• OMG •

      

₪₪₪₪₪₪ — 13 — ₪₪₪₪₪₪

                     После произошедшего, Донхёка в дом Афродиты ведут уже две вещи: разобраться с запутанными чувствами теперь хочется не меньше, чем с пандемией, а шагающий рядом Джено лишь бессовестно подкидывает дровишек в огонь. — А как же твой образ пай-мальчика? Не боишься, что старейшины Афины увидят этот прикид и в наказание подкинут на экзамен задачу со звёздочкой? Джено сияет довольной мордой, пребывая в отличном настроении, и мучений Донхёка не разделяет. Ещё бы, это ведь не ему приходится пялиться на широкие плечи, обтянутые чёрной кожанкой, пускать слюни на мощные бёдра и буквально физически отдирать взгляд от забранных назад волос и дерзкого андерката. — Не думал, что восхождение на Олимп может быть таким утомительным. Я бы многое отдал сейчас за свои крылатые сандалии, — продолжает ныть Донхёк, встряхивая на себе футболку с надписью «Дом Ареса. Храбрость и мужество». По скромному мнению Донхёка, девиз «Слабоумие и отвага» подошёл бы куда больше, но да ладно. Футболка немного велика в плечах, зато рукава заканчиваются чуть выше локтей, а ещё в ней удобно и она очень приятно пахнет. — Давай, принцесса, осталось совсем немного, — Джено поправляет на спине рюкзак Донхёка, в который положили коробку-бабочку и другие полезные вещички. — С каких это пор я стал… — он не заканчивает своё возмущение, обрываясь на полуслове. Прислушивается, и когда вновь различает вдалеке знакомый сердцу звук, всем телом оборачивается к Джено. — Ты это слышал?! Джено растерянно хлопает глазами, очевидно не врубаясь, о чём идёт речь. Но преисполненный любопытства Донхёк уже бегом бросается в сторону звука, наплевав на усталость. Ноги несут его вперёд, привычно пружинят на каждом шаге, пока кое-кто не хватает его за лодыжку, заставляя рухнуть прямо в траву возле пышных кустов кипариса. — Куда тебя понесло, неугомонный? — отпыхивается Джено. — Я еле за тобой угнался! Ответом ему служит короткий свист и глухой удар, с которым стрела врезается в мишень. В глазах Джено мелькает понимание. Донхёк ползёт на локтях меж кустарников, пытаясь определить источник звука. А затем видит их. Шотаро и Сончан, дурачась, пихают друг друга в плечи, но через пару секунд уже начинают бежать наперегонки к другому концу поля, словно кто-то дал им невидимую отмашку. — Не знал, что в доме Афродиты есть стрельбище, — хмыкает Хёк, наблюдая, как ребята вытаскивают стрелы из самого маленького круга динамической мишени. — Купидон ведь лучник. — Шотаро не нуждается в практике. У него врождённый дар, он никогда не промахивается. А вот что здесь забыл Сончан? — Кажется, я догадываюсь, — шепчет Джено, подвигая Донхёка немного вправо. Теперь он может видеть шезлонги в тени пышных яблонь, на которых нежатся два служителя. Оба — в солнцезащитных очках и с запотевшими стаканами. Красные локоны Юты ниспадают ему на плечи и слегка трепыхаются от движений опахала. Изгибы его лежащего тела максимально эстетичны, а сам он безотрывно любуется идеальным профилем Винвина. Служитель Артемиды же больше заинтересован в тренировке лучников, а потому полусидит, откинувшись на спинку. — Наша Юфродита не особо выглядит убитой горем, — ядовито замечает Донхёк, щипая рукой траву с досады. — Забабахал тут стрельбище, заманил свою прелесть и сидит наслаждается жизнью! Ну, сейчас я ему устрою! — Погоди, — Джено прижимает вставшего было на четвереньки Донхёка обратно к земле, удерживая всего одной рукой, однако Хёк ощущает себя так, словно его книжным шкафом придавили. — Здесь не прокатит, как с Тэном. Служителем Афродиты движут чувства, а не логика. Он не станет прислушиваться к голосу разума. Готов поспорить, что он начнёт капризничать и показывать характер. А ты не должен вестись на его провокации. — И что же мне тогда делать? — То, что ты умеешь лучше всего.                                           — Ба-а-а, какие люди и без охраны! — пьяный голос Донхёка разносится над всем стрельбищем. Юту от этого подкидывает на месте, и он проливает часть холодного напитка себе на гиматий . — Каким ветром тебя сюда занесло? — спрашивает он грозно, избавляясь от пятен на своей накидке. Потом, спохватившись, косится в сторону Винвина, а затем одаривает Донхёка натянутой улыбкой. — Да так, в гости решил наведаться. — Ты с Марком? — Нет. — Тогда уходи. — Зачем же так гру-у-убо? — тянет Донхёк, опускаясь на газон подле его ног и заставляя Юту нервно выпрямиться на шезлонге. — Марк милый, а от тебя одни неприятности. — В этом мы с тобой похожи, — весело заявляет Донхёк, скрестив ступни. Краем глаза он видит, как губы Винвина всего на миг изгибаются в улыбке, но затем служитель вновь возвращает себе маску нейтралитета. Руки у Юты непроизвольно сжимаются в кулаки, однако он тут же расслабляется и невероятно элегантным движением отставляет стакан. — Вот только люди страдают от болезни не по моей вине, — говорит он таким покровительственным тоном, будто отпускает грехи, и закидывает ногу на ногу. — Для кого-то боль неразделённой любви гораздо мучительнее. С губ служителя Афродиты вырывается резкое «тц», но он не обрушивает свой гнев на Донхёка. И дело здесь вовсе не в милосердии и терпимости, а в одной крошечной детали. И перед этой очаровательной деталью Юта слишком боится потерять лицо. Глупенький. — Позволь ещё раз поинтересоваться: зачем ты здесь? — терпение у Юты уже на исходе, так что пора действовать. Донхёк, шатаясь, вновь поднимается на ноги и, склонившись в полупоклоне, вещает: — О, великодушный, позволь мне бросить вызов твоему сердечному помощнику в состязании. — Тебе что, вино в голову ударило? Совсем рассудком тронулся с горя? — Когда ты теряешь своё величие, то становишься просто душным. — Ты на что намекаешь?! — Неужели боишься, что я надеру твоему карапузу задницу? — продолжает Донхёк, игнорируя всплеск чужого негодования. С уст Юты срывается острый смешок. — Смертный?! Купидону?! Скорее небо рухнет. — Могу попробовать договориться с Атлантом. Пусть устроит себе выходной, а мы тут - соревнование. — Хочешь опозориться ещё больше? Дерзай, доставь нам удовольствие. — В таком случае, может поспорим на трофей? — предлагает Донхёк, отмечая, как на этих словах Винвин заинтересованно подаётся вперёд. Азарт охотника оказывается сильнее его благоразумия и осторожности. Прекрасно, можно убить двух зайцев одним выстрелом. — Не смеши, неужели у тебя есть то, что может меня заинтересовать? — зубоскалит Юта, приподнимая очки. Донхёк заводит руки за спину и, поставив ногу на пятку, невинно отвечает: — Помнишь день рождения Тэна в далёком две тысячи шестнадцатом? Он тогда ещё купил себе новую фотокамеру и новый шест в приват-комнату клуба… — Э-э-э, стопэ! Юта подрывается на ноги и тут же бросается к Донхёку, прикрывая его рот одной рукой и гладя по голове другой: — Мы отойдём с этим милым мальчиком в сторонку переговорить, — воркует он, ослепительно улыбаясь Винвину. — Не хочется нарушать твой покой… В хватке Юты примерно ноль процентов любви и сто процентов желания прибить Донхёка на месте. И если бы не Джено, следящий за каждым его шагом, Донхёк бы здорово струхнул. Служитель Афродиты останавливается под навесом дома и всё милашество с него слетает. — Только не говори, что у тебя есть фото с того вечера! — шипит он и, уперев руки по бокам от Донхёка, зажимает его у стенки. — Думаешь, я поверю в их существование без доказательств? — Полегче, дорогуша, я на эти ролевые игры не соглашался. — Отвечай. Живо. — Ну что ж. Я недавно забегал к Тэну, мы распили с ним по бутылочке, вспомнили былое, полистали