Интриги и котики кардинала Ришелье

      Ла-Рошель — это такой город-крепость. Который ещё и порт. А в порт иногда завозят всякое. В Ла-Рошель вот часто приезжали голландцы и завезли туда протестантизм. С тех пор там не любили католиков и королевскую власть, не хотели платить налоги и вообще, всячески стремились к независимости. Ла-рошельцам многие хотели показать кузькину мать, но взять крепость с такими стенами было непросто, а заморить город осадой — невозможно, потому что город же порт. Значит, есть рыба.        В общем, все, кто приезжал воевать в Ла-Рошель, оттуда скоро и уезжал, будучи оплёванными с высоких стен. И приходилось с гугенотами договариваться и обещать им вольностей и денег. Потом в Ла-Рошели опять считали, что им недодали вольностей и денег, начинали кочевряжиться… в общем, Ла-Рошель — это то ещё гнездо раздоров. Особенно если учитывать, что под боком у неё расположился остров Ре с верными католиками. Верные католики и неверные гугеноты косо смотрели друг на друга через пролив и временами пуляли друг в друга из пушек.        А ещё возле Ла-Рошели располагалась, на минуточку, Люсонская епархия. И один малоизвестный молодой епископ во время прогулок задумчиво посматривал в сторону высоких гугенотских стен. Бормоча себе под нос: «Вот я вас ужо!»        Молодой епископ вырос в матёрого кардинала-министра — и пошло-поехало.        Ришелье решил строить флот, и вопрос о портах стал особенно остро. А у Ла-Рошели как раз случился наплыв дурного настроения и приступ пуляния ядрами во французов. Людовик грозно погрозил ла-рошельцам кулаком и предупредил, что если они вдруг забыли, как выглядит кузькина мать — так ведь и напомнить недолго.       — Заграница нам поможет! — дружно сказали ла-рошельцы.       — Да кому вы там нужны? — наивно поинтересовался Людовик.       — О-о-о-о, как вы нам нужны и как мы вам поможем, — потёр ладошки Бэкингем, который ну очень хотел один из портов Франции.        Английский король Карл I тут же написал деверю что-то вроде «Больно вы уж, батенька, ваших протестантов утесняете, дали б вы им воли. А не то мы им дадим пушек, и вообще, поддержим их стремление к независимости».        — Англичанка гадит, — породил Ришелье нечаянный мем на века. — Ну, как говорится, алягер ком алягер.        — Си вис пасем — пара беллум, — блеснул в ответ латынью Людовик и назначил своего брата Гастона командовать операцией «Дай по шее Ла-Рошели».       — Мементо мори, — загробным голосом ответствовало Дитя Франции. Гастон приехал посмотреть на Ла-Рошель, увидел здоровенные стены, увесистые башни и корабли англичан вдалеке. Так и не вспомнив латинские обозначения для мокрых штанов, Гастон выдал уже чисто русское:

Словом, раз такое дело — Я ваабче на бюллютне.

      И слёг, демонстративно постанывая.        — Вот спасибо, — сказал Ришелье, стаскивая рясу и облачаясь в доспехи. — Без сопливых.        В общем, король пошёл грустить, кардинал — воевать, а госпожа де Комбале — упаковывать дядюшке тёплых вещей на дорожку.        Дела между тем были нехороши.        Бэкингем лихо набежал на кораблях и начал щемить французов на острове Ре.        — Мы в домике! — сказали французы и закрылись в форте Сен-Мартин со своим губернатором.        — А мы вас заморим! — не растерялись англичане, посадили остров в морскую блокаду и принялись морить французов.        Время было совать письма в бутылки и кидать бутылки в море, но бутылки были дорогими. Потому губернатор засунул письма в трёх французов и приказал доплыть через пролив до основной армии. И сообщить, что, мол, извините-простите, еда и порох заканчиваются, мы тут скоро уже почти 300 спартанцев.        А дальше Твардовский очень хорошо про это написал:

Видят — маленькая точка Показалась вдалеке: То ли чурка, то ли бочка Проплывает по реке?

