Интриги и котики кардинала Ришелье

      Гастон — это такой образцово-показательный наследник трона (закатать в банку, поместить в Палату Мер и Весов). У Гастона есть несколько основных агрегатных состояний: «Месье гадит», «Месье бежит» и финальная — «Месье кается». Если у Гастона спросить, хочет ли он продать родину, Гастон тут же задаст два вопроса: «Таки почём?» и «Таки опять?!» — доказывая этим, что уж духовно-то он явно не сын Генриха Четвёртого, но сын одной гордой и избранной нации, продвинутой в торговле.       Продавать Гастон умеет и любит, а потому барыжит без разбора принципами, сторонниками, родственниками… В наше время Гастон точно был бы бизнес коучем: он настолько обаятельный чертяка, что ему всё равно все верят и каждый раз вступают вместе с ним в заговоры, а потом оказывается, что совсем даже не в заговоры, а гораздо глубже. «Ой-ёй, — огорчается Месье на этом этапе. — А не срослось!» После чего сдаёт всех своих сторонников и идет мириться с братиком, интересуясь попутно — а не перепадёт ли ему за жест доброй воли, так сказать, гешефт?        Людовик и Ришелье переглядываются и пытаются Месье задобрить (потому что дешевле купить его, чем устраивать гражданскую войнушку с наследником престола). Потому Месье не только выходит сухим из воды — после каждого заговора у него прибавляется земель и денег. Потом Гастону становится скучно, и история повторяется.        По заговору де Шале мы примерно уже всё это видели, но после «дня одураченных» Гастон решил выйти на новый уровень. Поорав под окнами Пале-Кардиналь («Там март, что ли?» — «Нет, там Дитя Франции Ришелье ругает») — Гастон рванул просить помощи прямиком у испанского короля. А затем и у герцога Лотарингского. Наделав при этом изрядной шумихи: наследник французского престола внезапно объявляется на землях вероятного противника! К тому же ещё и с воплями: «Мне нужны ваши деньги, ваша армия, ваша одежда и мотоцикл, я пойду воевать с тираном-Ришелье!»        — А как там насчёт ключа от квартиры, где деньги лежат? — поинтересовался Карл IV, который тоже отличался повышенным духовным родством с избранными народами. — Вот ежели ты, скажем, на сестре моей женишься…        Проект «женитьба» Гастон обещал рассмотреть. А пока что сгонял гонца к маме в Нидерланды, попросил мелочёвку на боёвку («Вам всего 100 тыс., а я с Ришелье воевать пойду!») и в короткие сроки навербовал себе внушительную армию в Лотарингии: наёмники Валленштейна + солдаты герцога Лотарингского, всего больше 20 тыс. человек. Причём, на секундочку, Валленштейну было обещано, что он сможет сохранить за собой все французские города, какие захватит (очень патриотично).        Радужному плану помешал плохой патриот и католик Ришелье, который уже успел договориться со швейцарскими протестантами. После упредительного протестантского «кусь» герцог Лотарингский со всей своей армией вспомнил, что ему срочно надо… надо, словом — и Гастон остался без защиты, с огрызками от армии, в целом ощущая себя старухой рядом с корытом в сказке Пушкина.        «И куда б остатки армии деть? — занервничал Гастон, озираясь по сторонам. — Наёмников жалко — за них деньги плочены! О, вон мама в Нидерландах, а пойду я к маме!»        — Не-э-э-э-э-эт! — драматично возопила нидерландская инфанта, которая рада была приютить бедную королеву-изгнанницу, но вот её мятежный сыночка да с войсками — это уже как-то нехорошо пахло войнушкой, а из Франции же слышатся боевые мявы и звуки точения когтей!        — Да-а-а-а-а! — выдохнул Гастон, посылая один из своих полков прямой наводкой в сторону Люксембурга. Полк даже пересёк тогдашнюю границу Испанских Нидерландов, но тут оказалось, что в военном марафоне приняли участие и французские войска.        — Ой, мама, — сказали наёмники Гастона и разбежались. Оставшиеся принялись бузить и вселять в ужас в местное население. Потом ещё была неудача в Седане — это там, где Гастон уже почти выдвинулся с армией, чтобы основать там штаб сопротивления, но город оказался в кольце французских войск, и Месье мудро решил основать штаб где-нибудь в другом месте.       В общем, мятеж не складывался. Проект «Женитьба» угрожающе замаячил на горизонте, и Дитя Франции сдалось, объективно перейдя в своё первое агрегатное состояние «Месье гадить».        Тайный брак с лотарингской принцессой был заключён, и новому родственничку все сразу начали давать денег и армии. Правда, про армии Гастон бубнил, что что-то солдаты там какие-то подозрительные, но зато теперь он мог развоеваться, прямо как старший брат!        Дело оставалось за тем, чтобы «правительство в изгнании» поддержали во Франции. Но из Франции на Гастона смотрели косо и бубнили что-то про «спутался с испанцами» и «прямо хуже Ришелье» (вот это уже было обидно).        Потому на сцену выступил Лангедок.        