С любовью, Хоук

В доме пахло варёным мясом, водой и сырой землёй; от небольшого потемневшего котелка бледной струйкой шел пар, огонь в камине негромко трещал. Несмотря на душное тепло комнаты, Фенрис отчётливо чувствовал, как кончики пальцев у него холодеют — и, едва ощутимые и ледяные, дрожат. Пожилая эльфийка провела его в узенькую спальную, где запах старого дерева был насыщенней, чем во всем остальном доме, и выжидательно посмотрела на него. — Мне жаль… — Фенрис болезненно поморщился, едва ли справляясь с тяжёлыми воспоминаниями. — Леасс… она… Я не смог ее защитить. — Я… я так и думала… — эльфийка побледнела, и морщины на лице ее стали глубже и темнее. — Когда сюда приходили… люди магистров и искали тебя, я… уже тогда я… начала догадываться… — Мне… мне жаль, — повторил Фенрис, не зная, что ещё может сказать; вина задушила ему горло и лёгкие, больно было даже дышать не то, что говорить. — Я не должен был втягивать ее в это. Эльфийка вскинула руку, прерывая его, и с тяжёлым вздохом села на кровать, укрытую медвежьим мехом. Посмотрела на него ещё раз и проговорила без всякого голоса: — Расскажи мне, Фенрис. Все. И Фенрис подчинился. Ему было сложно физически вспоминать все истязания, пережитые эльфами и им самим, во время войны, но он правда старался рассказать все, что помнил. Голые отстранённые факты: он встал и пошел, а на следующей день умер. Но невысказанные и притупленные холодом чувства раньше, теперь обжигали грудину. Словно воочию, вкус мокрой травы, холод от залитых водой сапог, голод, страх за свой отряд, боязнь предать его, оказаться плохим полководцем, ранения, покрытые грязными нарывами, смерти, необходимость хоронить тех, с кем ещё вчера можно было сыграть в карты. Фантомный голод все ещё мучил его. И раны от стрел и мечей все ещё ныли и кровоточили, хотя давно на их месте кожу натягивали шрамы. Как когда-то, после первых лет побега, горло ему жжёг ошейник, а руки болели от кандалов. Леасс было тяжелее остальных, потому что она брала на себя слишком много ответственности, силясь разделить участь Фенриса. Упоминая ее после, в любых разговорах и в разговоре этом, с ее матерью, он не стеснялся говорить о ней только самое лучшее, описывая ее доброту, честность и открытость и специально умалчивая о горячей голове и излишней чувствительности. Он рассказал замершей на кровати матери о том, как Леасс, не боясь попасть под удар, готова была защищать его до последней капли крови, как они боролись плечом к плечу, как доверяли друг другу и как в редкие спокойные минуты она умела заражать эльфов уверенностью в том, что это все — имеет смысл. Фенрис и сам поверил в это благодаря ей, в глубине души понимая, что только ненависть к магии и гниющее внутри него горе привело его сюда пять лет назад. Боль не давала ему покоя, как воспалённая рана на спине, ему хотелось мести и одновременно хотелось чего-то, что просто прекратит это бесконечное цикличное страдание, а Леасс появилась рядом резко и быстро, когда эльфов в импровизированной армии Фенриса не насчитывалось и десятка, и смогла привнести новый смысл для их цели. Более… правильный. И понятный. Когда Фенрис договорил, глаза эльфийки были наполнены слезами — но, помимо них, во взгляде ее копошилась злость: темная, неожиданная, горячая. Она текла по ее сухожилиям и венам ядовитой змеёй, прилипала к щекам и шее. Фенрис увидел в ней скрытую угрозу и впервые испугался — как-то совсем уж странно. Потому что защититься от старой, измученной голодом женщины смог бы любой человек, не то, что он, наделённый нежеланной лириумной силой. Дело было в ощущении, в тонком, едва заметном осознании, что, возьми она сейчас нож с кухни и попытайся убить его — он бы не сопротивлялся ни секунды. — Почему ты жив, Фенрис? — спросила эльфийка, переводя тяжёлое от слез дыхание. — Из-за того человека… с которым я приехал, — послушно ответил он. Спустя секунду его щеки покрылись тонким слоем стыда. — Он… купил меня… — Значит, главного полководца эльфийской армии… схватили и снова сделали рабом. И теперь он живёт себе в поместье магистра. А моя дочь умерла ради его мнимых идей. — Нет, это… Эльфийка отвернулась, и в плечах ее появилась скорбящая сгорбленность. — Уходи. Уходи, Фенрис. И не возвращайся. Ночь выдалась прохладной; плотное небо низко висело над пыхтящим городом, в саду, у большого раскинувшего ветви дерева, пела песню одинокая птица. Фенрис сидел на кровати, едва дыша, и между пальцев перебирал страницы книги. Читать ему не хотелось. Верней, хотелось, чтобы отвлечься, но буквы размывались перед его глазами, убегали, издевались. Он много думал после почти одностороннего разговора с матерью Леасс и ещё больше — после разговора с Дорианом. Давящие мысли разрывали ему голову тупой ноющей болью, идущей от висков прямо по линии белых меток, а пригретую в грудине тоску хотелось смаковать и одновременно выплёвывать. Слабая пожилая эльфийка на краю Талло лишила его всех сил. Она выглядела совершенно не так, как в последнюю их встречу, произошедшую прямо накануне наступления, и вела себя, и говорила абсолютно не так. Руки ее не дрожали, на тонких губах играла улыбка и сама она словно цвела, видя радость дочери. В тот день выпал первый, тающий на рыхлой земле снег, Леасс болтала без умолку о переменах, которые вот-вот настигнут Тевинтер, а Фенрис, по своему обычаю, загруженно теплился у выхода и пил предложенное молоко. Уют чужой радости не заражал его. Напротив, от него ему делалось ещё тяжелее и страшнее — завтрашний день жутко пугал и одновременно манил выстраданной неуклюжей лаской. Он знал, что, как только даст знак эльфам, ставшим под его командование, назад пути не будет. Самое худшее ощущение для беглеца. Леасс была единственной, кого он подпустил так близко. И единственной, кому он доверил свою горькую звенящую боль и тоску. Она читала письмо Хоука несколько раз, один раз — вслух — а потом осторожно обнимала Фенриса, прижимая его к мягкому туловищу, пахнущему потом, металлом и травой. Это было год назад. Но воспоминание все ещё горело на периферии его сознания — запахом, теплом, гладкостью кожи под пальцами. И ее поцелуем. Или чем-то похожим. Леасс тогда улыбнулась и невинно прижалась губами к его губам, а он застыл и не знал, что делать. В голове у него на тот момент сформировалось только короткое и дрожащее «Ar abelas*, Фенрис» и новый сладковато-пресный аромат ее кожи, который с близкого расстояния стал лучше различим. Все остальное померкло в поддёрнутом дымкой рассвете, который перелистывал ещё одну ночь и ещё на несколько часов приближал их к неизбежной войне за свободу, а холодный ветер размывал тепло, возникшее между их телами. Леасс погибла. Фенрис вздрогнул от этой мысли и нервным движением захлопнул книгу. Горячая боль вспыхнула в лириумных отметках сильнее обычного, смешалась синеватым сияющим оттенком со слабом светом ночника. И, даже когда их поймали и ее тонкие запястья утонули в чужих грубых ладонях, она не переставала улыбаться. Выкрикнула только на эльфийском о том, чтобы Фенрис никогда не забывал, что они поступили правильно, а после скрылась в соседней комнате. Фенрис не забыл. Он смаковал ее слова, как сок экзотического фрукта, перекатывал мягкий говор на кончике языка, успокаивал себя им, как ребенок, но, несмотря на все попытки, никак не мог отделаться от сомнений, терзающих грудь и голову. Боль от потери Хоука и боль