С любовью, Хоук

«…Восстание рабов, произошедшее в 9:45 века Дракона и длившиеся до 9:46, стало самым крупным за всю вторую половину века и было вызвано ослаблением бдительности в Магистериумах и Публиканиумах на юге Минратоса, из-за чего беглый раб, называющий себя Фенрисом, решил показать противнику силу и собрал армию почти в 50 тысяч эльфов. Начиная свой путь от Вирантиума, рабы разбились на две группировки: первая дошла до Минратоса через Марнус Пелл и Азариэль, что располагался вдоль моря Нокен, в то время как вторая начала набег на северо-восток Тевинтера, где нанесла удар по городу Каринус, который на тот момент имел колоссальное стратегическое значение, поскольку через пролив Вентосус от него располагался Сегерон. Город был не готов встретить удар столь большой армии и не имел для этого кораблей и соответствующего снаряжения, из-за чего в конечном итоге оказался в осаде. Люди, пытающиеся сбежать через лес Арлатан, попадали в ловушки эльфов. В высокой траве они установили самодельные растяжки и капканы, а сами прятались в чаще леса с луками, арбалетами и кинжалами. Фенрис, находящийся в этот момент в Минратосе, как полководец армии, взял в плен ряд высокопоставленных послов и военачальников врага, что послужило первым ощутимым толчком к собранию совета в Магиструме. Все силы были брошены на подавление восстания, но, несмотря на все старания сената, война в Тевинтере развернулась на целый год. Доподлинно неизвестно, что же послужило завершению конфликта, но многие источники утверждают, что во многом этому поспособствовала фракция люцернов, ставшая достаточно влиятельной в последние несколько лет в столице Тевинтера. Меварис Тилани и Дориан Павус, как её представители, заключили договор с Магистериумом, и вскоре восстание было подавлено…» Выжимка из «Истории Тевинтера», 9:60 века Дракона.

***

«…когда все дороги ведут в никуда, настала пора возвращаться домой…»

«Фенрис, я никогда раньше не писал писем и не знаю даже, с чего начать. Намного проще было бы сказать тебе все это лично, но ты уже давно пропадаешь в Элвенане, и я даже не знаю, когда ты вернёшься. Поэтому оставлю это письмо здесь в надежде, что ты когда-нибудь прочтешь его. В общем, Варрик написал мне, что ему нужна моя помощь. Помнишь покушение, сумасшедших гномов и древнее существо, которое пыталось попасть в наш мир и называло себя Корифеем? Оно вернулось. И теперь представляет серьезную угрозу не только для Ферелдена, но и для всего Тедаса. Мы с тобой и Варриком уже сражались с ним когда-то, и Варрик полагает, что я могу как-то помочь. Корабль, на котором я уплываю, отходит через несколько часов. И, прости, но сказать тебе, куда я направляюсь, я не могу. Я знаю тебя и знаю, что ты отправишься за мной, как только прочтешь это письмо, а позволить тебе этого я не могу. Достаточно ты рисковал ради меня жизнью, это я должен сделать один. Я напишу тебе, как только все закончится, обещаю. А возможно, это случится даже раньше, чем ты вернёшься домой. Ты же любитель пропадать надолго по своим рабо-освободительным делам. Эх, пишу это и руки дрожат. Честно, я не знаю, чем все закончится в этой истории. Ты всегда говорил, что когда-нибудь мое желание помочь всем и вся меня и погубит. Я надеюсь только, что это случится не в этот раз. Как же я могу умереть и не поцеловать тебя на прощание? Это было бы просто ужасно, Создатель же не настолько жесток…» — Нет… Варрик был не один; проходя мимо его комнаты, Дориан услышал голос кого-то ещё. Грубоватый и сорванный, он лишь едва походил на хриплый баритон Варрика, который также звучал за приоткрытой дверью. Остановившись у проема, освещающего тоненькую линию темного пола, Дориан прислушался к разговору. — Он не мог… Почему… почему ты ничего не сказал мне, Варрик? Почему не сказал, что он здесь? — Хоук так захотел… Мне правда жаль, Фенрис. — Плевать мне, что он хотел. Он со мной прощался в этом чёртовом письме, и в этом виноват ты! Ты заставил его приехать сюда! — Фенрис… — Что «Фенрис»?! О чем вообще с тобой можно говорить?! Ты друг Хоука! Ладно, тебе плевать на меня, но почему ты его подставил под удар?! За что ты так с ним, черт тебя дери?! Голос неизвестного сорвался, и десяток секунд в комнате стояла кромешная тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием и — на седьмой секунде — одним коротким всхлипом. А на одиннадцатой голос