его альбом с частной коллекцией полароидов. Вот мне и приглянулась одна фотография. Я взял её на время… — Украл. — …вдруг пригодится. Кстати, а Винвин знает, как изумительно ты сидишь на кортанах? Самая лучшая ложь та, в которой есть доля истины. Навещал ли Донхёк Тэна? Навещал. Пил ли с ним? Это подтвердит не только Марк, но ещё и другие олимпийцы в лице тех же Джонни или Хендери. И альбом у Тэна имеется, вот только Донхёк его ни разу не видел. Но подобное фото действительно существует, правда, сделано оно совершенно другим человеком… — Вы чего здесь? — Джемин выходит из глубины дома, неся с собой фрукты и приятное благоухание жасмина. — О, у нас гости? Удивление на его лице самое что ни на есть натуральное. Будто это не он десять минут назад застукал Донхёка с Джено, лежащих среди кустов, в самый разгар обсуждения их коварного замысла. — Здравствуй, Наночка, — здоровается Донхёк, обхватывая его за талию и кладя голову на плечо. — Этот игривый котёнок доставляет вам проблемы? — улыбка Джемина поистине обезоруживающая, а потому Юта вновь возвращает своему лицу напускное радушие, забирает из рук ученика тяжёлый поднос с фруктами и молвит елейным голосом: — Ни в коем разе. Эта диковинная зверушка всего лишь решила посоревноваться в меткости с нашим Шотаро. Поможешь ублажить его желание? — Если вам так будет угодно. Довольный Донхёк перехватывает Джемина под руку и, не забывая пошатываться время от времени, нетвёрдым шагом возвращается к стрельбищу. Когда они проходят мимо Винвина, он, словно невзначай, интересуется: — А правда, что Сончан тоже хороший стрелок? Чону как-то говорил, что он может попасть в оливку даже с тридцати шагов. — С пятидесяти, — поправляет его служитель Артемиды. Донхёк сдерживает саркастичный комментарий, из рода «вау, оно разговаривает», вместо этого прижимая ладонь к открытому в изумлении рту: — В самом деле?! Что ж, тогда я тоже брошу ему вызов, когда он научится стрелять с семидесяти шагов. — Скромничаешь, — шепчет ему на ухо Джемин так, чтобы это осталось только между ними. — Не ты ли спустил щенка Цербера с верёвки, выпустив в неё стрелу со ста метров? Ну, было дело. Ренджун тогда учил Джисона бегать, и решил, что мотивация в виде преследующей тебя трёхголовой собаки может помочь немного ускориться. Пушистика привязали к дереву недалеко от старта. Донхёк же затаился в кроне дуба, растущего на противоположной стороне стадиона. Джемин должен был дать отмашку сначала Джисону, а затем Ренджуну, держащему Пушистика на привязи. Но тут немного вмешался Донхёк. Тройной собачий лай и одинокий крик Джисона было слышно на всём Олимпе. Зато теперь ученик Диониса бегает чуть ли не быстрее Донхёка, а Доён запретил Ренджуну везде таскать с собой псину, что было очень славно. Донхёку, конечно, собаки нравятся, но полноценное внимание Ренджуна он любит гораздо больше. — Об этом необязательно знать всем, — проговаривает Донхёк, не размыкая губ. Джемин заговорщически улыбается. — Если хочешь, мой ученик лично докажет тебе свои способности! — с вызовом говорит Винвин, поднимаясь со своего насеста и приближаясь к шушукающейся парочке. — К сожалению, у меня нет трофея, который смог бы тебя заинтересовать, — тянет Донхёк в задумчивости. — Если только тебя не прельщают чужие секреты. Винвин раззадорен. Бросать вызов служителю Артемиды смертельно опасно для жизни, но та и так уже висит на волоске, а значит терять особо нечего. Донхёк пьяно щурится, приподнимает брови и заставляет своё тело накрениться в сторону Джемина. Во-первых, это приятно, а во-вторых, всё же лучше держаться подальше от Винвина и его задетого эго. — По рукам, — раздаётся в ответ. — И что, даже не спросишь, чего я хочу в случае победы? Винвин смеряет его таким взглядом, словно Донхёк — надоедливый мотылёк, маячащий