       — Вот про чурку было обидно, — подумал один из пловцов, доплыл до своих и передал послание. Ришелье тут же начал обещать хороших денег тем, кто выступит как «Ришелье-доставка» и подвезёт к осаждённому форту нужное.        Прилив как раз удался высокий, потому отчаянные ребята на лодках к форту прорвались, и форт получил подкрепление едой, порохом и — особенно — вином. На звуки лихой пирушки подтянулись было англичане. Но пьяный француз с порохом ужасно страшен, особенно когда думает, что у него хотят отобрать закусь. Взбодрившиеся французы всыпали англичанам так хорошо, что Бэкингем решил отплыть и придумать план наступления уже в Англии.       — Заграница нам помогла как-то плохо, — приуныли ла-рошельцы.        — Может, сдадитесь? — коварно осведомился Ришелье. — Выгодные условия. Скидки по пятницам. Два по цене одного.        — А бонусы бу… в смысле, бе-бе-бе, только попробуйте нас взять, — сказали ла-рошельцы со стен. — Мы тут в домике!        Брать крепость было очень несподручно: стены и башни были сделаны на совесть. Потому Ришелье поступил, как эллины под Троей. Он посадил своё войско вокруг города, и все дружно начали лузгать семки.        За дисциплину и духовность отвечали капуцины с отцом Жозефом. За организацию досуга тоже взялись с размахом, и были там всякие артисты, театры и потехи.        — Ну, и когда вы будете строить огромного коня? — спросили со стен ла-рошельцы. — Не забудьте запихать в него кардинала, чтобы он ржал изнутри! Ворота мы вам не откроем, от голода не помрём, потому что есть море, а Бэкингем всё равно приплывёт, как волшебник, на английском на флоте, и бесплатно покажет вам бздыщ!        — Ну, тогда я опять поступлю, как в античности, — мрачно отвечал Ришелье.        — Мы что, таки построим огромного деревянного коня? — с тихим ужасом спросил Рошфор, уже воображая, как это будет выглядеть в его будущей фальшивой биографии (с учётом цыганского прошлого).        — Нет, — отсёк кардинал вдохновенно. — Мы построим огромную каменную дамбу в море.        И пояснил скромно:        — Я про это в другой античной книжке читал.        У солдат как-то резко прибавилось досуга и веселья. Теперь они за дополнительные деньги строили огроменную дамбу из камней. Чтобы перегородить залив перед Ла-Рошелью. Для начала затопили лишние и ненужные корабли — ну, вдруг Бэкингем явится раньше, так хоть на мель сядет. Потом уже принялись кидать сверху камни. Пару раз инженерное чудо разбивало море, но через девять месяцев дамба благополучно родилась, обзавелась пушками и стала выглядеть внушительно.        — Опа, не ждали! — завопил тут флот англичан, выпрыгивая из морских далей.        Храбрый английский адмирал Дэнби (не путать с Бэмби) узрел здоровенную дамбу, на которой с мрачным намёком торчали пушки, и повторил уже с другим выражением:        — Опа… не ждали…        По дамбе попытались немножко пострелять, но корабли что-то очень сильно качались, да и вообще, настроение у адмирала испортилось, потому он величественно бросил кораблям:       — Это всё генерал Ветер, он на их стороне! В общем, не свезло, не прокатило, давайте уже домой.        Ла-рошельцы, которые уже настроились в воздух чепчики кидать, вяло помахали вслед флоту и стали гадать — чего тот вообще приплывал. Решили, что приплывал на разведку, а потом ещё раз приплывёт и ух, как всех спасёт. Потому что третий раз — счастливый.       Перед третьим разом в Англии наметилась классическая комбинация «фанатик + нож = решение проблем». Решилась проблема Бэкингема, и это уже самую малость намекало, что третий раз счастливым не будет. Но король всё равно настоял, чтобы флот на помощь Ла-Рошели снарядили.        — Мы будем ждать и молиться, — заявили ларошельцы, которые к тому времени массово поперемерли от голода. Но сдаваться не желали по причине невероятно фанатичного мэра Гитона. Мэр утверждал, что воевать будет до последнего.       — До последнего ла-рошельца, как я понимаю, — выдал на это Ришелье и добавил угрожающе: — А я ведь тоже могу помолиться.        Молитвы кардинала оказались такими действенными, что третий заплыв английского флота закончился позором. Не помогли даже начиненные порохом брандеры: пушкари их подорвали до подхода к дамбе.       — О нет, это опять генерал Ветер! — возопили англичане и храбро кинулись восвояси.       — Да сколько можно уже?! — заорали со стен голодающие ла-рошельцы и таки сдались.        Последствия эпохальной капитуляции были странноваты. Во-первых, гугеноты наказали сами себя и вымерли за время осады на четыре пятых. Во-вторых, Ришелье держался того мнения, что первое — это нация, а религия — потом.        — Да они ж французы, — сказал он, когда Мария Медичи предложила, по испанской милосердной традиции, вырезать всех до единого. — Ну, дурное ж, гугенотское, но своё. Они-то в чём виноваты, они ж всё равно подданные короля.        Людовик внезапно внял. Вот так и получилось, что в Ла-Рошели после её сдачи никто особо и не пострадал, а даже наоборот. Вместо орд грабителей в город вошли обозы с хлебом и роты санитаров. Укрепления, правда, срыли, а так даже вождей бунтовщиков не особо наказали. Так, разоружили да выслали. Мэр Жан Гитон так и вовсе потом получил от Ришелье должность капитана на корабле, сражался с испанцами и помер в шестьдесят восемь в той самой Ла-Рошели, население которой он так удачно переморил.       А дамбу вскоре разметало море.       В общем, Франция получила свой порт, Англия получила свой мем на века, Бэкингем получил нож в печень, жители Ла-Рошели получили осознание того, что независимость и «заграница поможет» — проект хороший, но вот вам минус двадцать тысяч населения, а вам ведь кардинал такие условия предлагал… А кардинал Ришелье получил плюшек от короля и славу удачливого военачальника.       И привилегии. Которыми он, конечно, начал пользоваться направо-налево.