Интриги и котики кардинала Ришелье

      Мария Медичи не была бы собой, если бы покинула нашу сцену просто так. После «дня одураченных» она ещё поприсутствовала на королевских советах, притом, делала вид, что кардинала в упор не видит (какое-такое Ришелье? Никаких ришельев не знаю).       И может быть, всё прошло бы нормально, и помирилась бы мать с сыном, но тут в бедовую головушку Дитяти Франции пришло, что раз мама (не Франция, а та, что настоящая) ругала кардинала, то надо продолжать до победного! Так что Гастон как-то раз заявился прямиком в Пале-Кардиналь с воплями: «Ришелье, выходи! Выходи, подлый трус!» — а потом толкнул зажигательную речь в духе: «Да мама тебя облагодетельствовала по самое не могу, а ты её чернишь и предаёшь, и вообще, тебя спасает только твой сан!»        — И ещё немного гвардейцы и коты, — не согласился Ришелье. — Стоп, а как на это отвечать-то? … а где Месье, собссно?        Месье поступил по своему основному кодексу: «Нагадил — беги» и произвёл до того стремительное отступление, что оказался аж в Орлеане. И это он сделал правильно, потому что разбираться с выходкой братишки прискакал аж сам Людовик из Версаля.        — Только не надо опять рыдать, — предупредил он кардинала. — Сказал– защитю от всех врагов! Кстати, насчёт врагов — а не матушка ли моего братца-то на вас науськала? В Компьень!        В Компьени Людовик поинтересовался у матери — а вскую ли вообще и собирается ли она мириться с первым министром. «Несть ему прощения, скотыняке! — завопила в ответ страстная итальянка. — Да я ему…»        …в общем, мы уже поняли, что позиция королевы-матери не изменилась и составляла всё то же «Или он, или я!»        Людовик хлопнул дверью и пошёл спрашивать у своего совета — что, собственно, выше, сыновий долг или государственный. Совет, поглядывая на разбушевавшегося короля, заверил, что государственный, конечно. В конце встал расстроенный кардинал и сказал, что ему очень-очень жаль, но… как бы это сказать… у нас тут королева-мать, которая будет строить интриги против короля и пытаться грохнуть первого министра. Может быть, мы её… того… в ссылочку, а?        — В ссылку! — согласился Людовик и хлопнул дверью повторно.        «На фиг!» — не согласилось мудрое эхо.        Поскольку Мария Медичи что по статям своим что по всему остальному была примерным эквивалентом ядерной бомбы — стеречь такую красоту пришлось аж восьми полкам солдат. Король передал матушке, что потом определит — где ей жить, и уехал, даже не полобызав на прощание.       «А мне и тут хорошо», — хищно сказала Мария Медичи и начала заниматься интригами и готовить побег. В общем, последняя встреча сынка и мамы прошла очень не очень.        Ещё хуже прошли попытки Марию Медичи из Компьеня извлечь и направить в более отдалённое место ссылки. Отмазкам королевы-матери мог бы позавидовать алкаш, который второй год не может вернуть косарь закадычному другу. «Денег нет», «Ой, что-то здоровье не то», «Ой, там чего-то дороги плохие, не проехать», «Фу, тот замок мне не подходит, можно другой?» — а когда королю всё-таки надоело слушать отмазки, прозвучало финальное: «И вообще, у меня лапки, и никуда я не пойду, ты меня оттуда за волосы потащишь!»        Такое упорство объяснялось тем, что Мария Медичи уже списалась со своими сторонниками и готовилась к мгновенному броску: окопаться на окраинах Франции, встретиться с сынулей-Гастоном, который к тому времени сбежал аж в Испанию, и вместе замутить восстание против Ришелье.        Доверчивый Людовик в знак доброй воли ещё и убрал из города войска. Так что мама-королева просто вышла из дворца, да и села себе в карету, оставив стражу с носом и ошеломительной легендой «Да это просто придворная дама на свидание едет».        Правда, окопаться на окраинах не получилось, потому что менее доверчивый Ришелье просчитал маневр. И при подъезде к той самой крепости, с которой планировалось начинать бунт, Мария Медичи обнаружила крупную надпись «Медичи вход воспрещён, комендант — сторонник кардинала».        — Заграница нам поможет, — повторила Медичи сомнительный мем ла-рошельцев и укатила сперва в Бельгию, а потом в Испанские Нидерланды. «Скатертью дорожка», — сказал Людовик и позволил забрать маме свиту и драгоценности. Так у королевы-матери появились двадцать гвардейцев французских, три придворные дамы отечественные, семь фрейлин обычных и попугай.        Попугая королеве-матери, как ни странно, когда-то подарил Ришелье. Который то ли пожадничал дарить котика, то ли вдохновлялся пиратской экзотикой…        В общем, королева-мать возопила «Йохо-хо» и принялась лелеять ужасные помыслы. Самым ужасным было затравить Ришелье зятьями (на секундочку, там правители Испании, Англии и Савойи). Пугающая перспектива (тёща и три всадника зятьпокалипсиса) разбивалась о нежелание зятьёв воевать с Францией вотпрямщас, военные неудачи Гастона и хитрость Ришелье.        В общем, 11-12 лет отношения между королевой и Ришелье слегка напоминали теннисный матч.       «И-и-и-и-и мощная подача королевы-матери Рубенсом, который ведёт переговоры в Седане! Какие планы! Этот город наверняка станет очагом сопротивления королевско-кардинальской власти!» — «О нет, Ришелье отбивает Рубенса к горизонту! Город окружен! Ведутся переговоры, неужели, неужели… миииииир!!!»       «Королева и её сын играют вдвоём! Лотарингия и Лангедок! Какие мощные удары, неужели кардинал что-то может противопоставить этому натис… ох-х, кажется, это было не по правилам, но… за кардинала играет вся французская армия, Лотарингия и Лангедок взяты…»       «Какая сенсационная подача! Королева-мать пасует посла к Валленштейну, чтобы его армия наёмников вторглась во Францию! Стоп! Где посол?! Где посол?! Кому засчитывать очки, если посла просто украли по пути, увезли в Париж и обезглавили?!»        Попутно Мария Медичи пописывала против Ришелье открытые письма и памфлеты и пыталась кардинала как-нибудь да убить. Но хитроумное убийство почему-то провалилось (возможно, потому что убийцы использовали во всех поездках любимую лошадку самой Марии Медичи - всё равно что в деревне кататься на «Ламборджини»).       Тогда Ришелье решено было сглазить, но защита в виде четырнадцати котиков отразила порчу, и дела королевской матери начали плохеть. Содержания её сын лишил из-за интриг и хамского тона в письмах. Испанский король на нервные вскрики «Пиастры!» так же нервно вскрикивал: «Не дам!» — а потом с каким-то совсем уже не испанским акцентом интересовался, а не хочет ли таки дорогая тёща проехаться к каким-нибудь другим зятьям?        А тут ещё началась всё же война Франции и Испании, и королева с её двумя вечными припевами «Ришелье — сволочь» и «Дай миллион, дай миллион» стала совсем неуместна, ибо о первом все знали, а второго не хватало самим. Потому Марию Медичи щемили обысками, зажимали денег на содержание и всячески намекали, что тёща подзадержалась в гостях.        — Полундр-ра! — не растерялась Мария Медичи и сиганула вместе с попугаем в протестантскую Голландию. Но там тоже всем очень быстро надоела, ибо вела себя примерно как тот же попугай: постоянно жрала ресурсы и орала заученную фразу про Ришелье, который придёт и забодает-забодает.        Потому голландцы королевскую мать (её так!) тоже сплавили. По морю, как им привычнее. На сей раз к ещё одному зятю — королю Англии.        Бедный Карл почему-то не проникся ситуацией: «Здравствуйте, я ваша тёща, я приехала к вам из Франции, где много диких-диких Ришельёв». И денег, по английской жадности, вообще не дал. Тем более, что тёща принялась строить прокатолические интриги (в стране, где основная церковь — англиканская). Так что и здесь Медичи как-то не загостилась.        Тут нужно сказать, что королева-мать любила жить на широкую ногу: чтобы дорогие подарки, драгоценности, фавориты, вот это вот всё. Так что должна она была буквально всем в Европе кругленькую сумму до четырёх миллионов ливров. В попытке раздобыть немножечко пиастр королева-мать даже попыталась помириться с Ришелье через его племянницу Мари Мадлен. Звучало это как-то так: «Да вы только пустите меня назад во Францию, а я буду жить, где скажете… ну, или дайте денег…» Ришелье разжалобился, прислал 100 тысяч ливров и пообещал ещё 300 тысяч в год от короля, если королева возьмётся за ум, перестанет в интриги и будет паинькой.        На сей раз испортил дело новый фаворит королевы, какой-то Фаброни. Он живо прикарманил присланные кардиналом денежки, а в ответном сразу взял тон прожжённого гопника: «Слышь, 300 тыс. вперед давай! Доходы от земель есть? А если найду?»        В Пале-Кардиналь какое-то время после этого сверкали молнии, летали коты и раздавалось громовое:        — …больше ни экю! Комбалетта, переписываться с Медичи запрещаю!        А потом кардинал в своей обычной сволочной манере отписал, что денег нетути, оне, видите ли, на укрепление приграничных крепостей пошли в это неспокойное время.       Доживать Марии Медичи пришлось в Кельне — причём, сначала она жила в доме, который ей предоставил Рубенс. С этим художником и немножко даже политиком королеву-мать связывали очень хорошие отношения, и в своё время Рубенс даже её биографию в огромных полотнах писал по заказу из Парижа.        Слуги разбегались, зятья не слали денег, в долг уже никто не давал, а самым разумным из сподвижников был, в некотором роде, попугай кардинала. Теперь Мария Медичи надеялась только, что она переживёт кардинала и короля чисто физически (чтобы хотя бы виртуально плюнуть на их могилы). Последнюю ставку она сделала на заговор Сен-Мара, собралась было нагрянуть в Париж с финальным «Йо-хо-хо…»       И тут померла, проведя почти 12 лет на чужбине. Не дождавшись, что иронично, буквально чуть-чуть. Ибо через полгода умер Ришелье, а через год — Людовик.        Последние, узнав о смерти Марии Медичи, покряхтели, но выплатили все её долги. Кардинал даже позаботился, чтобы тело королевы перевезли во Францию.       А попугай, кстати, отошёл к Ришелье и был с ним до самой его смерти, но какие приветы от покойной королевы передавал — было неизвестно.       А как же любимый сыночек Гастон, спросите вы?       А он первый предал маму, помирился с братом и убежал во Францию, а с мамой даже не попрощался, вот.       И неудивительно, потому что был он редкостный… а кто — это мы дальше расскажем.