перед глазами. — Охотник никогда не проиграет разносчику пиццы. — Почему все со мной так жестоки? Ух, моему сердечку больно… — Донхёк строит несчастную гримасу и, выпятив губы, обращается к Джемину. — Ты же поможешь собрать его осколки, а, Нана? Когда их взгляды встречаются, Донхёк вновь на секунду становится собой и говорит одними губами искреннее: «пожалуйста». Яркая улыбка Джемина не гаснет ни на мгновение, но в углах глаз исчезают морщинки, а на дне зрачков весёлый огонёк тускнеет, сменяясь пониманием. — Конечно, — Джемин треплет его по голове, мгновенно переключаясь. — Забегай ко мне после, но будь осторожен: разбитую гордость я вылечить не сумею. — Долго вас ещё ждать? — кричит Юта, стоя неподалёку от Шотаро. — Я всегда готов! — Донхёк отлипает от Джемина и, насвистывая незатейливую мелодию, ступает на поле стрельбища. Ученик Афродиты в это время хватает с подноса яблоки и направляется к статичным мишеням, чтобы перенести их подальше. По щелчку пальцев фрукты повисают в воздухе напротив центра мишеней, а сам Джемин отступает вбок, занимая позицию судьи. Когда оружие выбрано, встаёт вопрос первого выстрела. Шотаро и Сончан оборачиваются к Донхёку. Тот, заведя руку за спину, потирает острым наконечником между лопатками и вытягивает лицо от распирающего удовольствия. Когда он понимает, что за ним наблюдают, то замирает прямо с стрелой в руке. — Ой. Чужое недоумение на редкость смехотворно, но Донхёк мастерски продолжает строить из себя дурачка. — Предлагаю стрелять одновременно, — прокашливается Сончан. Донхёк пожимает плечами. Этот жест, должно быть, расценивается остальными как знак согласия, потому что оба противника достают из колчанов свои стрелы и натягивают тетиву. Донхёк повторяет за ними, но когда чужие стрелы со свистом разрезают воздух, стрела Донхёка всё ещё остаётся в его руке. — Ты чего медлишь?! — Так мы же ещё не договорились… — удивляется Донхёк. — О, боги, кончай базарить и стреляй уже! — не выдерживает Юта. — Не злись, сладуся, я сейчас, — Донхёк выразительно икает и едва не роняет стрелу. Позади раздаются смешки и перешёптывания. «Ты должен отвлечь их, Донхёк, — советовал ему Джено. — Запудри им мозги. Убеди, что победа у них в кармане». Впрочем, это действительно будет так: благодаря своим божественным стрелам и дару, Шотаро попадёт в цель даже закрытыми глазами. Винвин тоже не позволит своему ученику использовать обычное оружие. И дело здесь не столько в трофее, сколько в гордости. Винвин сделает всё, чтобы победить. Юта тоже не позволит посрамить свой дом. Однако Донхёк вовсе не заинтересован в выигрыше. Им с Джено нужно кое-что другое. «Когда соперники потеряют бдительность, вспомни всё, чему тебя учили в доме Аполлона, и забери то, за чем мы сюда пришли». Стрелы попадают точно в центр яблок. Донхёку не нужны божественные силы, чтобы добиться того же результата. Он уверен, что Шотаро и Сончан тоже смогли бы справиться без них, ведь они втроём — лучшие лучники на всём Олимпе (не вздумайте сказать это при Винвине). Донхёку не нужны соревнования, чтобы это доказать. Но ему нужны крошки божественных сил. Или, как сказал Тэиль, осколки. Донхёк делает вдох, успокаивая разум и сердце. Растирает носком кроссовка землю, ощущая её надёжность и твёрдость. Облизывает губы, чувствуя поцелуй восточного ветра, верного и кроткого друга. Натягивает тетиву — тело с ликованием отзывается на знакомое напряжение мышц. Он столько раз отпускал стрелу на свободу, столько раз ласкала его слух своей трелью тетива. Донхёк уже давно сросся с луком, стал с ним одним целым. Он — продолжение его руки, а стрела — продолжение его взгляда. Поэтому, когда Донхёк внезапно переключает своё внимание с нетронутого яблока на хвостовик стрелы Купидона, тот разлетается в щепки. Смешки