С любовью, Хоук

Мечтал я дать сородичам свою страну, где не было б господ над нами помимо нас самих. Враг моего врага — мой друг. Потому пошли мы за Андрасте против Империи. Но предали её, а с ней и нас.

— Вот. Дориан пришел к нему на следующий день и принес одежду; с неудобного ракурса, в сложенном виде, она показалась Фенрису совершенно обычной, аккуратной, недорогой, но стильной, и в горле у него волнительно пересохло: — Что это? — Одежда. Сомневаюсь, что тебе будет комфортно в твоей ободранной и не самой чистой на улице. Ну, или мне так кажется, — Дориан мягко улыбнулся и, вздохнув, сделал ещё пару шагов вглубь комнаты. — Я договорился… насчёт Талло. Вчера я подумал, что ты мне не поверишь, если я скажу, что сам туда съездил. Поэтому вот: собирайся и поехали вместе. — Что? Фенрис растерянно перевел взгляд на одежду, ещё раз рассматривая ее, и судорожно сглотнул; окончание вчерашнего дня запомнилось ему тяжело и вымученно. Он помнил, что съел мало, хоть голод и скручивал ему горло, помнил, что тут же, стараясь не пересекаться взглядом с поваром, поспешил покинуть столовую. От гадкого ощущения, что среди этих длинных, расписных столов и аристократических картин не было места для сбежавшего многие годы назад раба, его подташнивало и холодило, и еда оттого, и иногда мелькающие в проёме двери слуги выглядели словно гадкой и мерзкой насмешкой. С Дорианом он не пересекался. Поднимаясь на второй этаж, он честно намеревался вернуться в выделенную ему комнату, но возле библиотеки его словно что-то резко остановило; запах старенькой бумаги и чернил доходил до нюха его даже отсюда и порождал все новые и новые воспоминания… Книга Шартана пахла также, возможно даже, ее запах был ярче и насыщенней. Текст в ней во многом стёрся, листы сделались тонкими, но прочёл он ее столько раз, что потерянные фрагменты в голове его сами заполнялись без всякого на то усилия. Библиотека в тот вечер полнилась тишиной и спокойствием; в дальнем углу, у полок с художественной литературой, было пару человек и один эльф, а на верхнем этаже стоял одинокий мужчина, который, правда, ушел почти сразу же после того, как Фенрис выбрал крупный томик с позолоченной надписью «История эльфийского народа». Читал он его, устроившись в кресле у окна, до глубокой ночи, а когда часы пробили два часа, судорожно вернул книгу на место и, словно преступник, поднялся к себе тихими бесшумными шагами. — Давай, одевайся. Жду тебя внизу, — Дориан положил одежду на кровать, прерывая его мысли, и без промедления вышел. Фенрис заторможенно хмыкнул. Этим утром на улице шел дождь и истерзанный войной город накрывало влажными тучами. Дориан провел их к лошадям, фыркающим от попадающей им на носы воды, и, взяв кожаный поводок, подвёл одну из них, белую в коричневую крапинку, к Фенрису; тот с восхищением дотронулся до продолговатой морды, вдохнул прохладный воздух и погладил по теплой коже от мокрого носа до величественной причёсанной гривы с жёсткими волосками. — Нравится? — Дориан слабо улыбнулся, про себя отмечая, что впервые видит Фенриса… таким: с лошадью он словно общался, делился чем-то, глазами, без слов, только жестами и выражением лица, которое казалось завороженным и спокойным, и животное его странно понимало, шумно выдыхая и цокая. — Как его зовут? — Это она. Изольда. Хах, имя не я давал. Я зову ее Иза. — Изольда. Красивая, — Фенрис прошел дальше, ведя ладонью по гладкому боку и прислушиваясь к каждому звуку в тихой конюшне, а дойдя до конца, остановился и задумчиво хмыкнул. — Последний раз я садился на лошадь… лет шесть назад. — Справишься? — Да. Отходя чуть в сторону, Дориан украдкой заметил, что Фенрис, вернувшись к морде Изольды, провел ладонью прямо между ее глубоких черных глаз и, словно получив разрешение, залез ей на спину. Дориан счёл это действие гипнотическим. Возможно, правы были те, кто говорил, что у эльфов с природой особые отношения, которые не дано понять ни одной другой расе. В их коротком безмолвном взаимодействии ощущалось эмоций больше, чем во всем Магистериуме. Мысль об этом принесла неожиданное тепло за грудной клеткой. Хотелось пошутить, но не сказанная шутка застряла в горле и вызвала тошноту. Дориан вывел свою лошадь к дороге и, сверившись с картой, залез наверх. Ехать им предстояло от моря вдоль Валарианских полей и сворачивать с большой дороги, немного не доезжая до Имперского тракта. Пустые пшеничные пустыни, на которых тысячи лет назад разворачивалась знаменитая война за свободу, ввели Фенриса в уныние и тоску. Лицо его побледнело, отчего