Варрика неожиданно разрезал напряжение, словно туго натянутую петлю: — Хоук сам все решил для себя. Ты же сам это понимаешь. И зазвучал он с такой несвойственной ему серьёзностью, с такой нечеловеческой болью и тоской, что Дориан отшатнулся и побледнел; вся кровь отлила от лица его, и сам он вспомнил угрюмого закрытого воина, погибшего в Тени ради спасения Страуда, Инквизитора и его спутников неделю назад. Они все всё ещё молчали об этом, а Варрик долгое время писал кому-то письмо: вставал, ходил у камина, разгоняя по потолку и полу пыльную тень, а потом садился и снова писал, зачёркивал, выбрасывал и начинал заново. Вокруг его рабочего стола образовывались все новые и новые горки из испачканных чернильной грязью листов, и сам он был ею испачкан и даже не пытался отмыться. Выходит, то было сложной вымученной попыткой сообщить о смерти Хоука человеку, названному Фенрисом? Нет. Не человеку. Через долгое пугающее мгновение дверь комнаты распахнулась, и из душного пространства рванулся, словно из клетки, беловолосый худой эльф; руки его дрожали и у бледной кожи вокруг глаз ложились красноватые от слез и недосыпа круги. От его яростного больного и печального взгляда Дориана прошиб холодный пот — казалось, его готовы убить прямо на месте. — Я смотрю, у вас в Скайхолде и наедине поговорить невозможно: всегда найдется кто-то, кому бы вырвать глаза и уши, чтоб неповадно было подслушивать. — Я… «…просто мимо проходил» утонуло в глотке, так и не успев добраться до рта, когда Фенрис коротко вскинул руку, призывая к молчанию, и пошел дальше по коридору, явно незаинтересованный в оправданиях. Дориан проводил его удивлённым растерянным взглядом и, дождавшись, пока он скроется за поворотом, посмотрел на Варрика, все ещё стоящего посередине комнаты: — У тебя такие милые друзья, Варрик. Тот слабой попытки пошутить не оценил; тяжело вздохнул, подошёл ближе, хватаясь за ручку, и тихо проговорил: — Хоук и Фенрис были вместе, так что он… просто убит горем. Прости, у меня нет настроения разговаривать о чем-либо. Особенно о Хоуке. Фенрис остался в Скайхолде ещё на две недели и три дня. Дориан хорошо запомнил конкретное время, потому что с его окончательным, тихим и безмолвным отъездом начались громкие и яркие празднования победы. Инквизитора разрывали на части, Жозефина нервно проверяла количество напитков и еды, а все остальные были слишком пьяны для того, чтобы заметить исчезновение одного отстранённого и закрытого для новых знакомств эльфа. Казалось, даже Варрик не обратил на это внимание; стоял там же, где и всегда, у камина, лениво пил эль из большой кружки и о чем-то увлечённо спорил с Сэрой. Только, когда Дориан уже собрался уходить, он неожиданно окликнул его и подошёл ближе. — Он всегда так уходит. Все эти празднования… не для него. — Ты про Фенриса? Варрик печально и согласно улыбнулся. — И куда он направился? Ты знаешь? — Вряд ли ты найдешь хоть одного человека, который знает, Посверкунчик. В тот момент, в момент всеобщей радости и пьяного счастья, Дориан и подумать не мог, что так долго находился совсем рядом с главным зачинщиком войны в Тевинтере, начавшейся спустя почти пять лет после окончательной победы над Корифеем. Теперь же, стоя в дорогом чистом кабинете, принадлежащим ранее его отцу, а теперь ему самому, в 9:46 века Дракона, Дориан едва узнавал Фенриса, которого, по его настоятельной (и подкреплённой золотыми монетами) просьбе, только что привели к нему. — Магистр, — коротко обратился слуга, и Фенрис вздрогнул и вспыхнул от этого обращения; грязная, покрытая испариной и пылью кожа на лице его позеленела и покраснела, ладони, закованные в кандалы, сжались. — Вы просили… привести раба. — Да. А теперь оставьте меня. Нервничая, Дориан прошел к столу, открыл бутылку коньяка и, сорвано вздохнув, покрутил между пальцев стеклянную округлую крышку. Дождавшись, пока слуга выйдет за дверь, неловко спросил: — Будешь? — Ты серьёзно? И, если Фенрис и был растерян этим неожиданным предложением, виду он не подал мастерски — как умел только он; облизнул только губы, потрогав кончиком языка ранку у уголка, задержал дыхание и неосознанно дёрнул скованными руками. Дориан поднял на него печальный снисходительный взгляд и коротко осмотрел избитое измученное туловище; кожа Фенриса побелела с момента прихода ещё сильнее и залёгшие на худых щеках тени забили от этого