и шушуканья прекращаются. Над стрельбищем повисает напряжённая тишина. Донхёк пользуется паузой и, натянув тетиву, отпускает в полёт вторую стрелу. Стрела Сончана оказывается расколота надвое. — Упс, кажется, я стрелял не по тем мишеням, — округляет глаза Донхёк, и, вооружившись третьей стрелой, наконец-то попадает в свою цель. От силы удара яблоко разлетается на кусочки. Джемин ловит на лету самый большой из них и отправляет себе в рот. — Что за показушничество ты здесь устроил?! — взрывается Юта, повышая голос. Сейчас он напоминает самую настоящую фурию: яростную, опасную и ослепительно прекрасную в своём гневе. — И откуда здесь взялся Джено?! Донхёк переводит взгляд со служителя обратно к мишеням, вдоль которых слоняется его личный грех во плоти и собирает в коробочку-бабочку сломанные стрелы. — Мы за чистоту и экологию, поэтому он помогает навести порядок. Или вам нужен этот бесполезный мусор? Краем глаза Донхёк успевает заметить, как цветущий вьюн скользкой змеёй начинает ползти к его ногам, прежде чем натыкается на преграду в виде Джемина. — Вот это соревнование! — восклицает тот, хлопнув в ладоши. — Какой уровень, какая точность! Будет странным такое говорить, но разве не здорово, победила дружба?! — Увеличим расстояние и сделаем ещё по одному выстрелу, — настаивает Юта, очевидно не желая принимать действительность. — Будем повторять, пока не выявится проигравший! Донхёк не может видеть приближающегося к ним Джено, но может прочитать это по чужим лицам. Подавляющая аура затаённой угрозы в сочетании с вежливой улыбкой срабатывает даже на божествах. Грудь Юты до сих пор яростно вздымается и опускается, но бурлящая река чувств возвращается в берега, а вместе с ней появляется и осторожность в речи. — Если ты не побоишься нового вызова, разумеется. — Думаю, Донхёк бы с радостью поддержал ваше щедрое предложение, но мы немного спешим, — поясняет Джено, приобняв Хёка за талию одной рукой, и держа коробку в другой. — Так сложилось, что нужно спасать человечество от эпидемии, а служителей — от долгой и мучительной смерти. — В таком случае ступайте, куда хотите, но прежде, — обращается к Донхёку Юта, протягивая раскрытую ладонь, — гони фото. — Ты об этом? — подобно фокуснику, сотворяющему из воздуха игральные карты, Донхёк достаёт полароид и крутит его между пальцев. — Но разве у тебя на него не столько же прав, сколько и у дома Артемиды? Винвин, всё это время стоящий поблизости, переводит на снимок полный любопытства взгляд. Юта мечется между тем, чтобы силой отобрать злосчастный полароид и отвлечь служителя Артемиды на что угодно другое. Например, закричать: «Смотри, белка химера!». Донхёк решает самым благородным и честным образом лишить его этой муки выбора. — Так вот, о правах. У вас их ноль, потому что без проигравших нет и победителей. Так что предлагаю пойти на компромисс, — он подаёт Джено знак, и тот открывает коробку-бабочку. Спустя мгновение фотография падает на её бесконечное дно. — Зато никто не в обиде, правда? Донхёку часто приходилось видеть служителя Афродиты в дурном расположении духа. Или сияющим, радостным, до невозможности приторным и любвеобильным. Но сбитым с толку — никогда. Поэтому он тратит на смакование его растерянного лица несколько лишних секунд, а затем наклоняется к нему и едва слышно шепчет: — Скажу тебе по секрету: если бы ты знал, насколько горяч, когда злишься, то давно бы уже перестал строить из себя святую добродетель. И, судя по тому, как смотрел на тебя Винвин всё это время, он со мной согласен. Так что зря ты так волнуешься из-за этого фото, — Донхёк подмигивает ему и хлопает по плечу. — Но это только между нами. У Юты дёргается глаз. Он осторожно убирает чужую кисть со своего плеча. А затем заламывает её на болевой.                     

