, задрав хвост трубой, атакует заднюю лапу Боншик. Расплата приходит мгновенно: Боншик какое-то время пришлось жить на улице, где она научилась отстаивать свою честь и давать сдачи. Маленькое рыжее недоразумение это, правда, не останавливает, и двойной тыгыдык уносится в сторону спальни. — Зато теперь я могу брать больничный и отпрашиваться с работы по уважительной причине, — хвастается Донхёк. — Мантикора ест всё, что не приколочено, даже если у неё на это аллергия. А что приколочено — отрывает и тоже ест. Джено считает, что виной тому переходный возраст. — Так, давайте оставим кошачьи болячки до следующей встречи, — просит Ренджун, поднимаясь на ноги. — Доён там скоро загнётся в одиночку, а Тэн заставит нас горбатиться в его виноградниках до седьмого пота, если мы не вернём Джисона до двенадцати. — А ты вообще предатель! Почему я такие новости узнаю от Юты?! — Донхёк переводит стрелки на тему, с которой Ренджун мастерски соскакивал весь вечер. — Поддерживаю! — вмешивается Джемин. — Сначала ты должен был рассказать мне, ведь я не только твой друг, но и ученик Афродиты! — Не переходи черту, Нана, — предупреждает Донхёк, сверля его взглядом, чтобы установить превосходство. Диванная подушка прилетает как раз между глаз. Возмущённое «эй!» заглушается прослойкой из синтепона. — Вот именно поэтому я не собирался никому рассказывать, — морщится Ренджун, надевая куртку, чтобы улизнуть, пока любители допросов с пристрастием заняты между собой. Джено встаёт с кресла, чтобы проводить гостей, а когда Ренджун надевает куртку и на грани вежливости подталкивает сонного Джисона к выходу, отмечает: — Неужели перестал отрицать очевидное? Он надеялся напоследок увидеть недовольную мордашку друга, но Ренджун, обернувшись, дарит ему лишь самодовольную ухмылку. Марк и Джемин уходят следом, прихватив с собой Ченлэ и собранные Джено в контейнер роллы. Пара кусочков пиццы должна остаться на растерзание Донхёку (у него с этим блюдом свои счёты), но когда Джено и Донхёк возвращаются в гостиную, то находят лишь голое тесто и одинокие кусочки солёных огурцов. — Попрекал Марка, а в итоге сам остался с носом, — с горечью произносит Донхёк, глядя на подозрительно довольную Мантикору, что намывала свою бессовестную рыжую морду. — Даже помидорами не побрезговала. — Какой хозяин, такой и питомец… — словно невзначай замечает Джено, убирая последние тарелки со стола. — В таком случае не удивлюсь, если Боншик прямо сейчас лежит на моей стороне кровати и оккупирует мою подушку, — Донхёк старательно дуется, а потому с уборкой помогать не спешит. Вместо этого он направляется в ванную, по дороге избавляясь от джинс и оставаясь лишь в безразмерной футболке. Хватает одну из двух щёток, выдавливает на неё пасту, намеренно сворачивая тюбик в морской узел. Джено любит в порядок даже в мелочах, поэтому он всегда терпеливо выдавливает пасту из начала в конец и настаивает, чтобы Донхёк делал так же. Но Донхёк терпением не отличается: по десятибалльной шкале оно у него находится на отметке минус три. Быстрый темп жизни тоже не способствуют развитию данной добродетели, а природная проказливость подливает масла в огонь. Именно поэтому тюбик возвращается на раковину в таком состоянии, словно пережил падение Трои, Столетнюю войну и развал СССР одовременно. Довольный маленькой пакостью, Донхёк, отведя душу, умывает лицо и аккуратно промакивает его полотенцем. Открыв глаза, он замечает в зеркале не только своё отражение, но и насмешливый взгляд Джено. — Зубная паста пострадала из-за пиццы или моего комплимента? — Из-за всего разом, — Донхёк с вызовом приподнимает подбородок, поддерживая зрительную войну. — И ты сделал одиннадцать ошибок в слове «насмешка». — Я лишь отметил, что Кóра, как и ты, всегда выбирает всё самое лучшее. Горячая ладонь Джено скользит под безразмерную футболку и дразняще оглаживает бок. — Ты хотел сказать «самое вкусное»? — Донхёк прогибается в спине и облизывает губы, не сводя глаз с Джено в зеркале. — Я сказал то, что хотел сказать. Джено прижимается к нему со спины, запускает под футболку вторую руку, лаская каждый миллиметр кожи, и касается дыханием изгиба шеи. У Донхёка от этого мурашки по всему телу, а желание поддаться искушению растёт в геометрической прогрессии, но битва ещё не окончена, а он желает выйти из неё победителем. — Как нескромно с вашей стороны, Джено-из-дома-Афины. Неужели, потеряв целомудрие, вы расстались ещё и с застенчивостью? Донхёк едва успевает договорить, как хватка на его талии становится крепче, а затем мир перед его глазами прокручивается, и он оказывается лицом к лицу с аморально красивым и самым ужасным мужчиной на планете. Ужасным, потому что его пальцы пробегаются вдоль позвоночника Донхёка, посылая разряды по всему телу. Потому что колено протискивается между его ног, бёдра врезаются в бёдра, позволяя ощутить всю силу его желания. Потому что Джено вдруг оказывается опасно близко, зрачки почти перекрывают радужку, маня Донхёка погрязнуть в этом чёрном омуте, а губы изгибаются в самой соблазнительной и порочной ухмылке. — Ты тому причина. Я ничего не терял. Это ты потребовал у Босса убрать в моём договоре пункт о целомудрии. А затем коварно заманил в своё логово и наглядно показал, как прекрасно иногда быть бесстыдным. — Неплохая награда за твои труды, не так ли? — полушёпотом выдавливает из себя Донхёк, тяжело сглатывая. — Определённо. И кажется я знаю, чем тебя отблагодарить. Это, конечно, не изолента Чону, но оно тоже круглое. Донхёк не представляет, где Джено всё это время прятал красную бархатную коробку, но ему на это становится абсолютно наплевать, стоит его взгляду упасть на два золотых обручальных кольца, с едва заметной гравировкой на внутренней стороне. — Не знаю, действительно ли они связывают судьбы, но мне хочется в это верить. Я хочу прожить с тобой каждый день нашей вечности, Донхёк. Ты разделишь её со мной? «Какой ты глупый, — думает Донхёк. — Ну кто делает предложение в ванной в понедельник вечером? После долгой вечеринки? После всех этих провокаций? Глупый, глупый Джено. Разве нельзя было выбрать более романтический момент?» На деле же он сокращает расстояние и целует Джено со всей пылкостью и страстью. — Это да? — спрашивает Джено, с трудом удерживая рвущееся наружу счастье. — Самое большое да. — Правда? Донхёк кидает взгляд на гравировку внутри кольца и сокровенно шепчет: — Честное-божественное. А затем откладывает бархатную коробочку к измученному тюбику и тащит несопротивляющегося Джено в спальню. Боншик возмущённо мяукает и спрыгивает с кровати, когда Донхёк валится на подушки и задевает её плечом. Теперь ему не хочется бороться и сопротивляться. Зачем ему глупая победа в каком-то незначительном сражении, когда он уже выиграл самую главную битву своей жизни. Битву за сердце Джено.