интенсивным контрастом. Худые запястья тонули в ржавом железе кандалов, и, казалось, на ногах его удерживала лишь какая-то неведомая разрушительная сила. Или упрямый принцип. — Ei vento nai mordoi deid*. Я помню тебя, Фенрис. — Да, я тоже тебя помню. Ты был в Скайхолде. А голос у него дрожал — и понять, от чего конкретно, было до ужаса сложно. Дориан видел в худом напряжённом лице все: и злость, и усталость, и страх, темнеющий на дне зелёной радужки, и яростную гордую упёртость. Со смерти Хоука прошло пять лет. И за эти пять лет Фенрис изменился до неузнаваемости. Он был похож на себя старого и не похож одновременно. Из плеч его исчезла скорбящая сгорбленность, руки больше не дрожали и были крепки, и сам он не замирал, порой, статуей, словно выпадая из реальности. От былой боли в глазах его остался слово шрам — они потемнели, они смотрели жестоко и озлобленно, они жаждали мести и страшно походили на глаза эльфа, прибывшего в Скайхолд когда-то давным давно; вспыльчивого, агрессивного, убитого горем и ненавидящего. Ненавидящего его. И многих других. — Я понимаю, что ко мне ты не испытываешь ничего хорошего, — начал Дориан, так и не притронувшись к алкоголю. — Но выслушай меня… — Ты приложил руку к тому, чтобы подавить восстание, — клейма на шее и руках Фенриса вспыхнули ярким синим оттенком. — Нам не о чем с тобой говорить. — Эльфы, которых ты подговорил, убивали ни в чем неповинных людей… — Эльфы, которых я подговорил, убивали людей, держащих нас, словно домашний скот! — И меня ты тоже хочешь убить? — Дориан встал и подошёл ближе — провоцируя, рискуя, подталкивая к грани какой-то новой откровенности. — Ты же сам сказал, что помнишь меня. Мы оба были в Скайхолде. Тогда ты должен помнить, почему мы там оказались. Древний тевинтерский магистр, желающий захватить мир. Мы все хотели его убить. Хоук пожертвовал… — Не говори о нем, — в глазах Фенриса вспыхнула какая-то болезненная нездоровая привязанность — как у верного мабари, сидящего на страже давно покойного хозяина — и сам он дернулся, но почему-то не напал, словно лишившись от одного воспоминания всех сил. — Не смей. — Прости, — Дориан поднял руки в знак капитуляции. — Но он сделал то, что сделал по той же причине, что и все мы. Инквизитор мог умереть, Варрик, я… Хотя последнее тебя, скорее, порадовало бы. Давай без меня в списке. Вы же были знакомы с Варриком и раньше, да? — Не твое дело, маг. Хватит этих бессмысленных разговоров. Просто убей меня и дело с концом. — Не собираюсь я тебя убивать. Даже в Магистериуме не говорят об этом, что странно. Это связано… с твоими способностями, я полагаю? — Хах, — Фенрис зло усмехнулся. — Наверно, хотят понять, как Данариус добился такого результата и потому сделают меня лабораторной крысой. А как поймут — сразу убьют. Без промедления. — Звучит не очень оптимистично… — А чего ты хотел от жизни раба? Радуги и единорогов? Радуйся, что не на моем месте. Как тебе вообще хватило денег, чтобы уговорить их отдать тебе меня? — Они разрешили… временно, — Дориан замялся, не рискуя говорить о том, что золотых монет он потратил не так много, как мог, только из-за признательности магистров за содействие в подавлении восстания. Мерзкое «развлекайся с ним, только осторожнее» все ещё било набатом у него в голове, вызывая тошноту и слабость. — Я не знаю, что делать дальше. — Очаровательно. — Ну, возможно, я их смогу уговорить… отдать мне тебя насовсем. — Дорогая покупка получится. Причем, желающая тебя убить. Уверен, что готов рисковать ради диковинки в своей живой коллекции? — Создатель, да нет у меня рабов, — Дориан отошёл к столу, с тяжестью опуская голову к подбородку; разочарование разрывало ему горло и какая-то неприятная острота мучила грудь, а ещё ему было странно находиться здесь, в кабинете отца, как могущественному магистру, и разговаривать с рабом, сбежавшим много лет назад и устроившим кровавое правосудие на целый год. Фенрис, судя по его усталому растерянному лицу, испытывал что-то похожее. — Ладно, давай начистоту: когда в Магистериум привели эльфа, устроившего всю эту резню, я узнал в нем тебя и решил помочь. Глупо и неразумно помочь. Потому что ты тоже приложил руку к спасению мира пять лет назад. И, возможно, я пожалею об этом, не знаю… Но я правда не желал тебе ничего плохого. Никогда, впрочем. Хоть тебе это ничего не говорит. Фенрис замолчал на несколько