₪₪₪₪₪₪ — 14 — ₪₪₪₪₪₪

                     — Ничему тебя жизнь не учит, — вздыхает Джемин, накладывая эластичный бинт на пострадавшее запястье. — Джено правильно сделал, что отказался тебя лечить. Будет тебе уроком. Донхёк дуется, хотя в глубине души понимает, что Джемин прав. Джено фронтовой медсестрой не нанимался, но дело даже не в этом. Этот ходячий образец порока не просто отказался унять боль Донхёка, но и наказал сидеть смирно под присмотром Джемина, пока сам направился в дом Ареса. Донхёк в этих военных казармах никогда не был, только единожды сунул нос, желая проверить, действительно ли там самые чистые полы на всём Олимпе, и по этому же носу и получил. А после оставил возле входа табличку: «Осторожно, злые старейшины». Так что больше физического дискомфорта его печалит упущенная возможность посетить обитель полуголых качков. Но раз его личный искуситель подарил Донхёку время на передышку, будет глупостью ей не воспользоваться. — Кстати об уроках, — начинает он издалека, замечая, как Джемин бросает на него пытливый взгляд из-под бровей. — Ты ведь знаешь, что я не силён в человекологии и в теории чувств… — Давай ближе к делу. Донхёк отворачивается, делает глубокий вздох и выдаёт: — МнекажетсяуменяманиякДжено. — Что, прости? — Мне кажется у меня мания, — повторяет он, краснея ушами, — к Джено. — Да это я понял! — Джемин подсаживается ещё ближе (хотя, казалось бы, куда) и пытается найти в лице Донхёка какие-то только ему видимые ответы. — Мне непонятно, с чего ты решил, что это мания. — Я не знаю! — боги, кто бы мог подумать, что говорить о чувствах будет так неловко. — Но это что-то неправильное, эгоистичное и определённо сводящее с ума! — Опиши подробнее. Донхёк смотреть в чужие глаза отказывается, но с нехарактерной для него искренностью открывает Джемину душу. В конце концов, именно с правды начинается первый шаг в искоренении всех проблем. А вот с принятием Донхёк поработает как-нибудь в другой раз, потому что сейчас он точно не готов услышать неутешительный вердикт и осознать, что его чувства к Джено токсичные и низменные. Однако, когда он заканчивает свою пылкую торопливую исповедь, то слышит только едва сдерживаемый гортанный смех. Донхёк резко поднимает голову и обнаруживает согнувшегося пополам Джемина. — Я не знал, что моя жизнь — сплошной анекдот. Вернусь на землю — пойду в стэндаперы. — Прости, — вырывается из Джемина вместе с слезами. Он утирает их костяшками пальцев, и, перестав трястись, как осиновый лист, спешит оправдаться: — Ты такой трогательный в своих заблуждениях. Это мило, грустно, нелепо и чуть-чуть забавно. — Мне кажется, из нас двоих только ты заблуждаешься в своих эмоциях. Невозможно чувствовать грусть и веселье одновременно. Джемина его едкий комментарий нисколько не задевает. Напротив, он тянется к ладони Донхёка и ласково заключает её в своих. — Конечно можно. На то это и чувства, Донхёк. Не пытайся загнать их в рамки, систематизировать и даже контролировать. Они прорвут плотину, сожрут тебя изнутри или взбунтуются, чтобы вершить анархичный произвол. — Если я не буду этого делать, то могу навредить другим. — Позволить себе прожить их, — настаивает Джемин. — Не противься, плыви по течению, просто умей направлять эмоции в другое русло. — Я не понимаю… — Если бы ты знал, как быстро я ровняю газон на стрельбище, когда злюсь. — Да какое дело стрижка газона имеет к моей мании?! — Это не мания, дурачок, это эрос. Пылкая влюблённость, желание обладать, быть ближе. Идеализация любимого. Ты считаешь себя недостойным Джено именно из-за этого. — Эрос скоротечен, — с горечью произносит Донхёк. — А вдруг в этот бурный ручей вольётся что-то новое и превратит его в спокойную глубокую реку? — Пожалуйста, Джемин, хватит метафор! У меня и так от происходящего голова пухнет. Ученик Афродиты смущённо опускает взгляд, а затем, поглаживая ладонь Донхёка, доверительно молвит: — Любовь — не порок, друг мой. Да, она бывает разной. Да, она может вредить, но так же искусно, как и спасать. У каждого из нас свой язык любви, но это не значит, что мы не можем овладеть другими. Несколько лет назад