Лангедок — это такой очаг вечных бунтов и недовольства, вроде Ла-Рошели, но гугенотов и стен поменьше и не порт. Мы говорим «Опять двадцать пять», Ришелье с Людовиком говорят «Опять Лангедок». В описанное время в Лангедоке с переменным успехом пытались внедрять новую систему налогообложения имени Ришелье. Потому недовольство достигло очередного пика, а тут ещё влез благородный Монморанси — и пошло-поехало.        Монморанси, как это водится, был принцем крови, маршалом Франции, храбрым воякой и вообще общим любимцем. К Ришелье он относился неплохо и даже как-то предлагал ему убежище. Но раз — жена-родственница Марии Медичи, два — хочется шпагу коннетабля, а Ришелье не даёт… в общем, айда, ребяты, бунты бунтовать и революции безобразничать!        Ришелье для пущего предупреждения вытащил из тюрячки другого маршала Франции — Марильяка (которого мариновали в заточении со «дня одураченных»). Бедного заговорщика показательно судили и укоротили на голову. Ещё более показательно войска короля захватили Лотарингию, где окопались союзники Гастона. Монморанси решил, что это не к нему относится, затеял бунт и пригласил в гости Гастона с армией.        — Аз есьм спаситель Франции от злого Ришелье! — провозгласил Месье, вступая на французские земли во главе испанских войск. — Давайте, открывайте крепости и выворачивайте карманы! Будем вместе бороться за прекрасную Францию будущего! Эх, где же ты, любовь народная?        …где-то недружелюбно стрекотали сверчки. В отдалении раздавались торопливые голоса: «Валим, это брат короля! Сейчас и нас кому-нибудь заложит!» Любовь народная была видна воочию.       В паре городов Гастона просто оплевали с крепостных стен, кое-где открыли, но даже не особо кланялись. А одна прогрессивная крепость бахнула в сторону королевского братца из пушек.        — О, приветственный салют! — не унывал Гастон. — Господа, не будем задерживаться, пойдёмте в Лангедок!        Города Лангедокской провинции тоже не то чтобы все поддержали развоевавшегося наследничка. Они-то помнили, что король и кардинал тоже развоевались! Ага, а вон и две французские армии на горизонте, нет уж, тут без нас, нафиг-нафиг.       — И без нас, — сказали испанские солдаты и храбро обратились в бегство.       — Прорвёмся! — воскликнул отчаянный Монморанси и поскакал прямиком на ряды французских пехотинцев с воплями: «Ребяты, Лангедок за нами, помрём за Лангедок!»       — А… как-то… не очень мотивирует, — отозвались ребяты, и Монморанси продолжил скакать на обалдевших французов во главе небольшого конного отряда.        Видели сцену конной атаки роханцев во «Властелине колец»? Вот скакал Монморанси примерно так же, только воинов у него было в тридцать раз меньше, перед ним была регулярная французская армия, а в армии уже было огнестрельное оружие.        Потому в лихого герцога незамедлительно начали пулять. Нужно отдать ему должное — он доскакал до шестого ряда французов, когда под ним всё-таки убили лошадь. К тому времени сам вояка уже получил с десяток пулевых ранений — но с учётом доспехов, это было не очень-то и опасно.        Опасно было другое — Монморанси оказался в руках развоевавшихся Ришелье и Людовика. Хотя какая тут опасность — ну и что, что бунтовщик? Он же принц крови, народный любимец, маршал Франции, таких же не казнят…        — Крепко ты попал, вояка, ща мы вспомним Марильяка, — зарифмовал Ришелье, который, как известно, кропал на досуге стихи.        — Не везёт Монморанси — быть ему на небеси, — не растерялся тонкий ценитель поэзии Людовик — и заровнял в рифму: — А его предупреждали — мол, сиди, не мороси!        Наклёвывалась небольшая поэма с предсказуемым итогом. За Марильяка просили ВСЕ — даже офицеры охраны к королю с прошениями бегали. Говорят, флешмоб «Попроси за бунтовщика» поддержал даже Ришелье — мол, а может, мы этого принца крови… того? Замаринуем пока, будем вытаскивать, Гастона пугать: мол, у-у-у-у-у, смотри, чего со сторонником сотворим!        — Голову с плеч! — рубанул ладонью Людовик, который начал чувствительно относиться к попыткам свержения себя с престола.        В общем, Монморанси присоединился к Марильяку и де Бутвилю, которые как раз выясняли на том свете — зачем они связались с Ришелье.       Гастон же немедленно перешёл во второе и третье агрегатные состояния, покаялся и отрёкся от всех сподвижников, согласился на мирный договор, по которому должен был жить там, где прикажет король, не иметь никаких сношений с Испанией или королевой-матерью, удалить от себя всех, на кого король косо посмотрит…        — Да-да, — кивал Месье и делал невинные щенячьи глазки, — меня, бедного… обманули-завлекли-настроили, да-да, буду предупреждать короля обо всех заговорах, если что… а денег не дадите? В смысле, да-да… и они называли его величество земляным червяком!        Как можно представить, договора Дитя Франции придерживалось недолго.        — А денег-то не дали, — вздохнул вскоре Гастон и перешёл опять в первое агрегатное состояние. А за ним потом закономерно и во второе, и в третье.        Но это мы уже потом расскажем.