от потери Леасс смешались, сплавились друг с другом, словно растопленный металл, и теперь было непонятно, отчего в костях его поселилась такая тяжёлая непроглядная тоска. И тяжесть ли ее, набухшая и приласканная им самим, была столь велика или то была простая тошнота, но давящее ощущение хотелось вырвать из поломанного температурой туловища, отбросить, раздавить ногой. Фенрис судорожно сглотнул его, выдохнул и еле поймал зарождающуюся истерику, подскочившую к горлу. На вкус она оказалась горькой, липкой. Разгорячённой. А разум, в отличие от неё, был склизким, влажным — и он мучительно и быстро ускользал от него. В голове шумело, в висках набатом звучало и раздражало сердце. Фенрис стиснул зубы, приложил руку к груди. Биение под пальцами вызвало злость, страх и отчаянье. Приложив небольшое усилие, он надавил на теплую кожу и проник внутрь. Собственное сердце на ощупь оказалось обжигающе горячим, оно гулко билось и трепыхалось, словно боязливое попавшее в капкан животное. Разум под гнетом температурных мыслей медленно ломался. С отчётливым жестоким треском разваливался, рвался напополам. Умереть хотелось в той же отчаянной степени, в какой хотелось жить. Сжать руку, погруженную в пустоту туловища, хотелось также, как и отшатнуться от нее, схватиться за оружие, защищаться. Фенрис, преодолевая ужас и тошноту, сжал руку сильнее, повернул ее, оглаживая пульсирующие стенки, и снова стиснул. От боли перед глазами у него заплясали мошки, еле сдерживаемая рвота подступила к горлу. Голову повело в сторону — он далеко не сразу осознал, что его ослабшее туловище начало заваливаться в сторону. И — точно также не сразу — что от падения его что-то осторожно удержало. -…Fasta vass!** Фенрис! «Чем-то» оказались руки — холодные и шершавые ладони Дориана, которые тяжёлый разум узнал только спустя несколько секунд. С трудом разлепив слезящиеся и расфокусированные глаза, Фенрис увидел смутный квадрат стола, покрытый светом свечи, и беспокойное и темное, но — странно — абсолютно не сонное лицо напротив. — Ar ame ma' banalla isavior,*** — беззвучно прошептал он и болезненно отключился. Мысль, что в этот раз он зашёл слишком далеко, пришла позже. Когда разгорячённое сознание выплыло из небытия, его туловище плавало на границе сна и яви — оно было подвластно ему и не подвластно одновременно. Уловив нить здравости, он ухватился за нее и с трудом заметил рассеянный и яркий ромбик свечи возле головы, который уже видел раньше, и какой-то новый белесый свет — возле груди. — Очнулся? Ну и перепугал же ты меня. Голос Дориана врезался в пульсирующую жилку в голове. Раздражил расшатанные нервы. Фенрис вздрогнул от него и попытался отползти, но чужая рука (ставшая намного теплее, чем была раньше) мягко, но не без силы удержала его на месте. — Лежи спокойно. Дай долечить тебя. «Магия». Новая мысль заставила согнуться. Магия. Убьет. Разложит изнутри. Перед глазами вспыхнул новый виток воспоминаний о том, как киркволловский преступник, маг — его звали Андресом — лечил его. А потом этими же руками закладывал взрывчатку под церковь. — Оставь меня в покое! — Да что с тобой? — Я сказал: не трогай меня своей чертовой магией! — Kaffas****! Ладно! Все, не трогаю! Дориан отшатнулся, и в следующую секунду послышался хлопок двери. Ушел. Действительно ушел. Услышав этот звук, Фенрис неспешно зашевелился; едва контролируя свое тело, дрожа от слабости и тошноты, он приподнялся, сел ровнее, облокотился на спинку кровати. В голове его все ещё звенело, боль не проходила, но взгляд прояснился и мерзкие мошки, мешающие видеть, исчезли. За спиной у него стелилась ночь — все та же ночь, черная и всепоглощающая, изменилось только то, что тонкая