все мелкие шрамы сделались заметнее, пальцы плотно сжали поводья, скулы у ушей натянули кожу. В книге Шартана говорилось об этом. Вся история его борьбы, его страхов, его отчаянья и решений, которые он принимал, умывая руки в крови — все, все было там. Фенрис восхищался им, и восхищение это было столь сильно, что хотелось разодрать себе грудину и вытащить его, чтобы оно не разорвало ему кожу. Они неторопливо продвигались вперёд, шумный Минратос давно остался позади, и вокруг них расстилалась эта пожелтевшая земля, удобренная миллионными мертвецов, а над ней собирались и дымились тучи, готовые вот-вот пролить новые капли дождя. — Ты же знаешь историю об этих полях? — вдруг спросил Фенрис. Неожиданное откровение загорчило у него в горле и заплескалось в глубине голоса и глаз, словно северные воды Амарантайна. — Расскажи. Дориан знал эту историю также хорошо, как любую другую сказку, рассказанную в детстве под треск камина и вкус мягких пряностей. Конечно, знал. Но звенящее от напряжения худое туловище Фенриса, идущего впереди, кричало о желании высказаться. Хоть в чем-то. И Фенрис говорил: — Ты же знаешь историю про священный поход Андрасте. Именно здесь, на Валаринских полях, силы аламарри столкнулись с силами Тевинтера. Она была не одна, — он затормозил на лошади, словно пытаясь что-то вспомнить: — По слову Шартана небо Почернело от стрел. По слову Владычицы десять тысяч мечей Со звоном вышли из ножен, Ликующий гимн взлетел над полями Валариан: Те, кто рабами был, отныне свободны. — Ты это наизусть знаешь? — вполне искренне изумился Дориан. — Я читал книгу Шартана столько, что сбился со счета. Конечно, я помню. — Что ты о нем знаешь? — Немного. Там… мало написано о его биографии до Священного похода, — Фенрис повернул голову, и в глазах его вспыхнуло странное, словно выстраданное спокойствие. — Знаю, что Шартан родился в заключении, но мечтал о родине, где эльфы снова могут быть свободными. Что он вдохновил таких же рабов-эльфов восстать против их Тевинтерских хозяев… — Вы похожи. Может, ты новый Шартан? — Сомневаюсь. До него мне далеко. Несмотря на войну, он умел принимать правильные решения и не позволял ненависти застилать глаза. Я не такой. А даже если есть сходство… это явно не тебе в плюс идёт. Дориан усмехнулся: — В плюс или нет, но у вас с ним одни цели. — Были. И один погиб, а второго за неизвестными целями купил странный тевинтерский магистр. — От которого ты ждёшь-не дождешься ножа в спину. — Думаю, упрекать меня в этом неуместно. Дориан снова мягко усмехнулся, и вокруг них собралось короткое минутное молчание. Лошади недовольно фыркали — копыта их проваливались в размокшую грязь — где-то вдали, за лесной линией горизонта, покрытой зеленью, гремел гром, а прямо над ними кричала стайка черных пролетающих птиц. — Это была первая книга, которая… которую я прочел. И она важна для меня. Жаль, что я ее потерял на поле боя, — неожиданно пробормотал Фенрис, будто бы только для себя, и горький голос его заставил Дориана покрыться мурашками. — Может, ее найдет кто-то. — О, если это сделают твои друзья-маги, они непременно сожгут ее. — Да ты оптимист. Фенрис только отстранённо хмыкнул. Оптимистом, способным во всем находить плюсы, был Хоук. До полуразрушенного мокрого Талло они добрались к раннему вечеру. Солнце, скрытое тонкой пленкой тучных облаков, было где-то на уровне двухсот метров от беспокойного моря, когда их лошади остановились у входа и пнули землю копытами. Фенрис спешился первым, потянулся, разминая уставшие мышцы, и нежно огладил взмыленную от долгой скачки морду. — Ma serannas*, — произнес он на выдохе; выдох этот горячим белесым паром вознёсся к темному небу — воздух около воды был холоднее и свежее, чем в городе — а раньше грубый и глубокий голос на эльфийском зазвучал будто бы из другой вселенной — будто откуда-то, где все повернулось по-другому, где никогда не было войны, смертей и рабства, где не было последнего мора, взрыва в Киркволле, борьбы с древним порождением тьмы и войны в Тевинтере. Где не было… ничего. Ничего плохого. — Я знаю… где они живут. Леасс приводила меня к себе когда-то. Пойдем. Талло представляло собой небольшую и скромную деревню, почти полностью разрушенную войной. Целых домов было мало, почти все из них покосились от бомб, размокли от дождей и почернели от огня. А строения хрупкие, без укреплений, лежали теперь грудами на холодной земле, и некоторые жители, грязные и худые, пытались их убрать, о чем-то говоря, споря, ругаясь и рыдая. Дориан старался не смотреть в их сторону, чувствуя