С любовью, Хоук

Последний раз Фенрис был в Маркхэме* в 9:41 веке Дракона за четыре месяца до того, как Хоук оставил ему письмо и исчез. Этот крупный город, расположенный между Оствиком и Герцинией, был окружён Виммакрскими горами, по которым они когда-то и пришли сюда из Киркволла, и являлся тихим, но не лишенным гордости местом. Домом его Фенрис назвать так и не смог. Люди здесь не интересовались ими, не лезли в душу, некоторые даже обходили их стороной, и это было хорошо. По правде говоря, это был единственный плюс, который он нашел в их нынешнем положении. В остальном — жить спокойно и безбедно, самой обычной жизнью, не спасая людей и не ожидая каждую секунду удара в спину, казалось… непривычным и неправильным. Будто что-то важное происходило где-то у него за спиной, а он в упор не замечал этого. Только набеги на караваны работорговцев с Ширалласом* в Элвенане позволяли хоть ненадолго вдохнуть запах старой жизни — затхлой, опасной, пахнущей металлом и кровью — и снова почувствовать себя тем, кем он когда-то, без сомнения, являлся. С каждым прожитым в Маркхэме месяцем его все дальше и дальше уносило за пределы Вольной марки, отдаляя от Хоука и его грустных щенячьих глаз. Сначала это были дни, затем недели и месяца. Возвращаться с каждым разом становилось все тяжелее и тяжелее. В день, когда он последний раз уезжал из их небольшого старого домика, купленного на последние деньги, шел дождь. Фенрис стоял у стены с мятым рюкзаком за спиной, а Хоук сидел у камина и жевал губу. — И надолго ты? — Не знаю… Мы, кажется, выходим на след чего-то посерьёзнее, чем простые караваны. Нужно разобраться в этом, — Фенрис виновато опустил взгляд. — Ты мог бы поехать со мной, Хоук… Но ты не хочешь. — Ты же знаешь, что я никогда не хотел войны, — Хоук поднялся и подошёл ближе; в глазах его застыла холодная тоска. — Я хотел просто жить. Обычная скучная жизнь, знаешь? И ты… Он болезненно замолчал и потупился, крепко стискивая зубы. Фенрис знал, почему — остро, отчаянно знал, словно знание это резало ему лёгкие. То, что стало понятно им обоим несколько месяцев назад: они всегда были до ужаса разными. Всегда желали разного и о разном мечтали. Если бы не мор, Хоук остался бы в Лотеринге. Женился. Нашел бы спокойствие в простом семейном счастье, а Фенрис… погряз бы в войне за собственную свободу в любом случае. И в любом случае пришел бы к тому, что происходило в его жизни сейчас. Мор отнял у Хоука все, о чем он когда-либо мечтал, а Фенрису он подарил возможность почувствовать себя живым. Не игрушкой и не рабом, не машиной для убийств, а тем, кто любит и кого любят в ответ. За чередой несчастий, обрушившихся на Киркволл, они просто не замечали этого — не помогли даже долгие разговоры по душам, прохладные от утренней зари — а теперь это просто перестало иметь значение. Хоуково «и ты мог бы остаться со мной, Фенрис, мы могли бы быть счастливы и здесь» потонуло в его груди, поселившись между костей огненной болезненной тяжестью. Этот разговор не привел бы их ни к чему другому, кроме непонимания и бессмысленной короткой ярости. Они не сказали бы друг другу и не услышали бы ничего, чего ещё не слышали и чего ещё не говорили в этой комнате. — Я вернусь, Хоук. Обещаю. Фенрис подошёл ближе и прикоснулся губами к его губам; поцелуй был прохладным от дыхания, преданным, несчастным и любящим, а волосы под пальцами — мягкими. Когда он выходил за дверь, Хоук не смотрел в его сторону, и сердце Фенриса разрывалось от непонятной острой тоски, словно они больше не увидятся. Они не увиделись. Фенрис проснулся глубоко заполночь, все ещё чувствуя на губах их прощальный поцелуй и задыхаясь от комка острой невыносимой боли в горле. Ветер, пришедший через приоткрытое окно, странно холодил ему щеки и раздражал ледяным жаром кожу. Дотронувшись до неё, он понял, почему: на кончиках пальцев осталось влажное прикосновение слез. Оно чуть блестело от света луны и его собственной кожи, покрытой синеватым оттенком. — Ч-черт… Заснул он на самом краю кровати, не расстелив ее и не укрывшись одеялом. Ночи в Тевинтере были холодны и безмолвны, скрывая в темноте все зло, что творили его обитатели, и тело его болезненно продрогло. Приближалась зима. Хоука не стало пять лет назад. Хоука не стало. Хоука… Хоук. Кошмары все ещё мучили его, подпитывая ненависть и отравленное желание мстить, вина жгла горло, как тот странный кунарийский алкоголь, который он когда-то пробовал. Ему казалось, что прощались они вчера, а