ниточка голубоватого рассвета тронула горизонт на границе Минратоса. Сколько времени он провел без сознания? И почему Дориан пришел к нему именно сейчас? Уязвимость болезненно накрыла ему голову; отчётливой и жестокой волной вперилась в виски и затылок. Расплавленный металл сухого отчаянья загорчил на кончике языка. То, что видели его в этом беззащитном отчаянном порыве, что трогали его и пытались что-то сделать, вызывало не страх, а что-то намного, намного глубже, какую-то непонятную звериную эмоцию, схожую с эмоцией, когда спустя девять лет после побега он снова видел лицо бывшего хозяина и снова слышал его голос. Загнанность. Ужас. Злая безоружная пустота. Никто не должен был видеть его в таком состоянии. Никто не должен был найти его спустя столько лет. Никто не должен был защищать его так, как защищал его Хоук в «Висельнике». И как защищал его всегда. Его не должны были оставлять в живых. Он не должен был жить, когда другие умирали. Фенрис снова почувствовал, как лириум под кожей разгорается его ненавистью и безысходностью — чертовы метки, как прирученный мабари, считывали его эмоции. И болели. Ужасно болели. — Они все ещё болят, да, Фенрис? — иллюзорный голос Хоука в его голове казался изнурительно и вымученно похож на настоящий — Фенрис сделал все, чтобы запомнить его, каждую деталь, каждую интонацию, каждое слово. В тот день он впервые оказался в его постели. Теплая ладонь Хоука еле ощутимо приходилась по выпуклым линиями, идущим от плеча до живота и уходящем куда-то за спину. И Хоук впервые спрашивал об этом. — Ко всему привыкаешь, Хоук. Собственный голос был уязвлённым — Фенрис знал его, недоверчивого и напряжённого, знал, насколько тяжело ему тогда было довериться Хоуку и каким холодом этот вопрос поселился у него в груди. Вспомнил, как он вскочил, как хотел уйти и ушел бы, потому что стыд за собственную внешность впервые сворачивал ему горло трубочкой, выжимал его с жестокой равнодушной силой, а шанс почувствовать себя хоть на одну ночь в безопасности казался ничтожно потерянным. Ушел, если бы Хоук тогда не поймал его — Фенрис помнил это прикосновение даже сейчас; крепкое, но мягкое, не желающее вредить. И голос: — Прости меня, Фенрис. Не уходи. И Фенрис не ушел. — Вот. Перед лицом замаячила деревянная и влажная от воды кружка. Фенрис рассеянно сощурился, разглядывая ее, поднял голову и в блеклом свете увидел Дориана; выглядел он, на удивление, смущённо и расстерянно. — Что это? — Вода. Ты, должно быть, пить хочешь. Яда там нет, если что. — Думаю, у тебя действительно нет причин убивать меня, — Фенрис раздражённо фыркнул, но кружку взял и принялся медленными глотками пить; прохладная свежесть остудила ему разгорячённый мозг, приятно заволокла горло и плюхнулась в пустой желудок. Голод, не мешающий раньше, вдруг напомнил о себе. Действительно, он же не ел целый день. Дориан терпеливо дождался, пока пустая кружка не окажется на прикроватной тумбе, и, тяжело вздохнув, заговорил: — Ну так… что это было? — Ты правда думаешь, что услышишь ответ? — Да ладно тебе, Фенрис. Неужели я недостоин хоть капли твоего доверия? — Нет. Никто не достоин. Я не наступлю на те же грабли ещё раз. — Людям нужны люди, Фенрис. Думаю, если бы у тебя были близкие, помимо Хоука, ты бы не оказался здесь. Если что-то случится и я не вернусь, найди Бетани и позаботься о ней за меня Фенрис болезненно побледнел и в следующую секунду словно закрылся, леденея и напрягаясь; тяжёлая, не принятая им и все ещё кровоточащая тема, поднятая так неожиданно, разорвала ему душу и все слова, которые он уже готов был сказать, и все действия, которые хотел предпринять. Не нашел. Не позаботился. Помогла бы она ему? Смогли бы