Интриги и котики кардинала Ришелье

      Мы выше уже писали, что с врагами у кардинала дело обстояло примерно как с котиками: много, все разные, умеют хорошо делать кусь, а некоторые — вообще истинно демонические сущности. Дело оставалось за малым: кому из врагов Ришелье первому придёт в голову прибегнуть к испытанному методу решения проблем. Ну, вы знаете, все эти «ля-ля-ля-ля-бум-бум», юноша бледный со взором горящим, нож в бочок — и молчок…        Первой мысль ожидаемо пришла госпоже де Шеврез. Кардинал только пару лет как стал первым министром, герцог Бэкингем только-только отбегал в чепчике по Лувру, а герцогиня-затейница уже интересовалась у брата короля и кой-кого из знати: а не надоел ли им, скажем, новоявленный первый министр?        Вопрос был пожалуй что и лишним. Народ переглянулся и без слов решил: «В расход кошатника!»        — А потом можно бы и за троном, — мечтательно добавил Гастон (который Дитя Франции и наследник престола). — А как мы, собственно, его убьём?        — У нас тут трёх Генрихов запыряли ножами, чего ещё придумывать, — воззвал кто-то к истории.        — Этот же не Генрих, этот Арман, — усомнилась герцогиня де Шеврез.        — А ещё кучу народа отравили, — воодушевился Гастон.        — Так он не жрёт ничего, — пожаловалась герцогиня на плохой аппетит кардинала.        — А Кончини же застрелили? — робко предположил кто-то.       — Так то с разрешения короля, — просветил кто-то сведущий в истории.       — Господа, нам нужен план, — сообщила очевидное госпожа де Шеврез. — Так вот, есть у меня тут один любовник… Кто сказал — «один из»?! А хотя да, хотя верно.        Графу Анри де Шале, что называется, выпал сектор «Упс» на барабане. Граф, кстати, был придворным Гастона, дальним родичем д’Артаньяна и просто наивным ослом, влюблённым в герцогиню по самое не могу. Так что де Шеврез начала обработку с попыток возбудить ревность.        — Ой, мне что-то Ришелье прохода не даёт, и шпионит постоянно, и глазками с намёком делает, — плакалась она любовнику. — Ой, как мне страшно за свою честь: так и домогается, так и домогается!        — Так он же, вроде, королеву домогается, — мямлил де Шале, изо всех сил пытаясь не задавать вопросы типа «Какая-какая честь, простите?»       — Королеву… домогался, — соглашалась герцогиня тоном Ивана Васильевича, который «Казань брал, Астрахань брал…», — и меня домогался. Да он ещё племянницу свою домогался! Он этот… вообще домогатор, во!        — А можно мне в двадцать пять такое либидо, как у него в сорок, — вздыхал де Шале. — Это всё яблоки и кошки?        — И цветы, то есть, э-э-э, дорогой, а не мог бы ты сделать мне приятное? — сменила тон госпожа де Шеврез, понимая, что ещё немного — и граф урулит в яблочно-кошачьи дали.        Де Шале с готовностью пообещал сделать любимой герцогине приятное как угодно и даже много раз. Момент настал.       — Отмсти за меня кардиналу! — патетично воззвала герцогиня.        — Мне нужно его домогаться?! — ужаснулся де Шале. — А-а-а-а, просто убить, ну тогда это конечно, это-то можно.        На бумаге всё выглядело как-то так: приезжают придворные принца Гастона в резиденцию кардинала и говорят: «Ой, а мы тут охотились с принцем и что-то припозднились, и так есть хочется, что аж переночевать негде. В общем, у вас тут не найдётся винишка и койкомест, а то принц просит, очень надо». Ну, а наследнику престола, как известно, не откажешь. А раз приезжает Гастон — нужен торжественный ужин. А во время торжественного ужина все малость подопьют, слово за слово, вот уже все тычут шпагами во все стороны, особенно в кардинала. Ну, а потом: «Ой, а кто это сделал?!», «Ах, какая жалость, это он случайно на чью-то шпагу насадился, осторожнее надо быть во время ссор», «И свидетелей нету, и виноватых нету, ах, какая жалость, мы все скорбим».        План был прекрасен в своей подлости, поскольку нарушал ещё и закон гостеприимства. А ещё в дурости. Потому что Главным Кардинальским Шпаготыкателем назначили де Шале, которому ну оооочень хотелось кому-нибудь поведать о своей важной-секретной миссии. По одной версии, он проболтался дяде — ярому кардиналисту, по второй — своему другу, по третьей — вообще даже сам сознался… Словом, кардинал как-то внезапно оказался в курсе.        