не многие годы назад, ему казалось, что вчера ещё шел дождь, что он ещё видел Хоука, ощущал его, мог дотронуться… На периферии сознания он даже чувствовал запах старого дуба, из которого был сделал их дом, влажность и холод того дня, тяжесть рюкзака, словно даже он пытался удержать его в Маркхэме, видел тоску и боль в глазах Хоука и слышал его мягкий печальный голос. Ты же знаешь, что я никогда не хотел войны, — сказал Хоук тогда, и улыбка его была до дрожи печальной. …Не хотел, но мне было плевать. Меня больше беспокоило, скольких ещё постигнет моя участь, не убивай я работорговцев, чем тот, кто всегда ждал меня дома… Фенрис стиснул зубы, и свет от татуировок его сделался ярче и гуще. В синеватых линиях была своя музыка, отравленная, отчаянная, полная страданий и виноватой тихой ненависти, а ещё слова этой музыки, едва различимые, постоянно звучали где-то в отдалении его снов. Еле переведя дыхание, он поднял тяжёлую руку и прижал ее, как не свою, к груди. Чувствовать в ладони чужое трепыхающееся сердце могло казаться странным в первое время, но привыкнуть к собственному — казалось задачей ещё сложнее. Он поймал его, когда оно делало судорожный толчок крови по организму, и сильно сжал, задыхаясь от боли и ужаса, проникающего в самую сердцевину его мозга. Железная хватка, холодящая нервные окончания, не слабла до тех пор, пока он не почувствовал, что отключается и что горло изнутри перестает пропускать кислород. Когда-нибудь он разорвет свое сердце на части, вырвет его из костяной клетки и раздавит ногой. И нисколько не пожалеет. Рука его тут же разжалась и выскользнула из грудины так, словно ее там никогда и не было. За окном начинало светать. Фенрис поднялся, преодолевая сонливость уставших мышц, и, едва двигаясь, подошёл к двери. Та, как и обещал Дориан, была заперта. Холодная гладкая ручка холодила ему кожу на ладони и, казалось даже, издевалась над его беспомощностью, а твердая поверхность пола наоборот — словно вязкая трясина липла к его ногам. С Ширалласом они не виделись уже два года и девять месяцев. В последнюю их встречу он отстранённо обнял Фенриса и сказал, что так рисковать своей свободой — не для него. Он уйдет, но постарается вернуться, если тот его позовет. И, на самом деле, это не было резким и неожиданным откровением: идея свергнуть магократию таким жестоким и беспощадным способом была не его. Только Фенриса отравляла боль и месть, только он не мог спать после победы над Корифеем, в каждой угловатой тени находя Хоука, и только ему нужна была эта нездоровая радикальность, как воздух. Он уехал из Скайхолда, ни с кем не попрощавшись и оборвав все контакты с Варриком, и поймал Ширалласа на границе Антивы и Ривейна. Они вместе потратили три года, чтобы подготовиться к войне, но объявлял ее Фенрис уже один. «Что ж, возможно, это вовсе не глупо. Удачи, мой друг» «Помнишь тевин? То, что ты говорил мне? Na via lerno victoria. Будь осторожен, Фенрис» …Только живые знают победу… Фенрис усмехнулся, вспоминая мягкую снисходительную улыбку Ширалласа и его ломаный голос на иностранном языке, и в горле у него от этого странно загорчило. Только живые знают победу, и он выжил, хотя не должен был, и теперь ему придется снова видеть свой народ умирающим, несчастным, покрытым ранами и кандалами. Видеть свой народ порабощённым. Они умирали ради него, они вдохновлялись им, равнялись на него, смело шли в бой и теряли кровь от тяжёлых ран, но выжил все равно почему-то он. Скольких эльфов ему пришлось похоронить? Сколько безмолвных могил осталось в Арлатане, спрятанных под пыльной густой травой? Может, это и есть то наказание, которое приготовил ему Создатель, за все его грехи? Жить, когда его товарищей по оружию снова заковывали в ошейники и сажали на цепи, когда их пытали и убивали, как собак, сплёвывая на ещё не остывшие трупы? Фенрис сидел в чистой комнате, закованный и связанный магией, и ждал, когда его купит очередной магистр, а его люди, верящие ему, любящие его, умирали буквально за стенами. Беспомощность резала ему грудь и живот так сильно, что, задумавшись, он почти чувствовал реальное прикосновение холодной острой стали к своей коже, а ещё он будто слышал их голоса и крики. Крики маленьких детей, крики стариков. При мысли об этом его затошнило, но в желудке ничего не было с позавчерашнего дня. Еле передвигая ноги, Фенрис подошёл к окну и прислонил пылающий лоб к прохладному стеклу. Город выглядел спокойно и почти безмятежно — тишина в нем была