секунд, словно размышляя над услышанным, а после дернулся и пробормотал — в этот раз куда более растерянно и печально, чем в прошлый: — Ладно… Так что ты от меня хочешь? Чтобы я подчинялся? — Нет. Я, на самом деле, хотел от тебя сотрудничества… ну, чтобы мы вместе решили этот небольшой казус, но… — Ну так отпусти меня. — Что? Дориан замолчал резко и быстро, словно наткнувшись на острое препятствие, а Фенрис посмотрел на него так, что от его взгляда по спине пробежала толпа мурашек. От него — жгучего и болезненно-злого — незаконченная мысль застряла на кончике языка, и Дориан невольно отступил на шаг. Молчание затянулось ненадолго — дорогие настенные часы успели отчеканить только пять секунд и ещё одну — особенно медленную — прежде чем застоялое оцепенение спало. — Да… — Фенрис сжал тонкие обескровленные губы. — Ты не можешь просто отпустить меня. У тебя будут проблемы. Твое благородство заканчивается именно здесь. — Фенрис… — Нам не о чем говорить. Дориан задумался, на мгновение погружаясь в какую-то болезненную холодную дрёму, и в этом остром ощущении вспомнил Скайхолд, его спокойную тишину в садах, Инквизитора, с которым он все ещё, несмотря на пять лет разлуки, поддерживал связь, и Хоука. С трудом воссоздав в памяти его мрачную внешность и отстранённый характер, он сопоставил его с Фенрисом и удивился, как же они могли так долго пробыть вместе? Или раньше Фенрис был другим? Насколько человека способно изменить горе? Жажда мести? Ненависть? Бывало ли раньше, что эти глаза не обжигали льдом и безмолвной яростью? Руки не сжимались так сильно, до белены на костяшках? Сколько места для любви нашлось бы в этом существе? Дориан поднял взгляд и ещё раз осмотрел его; Фенрис выглядел измученно и только теперь, казалось, была заметна и мелкая дрожь коленок его, и тяжёлое дыхание, и расфокусированный взгляд, витающий где-то далеко, и то, как он борется с собой каждую секунду этого разговора, чтобы удержаться на ногах. — Ладно, — Дориан тихо вздохнул и, задумавшись, рефлекторно погладил усы. — Я и не ожидал, что с тобой будет просто. Осторожно подойдя ближе к напряжённому зверёнышу, в которого моментально превратился Фенрис, он взял его за предплечье и без какого-либо сопротивления вывел из кабинета. Кожа под его пальцами была теплой, почти горячей, а ещё по линии вен бился бешеный пульс. Сердце у него стучало, как оголтелая раненая канарейка, и было непонятно, от страха ли это или от другой сильной эмоции. Коридор, по которому они шли, был похож на полуокружность с несколькими комнатами и кабинетами. Дориан провел их до самого конца — до красивого тупика с витым зелёным растением и окном — и остановился, тем не менее не отнимая ладони от руки Фенриса. — Это твоя комната… Временно, по крайней мере, — он повернулся к нему, с трудом поймав плавающий взгляд напротив. — Ладно, сейчас я освобожу тебе руки, а ты постараешься меня не убить, идёт? Обещания Фенрис не давал. Казалось, он вообще не понимал происходящего; губы его сжались в тонкую полоску и едва заметно дрогнули, когда Дориан щёлкнул пальцами и кандалы ослабли и сползли на пол с глухим железным стуком. Неприятное ощущение шершавой сдавленности исчезло вместе с чувством полнейшей и бесповоротной беспомощности. Фенрис сделал шаг назад, но, наткнувшись спиной на стену, остановился и напрягся. — И что ты собираешься делать со мной теперь? — Ничего. Уже поздно. Ты еле на ногах держишься. Тебя ведь никто не предупреждал, что развязывать войны так утомительно, — Дориан слабо улыбнулся. — Заходи давай. Комната была обычным квадратным помещением с двумя окнами, двухместной кроватью и письменным столом, выполненным по всем меркам тевинтерской моды. Аккуратное местечко, в меру уютное, недорогое, но не лишённое шарма. Бывало, здесь ночевал сам Дориан, иногда — его коллеги или друзья — но чаще всего оно все же пустовало. А Фенрис выглядел удивлённым, словно ожидал увидеть ещё одну темницу. Это было даже забавно. — И… Фенрис, — Дориан взялся за ручку двери, смущённый и почти виноватый. — Не обижайся, но мне придется закрыть тебя. Потому что ты прав: если ты сбежишь, в Магиструме этому, мягко говоря, не обрадуются. Да и тебе на улицах одному сейчас не безопасно, сам понимаешь. Будь благоразумен. Он дождался равнодушного не положительного и не отрицательного ворчания и, немного успокоившись этим ответом, вышел за дверь.