на твоём месте сидел Джено и делился такими же страхами. Но его сторге появилось гораздо раньше, чем эрос. Сначала он принял тебя, желал заботиться о тебе, испытывал те тёплые дружеские чувства, которые связывали всех нас: и Ренджуна, и Марка, и Джисона, и Ченлэ. Но лишь ради тебя он готов пожертвовать всем на свете. Только тебе он предан до последнего вздоха. Гармоничный союз двух языков любви родило в его душе чувство настолько редкое, что многие смертные даже забывают о его существовании. Люди считают агапэ сказочным вымыслом, сохранившимся только в красивых легендах и старинных книгах. Но я вижу это в глазах Джено, когда он смотрит на тебя. Вижу на кончиках его пальцев, когда он касается твоей кожи. Чувствую в затаённом дыхании и в уголках губ. Его действия говорят об этом, а сердце — поёт. И что-то мне подсказывает, что твоё тоже скоро откликнется на этот зов. Просто дай ему время. — Значит, я… — тянет Донхёк, облизывая пересохшие отчего-то губы и слишком часто моргая. — А Джено… он… ещё тогда… Правда? То есть он… а я всего лишь… и мы… — О, Всевышний! — Не зови его. — Не ты ли учил Джисона сначала думать, а потом говорить?! Я рад, если мне наконец-то удалось открыть тебе глаза, но будь добр, избавь меня от последствий! Просто пригласи на свадьбу, когда решитесь — люблю поесть нахаляву. Или хотя бы не будь засранцем и вырази хоть каплю благодарности. — Спасибо, — тут же отзывается Донхёк. Так порывисто и честно, что смущает обоих. Поэтому он прокашливается и добавляет: — Не только за это. За полароид тоже. Теперь я признаю, что вклад твоей божественной силы в фотокамеру — вовсе не бредовая затея. — Дело не только в камере. Я делаю снимки, потому что мне это нравится. Магия есть во всём, что сделано с любовью. — Но, к сожалению, её недостаточно для спасения мира. — Зато её может вполне хватить для спасения одной души. Для кого-то она и есть целый мир.                     

₪₪₪₪₪₪ — 15 — ₪₪₪₪₪₪

                     Джено забирает его ближе к вечеру, а до дома Аполлона они добираются уже в сумерках. Кун как раз должен закончить смену Гелиоса, так что им это даже на руку. Правда священная роща, лишённая солнечного света, не кажется такой уж гостеприимной. — Как дела у Джехёна? — невинно интересуется Донхёк, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. — Просил передать привет самому милому служителю Олимпа. И ещё вот это, — Джено тянется к внутреннему карману куртки и достаёт из него небольшой металлический коробок. — Кремниевая зажигалка?! — Донхёк поддевает ногтем крышку, а затем парой отточенных движений превращает сноп искр в маленькое горящее пламя. — Какое отношение она имеет к Аресу? — Эта зажигалка — частица священного факела. Вечного огня, что не в силах погасить даже проливной дождь. Кремень же символизирует твёрдость и непреклонность характера. Джехён считает, что эта вещица олицетворяет настоящего воина: стойкого, пылкого и непобедимого. Ведь даже одна искра может стать причиной ужасного пожара. — О, боги, и здесь метафоры, — горестно вздыхает Донхёк. — Почему все так любят метафоры? Я, например, больше предпочитаю оксюморон. — Оксюморон — это фигура речи, а не троп. И ты путаешь метафору с аллегорией. — Джено, ты не помогаешь. — Тогда может я смогу? — раздаётся откуда-то сверху. Донхёку приходится задрать голову, чтобы разглядеть в кроне раскидистого дерева юношу с гитарой. — Неужели малыш Хёк заговорил об искусстве? Расскажу Куну — не поверит. — Даже знать не хочу, как ты извратился залезть туда с гитарой под мышкой, — обмен любезностями можно считать почти завершённым, — но готов пожертвовать зрением, чтобы посмотреть, как ты будешь спускаться. Едва ли старейшины обрадуются моему внезапному визиту, так что кто-то должен их предупредить. А то ещё сочтут за возвращение и начнётся… Сяоджун высокомерно фыркает, но с дерева слезает. Он может хоть сколько строить из себя надменного и крутого, вот только Донхёк знает, что Сяоджун до сих пор от него без ума. С тех самых пор, как они вместе учили танцы прекрасных нимф и пели слезливые песни звёздными ночами. Они были погодками и с