они пережить смерть Хоука вместе или это сделало бы только хуже? Бетани была светлым оплотом киркволловской жизни, вместилищем для эмоций и источником бескорыстной любви и поддержки. Фенрис видел, как Хоук любил ее — трогательно, горячо, до боли защищающе — и как любила его она. Их отношения были настолько близки, настолько видна была эта яркая и теплая привязанность, что Фенрис порой задумывался о своей семье. Потерянной где-то в воспоминаниях, незнакомой ему теперь, но, безусловно, важной и нужной когда-то. После встречи с сестрой перед глазами отчётливо промелькнули ее объятия, ее смех, ее голос, полный не вины и отчаянья, а радости, смеха, который мог быть только у ребенка, не знающего своего рабского положения, ребенка, которого мать, как могла, защищала от этих травмирующих событий. В голове тут же встал душный воздух поместья Данариуса. Воспоминание, блеклое и пустое, как его взгляд, прошило тело какой-то до боли уродливой эмоцией: вот Фенрис, тринадцатилетний маленький мальчик, стоит за большим сухим деревом, наблюдая, как исхудавшая мать учит Варанью, такую же маленькую девочку, быть тихой и покладистой. Сломленной. Такой, какой ее хотят видеть хозяева. Вот он хочет подойти, в груди его только-только вспыхивают отголоски о том, что все это — неправильно. Вот ловит непонимающий и испуганный взгляд сестры своим — злым, беспомощным и отчаянным — и отворачивается, чувствуя, как слезы накрывают горло судорогой. Он ничего не смог сделать. Не смог защитить Варанью тогда, в осенней лесной клетке-саду, не смог защитить в Киркволле, поддавшись злости и боли от предательства, не смог защитить даже сейчас. Хоука защитить он тоже не сумел. — Да. Людям нужны люди, — тишина была столь удручающей и столь долгой, что от неожиданного глухого голоса Дориан почти вздрогнул. Фенрис выглядел так, словно всю кровь выкачали из его туловища. Даже желваки побледнели на его лице. — Himal a leader, ma cease to ea verb a alin. — Что это значит? — Поговорка*****. Эльфийская. «Становясь предводителем, ты перестаешь быть человеком». Я стал им. Я присягнул этой цели. Я повел эльфов в бой и проиграл. Мне уже ничего не нужно. — Все может быть иначе, Фенрис, — Дориан подошёл ближе, стараясь не думать о том, что сердце его в холодном оцепенении застыло от чужого неровного дыхания и загнанной боли в глазах. — Ты же знаешь, чем я занимаюсь. У твоего народа ещё есть шанс быть свободным. — Возможно, — Фенрис горько улыбнулся; улыбка его больше походила на застывшую судорогу. — Но не у меня. Повисла болезненная пауза. Ветер гнал к северу рассвет и опавшие листья, за стенами поместья медленно начинали суетиться люди. Дориан смотрел на сгорбленные несчастные плечи Фенриса, на его лохматые волосы, бледные щеки и худое тело и думал, как же его, тевинтерского магистра, снова захватили подобные события? Почему он позволил этому случиться? Почему, не боясь осуждения Магистериума, взял на себя такую ответственность? И почему в груди его так гадко болело, словно от обиды и страха? Он не знал. Непонятные смутные чувства разрывали его на части. В ту секунду он отчётливо осознал, что нужно выпить. И написать Варрику. — Ложись спать, Фенрис. Думаю, нам обоим нужно отдохнуть. — Мне все равно. Оставь меня только. Дориан уже собирался выйти, когда в лицо его ударило какое-то неприятное осознание и он обернулся: — Надеюсь, ты не собираешься… устраивать эти трюки с рукой ещё раз? — Если не уйдешь, я устрою их на тебе, — синеватое зарево на коже Фенриса вспыхнуло лишь на секунду — и тут же погасло. Видимо, сил у него действительно не было. Дориан ещё секунду смотрел на него, словно о чем-то размышляя, а после всё-таки вышел и прикрыл дверь.