неправильной. Обманчивой. В отдалении, за линией, отделяющей богатый район и бедный, все ещё слышались звуки боя и дым клубами вился в облака. Неправильно. Неправильно, что он здесь. Ничего не хотелось ему более, чем смерти в бою за что-то достойное, и его лишили даже этого. Фенрис дёрнул ручку, открывая окно, и наклонился немного вперёд; прохладный ветер ударил ему по горящим щекам и запах прошедшей войны дотронулся льдом до носа. Здание, где жил Дориан, было высоким, слишком высоким, и именно в этой комнате окно не выходило ни к какому выступу, через который можно было бы перебраться. Отчаянье, которое испытал Фенрис, походило на взрыв ядовитого удушающего оружия. Ему не выбраться. Его судьба всегда возвращаться и всегда чувствовать на руках и шее цепи. Убив Данариуса, он думал, что стал свободным. Думал, что теперь ему не нужно убегать. Но, оказалось, свободным его делало далеко не это. Он скатился на пол, складываясь в угловатый комок, и крепко сжал грязные волосы; ненависть и боль скрутили ему внутренности, страх замерцал горячим лириумом под кожей, и до утра его мучили неконтролируемые мысли о том, что он мог бы сделать по-другому. — Фенрис? Когда замок по ту сторону незаметно щёлкнул и дверь мягко приоткрылась, Фенрис не заметил или замечать вовсе не хотел. Чужой голос потонул где-то в самой пучине его мыслей и страхов, и сам он, подверженный им, никак не отреагировал на него, поняв, что больше не один, только когда его руку кто-то тронул. Неожиданное прикосновение обожгло кожу так, словно до него дотронулись языки пламени. — Venhedis! Никогда больше не трожь меня! Обладателем голоса оказался тут же одёрнувший руку Дориан; после сна у него было все ещё немного мятое лицо и сонный взгляд, а волосы забавными непричёсанными кудряшками уходили за уши. — Кто-то не с той ноги встал, я погляжу, — он отошёл чуть в сторону, устраиваясь на мягком кресле, обтянутым дорогой кожей, и закинул ногу на ногу. — Как спалось? — Что тебе нужно от меня? — Фенрис грузно выдохнул, едва переводя дыхание от панической ярости и боли, и с нервной убивающей силой сжал себе кожу на бедрах; жар от царапин по линии лириума помогал прийти в себя, успокоиться, выйти из отчаянной холодной ночи и, наверно, перестать выглядеть как выпавший из гнезда птенец. — Пришел воспользоваться своей новой игрушкой? — Создатель… — Дориан закатил глаза, тяжело вздыхая. — Нет, я пришел проведать тебя и позвать на завтрак. — З-завтрак? — Фенрис расстерянно поджал губы. — Зачем тебе это? — Потому что, во-первых, кормить своего гостя на утро — вежливо. А во-вторых, я даже не знаю, когда ты ел в последний раз. Если честно, ты выглядишь так, словно решил отказаться от еды и питаться святым духом Андрасте, — ладонью Дориан обвел его истощенную чуть синеватую из-за меток фигуру и мягко улыбнулся. — Я не враг тебе, Фенрис. Ты же понимаешь, что, не забери я тебя, ты оказался бы вместе с другими эльфами? Ты же знаешь, что с ними делают?.. — О, я знаю это лучше тебя, — Фенрис негромко усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего, кроме удушлевой холодной пустоты и болезненной ярости. — Их насилуют. Их убивают. Пытаются сломить снова. Потому что это ваша природа. Ваша страна — это Земной нарыв, который нужно уничтожить. — Насколько мне известно, это и твоя страна тоже. Твой дом. — Нет. Это место я никогда не назову домом. Вы забрали его у меня многие века назад. Вы, магистры, желающие только все уничтожать и властвовать на наших костях. Желающие подчинения и покорного ужаса. Эльфы, родившиеся здесь, никогда не смогут назвать это место родиной. Их родины больше нет по вашей вине. И своими якобы «хорошими» делами ты это не изменишь. Дориан от слов его побледнел и отшатнулся, крепко стискивая зубы; на лице у него залегли тени, а в потемневших глазах вспыхнула болезненная тонкая тоска. Насколько задела его эта ненависть по Тевинтеру, знал только он один, но Фенрис почему-то на секунду почувствовал тихую острую вину. Что-то было в нем — что-то знакомое, что-то темное, непринятое им, отчаянное, холодное — что-то настолько его, личное, что он понял, что надавил на какую-то все ещё незажившую рану. — Иди завтракать, — Дориан прокашлялся и, не смотря на него, поднялся на ноги. — Я не знал твоих предпочтений, ты уж извини. Можешь сходить потом на кухню и сказать, какую еду ты предпочитаешь. Он коротко задержал взгляд на книжной полке — словно на какой-то конкретной книге — и вышел, не дожидаясь ответа.