самого детства вместе грызли гранит науки, добиваясь схожих результатов. Но между ними не было места соперничеству. Донхёк не желал становиться учеником Аполлона, прекрасно зная, что Сяоджун идеально впишется в эту роль. Да и отношения с Куном у них были более… гармоничными. Темперамент Донхёка, по словам служителя, вносил в этот дом диссонанс. — Не думаю, что старейшины разрешат тебе войти, — без обиняков говорит Сяоджун, пожимая плечами. — Часть из них, конечно, была рада твоему уходу, но другой потребовалось несколько лет, чтобы с этим смириться. Однако, в связи с последними событиями, они пришли к выводу, что это даже к лучшему. — Что, открещиваются от родства со мной всеми возможными способами? — Ответственность штука неприятная. С губ Донхёка срывается смешок. Ему наплевать, что думают о нём старейшины. Их беспокоит лишь честь и достоинство дома, а не благополучие подопечных. Когда они видели в нём преимущество и пользу, то желали заковать в золотую огранку семейной реликвии, но когда он ошибался — без раздумий отрезали кусок гиматия вместе с пятном позора. — То есть, официальный визит не прокатит? — Выходит, что так. — Значит воспользуемся чёрным ходом? Губы Сяоджуна расплываются в улыбке, а красивые глаза по-лисьи щурятся. — В сто двадцать седьмой раз. Надеюсь, ты помнишь дорогу. А я пойду вперёд, предупрежу Куна. Донхёк выжидает несколько минут, прежде чем двинуться вдоль рощи, обходя дом Аполлона с другой стороны. Вместо стен здесь растёт живая изгородь — переплетение ветвей, усыпанных колючками. И лишь в одном месте растение почему-то отказывалось отращивать шипы, позволяя Донхёку и Сяоджуну отправляться на встречу приключениям и искать неприятностей на свой зад. — Не знал, что ты холоден к искусству, — говорит вдруг Джено, застав Донхёка врасплох. — К определённым его направлениям. Из нас двоих вся любовь к литературе досталась тебе, а я, пожалуй, ограничусь уважением. Пение и музыка для меня куда предпочтительнее. — А как же рисование? — Оно вообще вне моего понимания. Как и высшая математика. В прошлой жизни явно нужно было совершить подвиг, чтобы в этой обладать такими дарами. — Значит ли это, что после смерти Геракл может переродиться в да Винчи? Донхёк останавливается и в ужасе смотрит на Джено. — Пресвятые сандалии, на что я себя обрекаю, соглашаясь жить с тобой под одной крышей? — Но я ведь ещё не успел об этом спросить... Донхёк отмахивается от его слов и спешным шагом идёт вдоль изгороди. — Но обязательно спросишь, и мне придётся ответить «да». Нужно только что-нибудь сделать с твоим обетом целомудрия. И почему из всех божеств ты выбрал именно Афину?! Донхёк говорит это всё на ходу, скользя руками по кроне листьев, опасаясь пропустить нужное место. Поэтому не сразу замечает, что Джено всё так же продолжает стоять на месте, а когда оборачивается — чувствует, как ухает в пятки сердце. — Ты ведь знаешь, что я смог бы оставить пост ради тебя? — Джено выглядит, как щенок, брошенный под дождём. Растерянный, понурый и ужасно несчастный. — Но я… Я так долго к нему шёл, и до сих пор иду, и мне… Я хочу его почти так же сильно, как быть с тобой. Если мы… Донхёк преодолевает разделявшее их расстояние меньше, чем за секунду. Обхватывает его лицо ладонями и, глядя прямо в глаза, с нажимом произносит: — Ты не откажешься от своей цели. Чёрт возьми, Джено, даже не думай об этом! Мы найдём выход. В конце концов, твой парень — самый лучший вор на Олимпе. Мне удалось украсть молнии Босса прямо у него из-под носа, думаешь, у меня возникнут трудности со старомодной клятвой? Джено накрывает его ладони своими и, наконец-то, мягко улыбается: — Это ты так предлагаешь нам встречаться? Донхёк чувствует, как его бросает в жар. — Ты никогда не сдашь экзамен на служителя Афины, если задаёшь такие глупые вопросы, — пыхтит он, пытаясь отстраниться. Но Джено не даёт ему этого сделать. Он нагло пускает в ход свою силищу и притягивает Донхёка ещё ближе, а затем целует так нежно, что Донхёк без слов чувствует его благодарность и лучащееся счастье. Что ж, ради такого он действительно сможет украсть даже нерушимое слово.