Прибыв в резиденцию кардинала с важным сообщением «Ришелье, к вам едет ревизо… в смысле, принц Гастон» — заговорщики немножечко удивились количеству охраны. Дальше они удивились ещё больше, потому что кардинал их принял с распростёртыми объятиями и заявил, что да-да-да, предоставляю принцу любые удобства, даже вон охрану забирайте. А мне тут пора, у меня дела государственной важности.        На этом Ришелье оставил заговорщиков обтекать и направился уже в резиденцию к Гастону. Куда и влетел с утра пораньше, когда принц как раз собирался натянуть рубаху.        Когда в твою спальню с утра пораньше влетает кардинал, которому, по-хорошему, надо бы быть мёртвым — это тот ещё шок. Если кардинал ещё влетает без предупреждений, игнорируя уговоры слуг — это уже даже немного знак. Ну, а если вы при этом в постели, в полунеглиже, а Ришелье становится над вами в позу и начинает произносить пылкую речь… в общем, это утро для Дитя Франции точно было самым запоминающимся в жизни.        В речи Ришелье мощно задвинул про единство, сильную Францию и злобных врагов, которые хотят их разъединить (по именам не называю, пальцем не показываю, нет-нет). И призвал сплотиться и покаяться. Гастон, который эту полную неоднозначных намёков речь слушал с тиком и единственной мыслью: «Всё пропало, он знает» — конечно, в ответ проикал кардиналу весь список заговорщиков.       — Хороший мальчик, одобряю, — сказал на это Ришелье, взял из рук у слуги рубашку и натянул её Гастону по самое… в общем, собственноручно смиренно облачил уважаемого принца. После чего одарил его благословением и убыл во дворец.       Тут надо бы сказать, что Ришелье хорошо понимал: за попытку затыкать его шпагами в его же поместье заговорщикам, скорее всего, ничего не будет. Потому что у него положение шаткое, да и у короля положение тоже не очень, а заговорщики — ребята знатные и влиятельные, да и вообще, пфе, заговор, с кем не бывает. Так что влетать к королю с требованиями всех арестовать и казнить кардинал не стал.       Вместо этого он начал стенать.       — А-а-а-а, — разливался Ришелье, — какой я несчастный, всем угодить не удалось. Я тут, конечно, на благо Франции… Но это всё моя недоработка, я их чем-то расстроил! Да, они, конечно, ещё короля свергнуть хотели… Но знаете что? Я подаю в отставку, и уеду за город, и буду писать стихи и любить котиков, и ежели уж меня там, безоружного, убьют, то… то пускай!       Поражённый таким глубоким смирением, король начал хватать кардинала и не пущать. И уверять, что нет-нет, никакой отставки, только всемерная поддержка короля. И вообще, вот хотите вооружённую охрану? Ну? Свою гвардию, а? И вот вам ещё больше полномочий, и я уже не знаю, как вас утешить… что с заговорщиками-то сделаем?       Ришелье перестал стенать, сморгнул слёзы и выдал категорически:       — По-христиански с ними помиримся и всех простим. Там же ваш брат, нам только ещё гражданской войны не хватало.       В общем, Гастону дали герцогство Орлеанское, чтобы не бурагозил. Герцогиню де Шеврез выслали, но для виду, остальных некоторых заговорщиков тоже выслали. А де Шале отрубили голову, потому что ну надо же хоть как-то показать, что попытка убить первого министра — это немножко нехорошо!       При этом что сам де Шале, что его родные и друзья до последнего надеялись, что казнь таки отменят. Де Шале — потому что рассчитывал на помощь Гастона, герцогини де Шеврез (о, наивное летнее дитя), а ещё ему якобы пообещал свободу кардинал Ришелье. Но кардинал Ришелье когда-то обещал Марии Медичи поддерживать Испанию — и мы все помним, что из этого вышло. А друзья и родичи де Шале возмущались, потому что дворян казнить — это же последнее дело. Они даже подкупили всех палачей, так что в день казни в окрестностях не нашлось ни одного.       — Ой, какая невезуха, — сказал Ришелье, который на стенания у короля растратил годовые запасы милосердия. — Есть у нас другие приговорённые? Кто хочет жить, поднимите… нет, не руки — поднимайте меч и снесите башку этому господину!       Один какой-то висельник жить захотел. Но то ли обладал врождённым косоглазием, то ли ел мало каши — словом, вместо «голову с плеч» у него получилось «Ой, не так», «Ой, не туда», «Вот же ж, вскользь пошло», «Четвёртая попытка», «Стоп, сейчас прицелюсь…» Короче, голову отделили только с тридцать какого-то удара по счёту (и то, по слухам, не мечом, а теслом, которое одолжил кто-то из толпы, кому поднадоело зрелище). А друзья осуждённого, которые рассчитывали на немножко другой исход, поклялись ужасно кардиналу отмстить.       Но тут грянула Ла-Рошель, и сразу отмстить не получилось.