себя беспомощным и бесполезным. «Твой дом страдает. А ты ничего не можешь сделать». Работая долгие годы с бессердечными ублюдками из Магистериума, он привык видеть хаос, творимый ими ради достижения собственных целей. Но привыкнуть к человеческому отчаянью, к голоду и жестокости на улицах родного дома никак не получалось. Ему было тошно от этого, как бывает тошно от запаха гниющей плоти. Бедные, уничтоженные войной районы не контролировались правительством, потому что беспорядки — ещё один повод. Просто повод: выступить с замечанием, почему эльфы опасны и должны находиться в заточении. Богатые люди Тевинтера так часто говорили, что эта война за свободу — жестокая и кровавая, но забывали, что их же руки также по плечи в крови. И им не отмыться. Никогда. Дориан больше не позволит им уходить от ответственности. Когда они оказались у уютного маленького домика на окраине деревни, Фенрис шумно выдохнул, борясь с собой, сжал кулаки и прошел вперёд. Калитка тихо скрипнула, пропуская внутрь, и на этот короткий жалобный писк внутри дома послышались шаги. Дверь открыла худая старая эльфийка и, чуть прищурившись, удивлённо попятилась. — Фенрис?.. — Вы меня помните? — Да… Да, ты был с Леасс. Где она? Фенрис, где моя дочь? Фенрис тяжело сглотнул. — Мы… мы можем поговорить внутри? Эльфийка взволнованно кивнула, и они скрылись в сумраке дома. Дориан не мог знать, о чем они говорили, но в окно, облепленное грязью и пылью, видел, как Фенрис взял её за руки, как начал что-то говорить, тяжело глотая и сжимая зубы, как она, еле дыша, заплакала, сжалась, сделалась меньше, как он попытался сказать что-то ещё и как она отшатнулась от его рук, словно от огня. Это действие — разговор, полный страдания и вины — длился долгие и холодные полчаса. Оранжевое солнце, пробившись сквозь расступившиеся к ночи тучи, нежно тронуло синеющий горизонт, а крики и споры в деревне, наконец, поутихли и теперь отдавались болезненным колоколом только в голове. Фенрис вышел один и был ещё бледнее обычного. — Ты в порядке?.. — Да. Он молчал долгое мгновение, переваривая случившиеся, а когда они отошли от перекошенного и потемневшего домика Леасс, поймал Дориана за руку и тихо, как скороговорку, выговорил: — Она была моим близким другом. Погибла неделю назад. Когда нас схватили. Ты купил меня, поэтому от них я был в безопасности, а ее… били и насиловали всю ночь. А потом выносили в закрытом мешке, словно мусор. Это были такие же магистры, как и ты. Они пытали ее ради удовольствия, чтобы она кричала и чтобы я слышал ее. Чтобы я понимал свою бесполезность, раз трогать меня им было запрещено. Они хотели хоть как-то сорвать злость. Ты привез меня сюда. Спасибо. — Вау, ты умеешь быть благодарным? Магу? — шутить, на самом деле, не хотелось. Злая ирония соскользнула с языка Дориана, как закоренелая холодная привычка, и тут же болезненно растаяла от печального взгляда Фенриса; раньше его гневная беспощадная зелень теперь больше походила на мятый втоптанный в грязь листок, почти полностью утерявший свет, и сам Фенрис выглядел неожиданно сломленным и измученным, словно недавний разговор выжал из него все силы. Дориан вздохнул, наблюдая за этим, и неловко хлопнул его по плечу; короткое прикосновение принесло жар и мурашки от ладони до самой шеи, потому что кожа Фенриса была ужасно горячей из-за лириума, текущего по венам, как лава. — Не за что, Фенрис. Злой могущественный тевинтерец был рад помочь. Фенрис только беспомощно усмехнулся на это и, отвернувшись, направился к лошадям, фыркающим у небольшой сгнившей от влаги таблички с названием города. Продолжили разговор они только в поместье. Дориан отряхнул мокрые волосы от капель и поспешно остановил собирающегося сбежать наверх Фенриса. — Я понимаю, каково тебе. Терять близких… очень тяжело. А сообщать об этом кому-то — ещё хуже. — Да ну? — Фенрис тяжело вздохнул. — И кого же ты терял, маг? Рабов? — Когда-нибудь ты перестанешь меня тыкать в это слово. — Когда-нибудь. Дориан отпустил его руку и о чем-то мучительно задумался, но, стоило Фенрису снова сделать шаг к лестнице, изо рта его вырвалось болезненное и закоренелое от боли: — Я потерял отца. Его убили. — Твой отец был магистром? — Да. И я знаю, что тебе хочется сказать. Да, он был магистром, и ты его уже за это ненавидишь. Но для меня он был только отцом. И, несмотря на ошибки, которые он совершал… я любил его. А он меня. Тебе, наверно, сложно поверить, что тевинтерский маг способен на это. Несколько секунд Фенрис напряжённо кусал губу, и за это короткое время лицо его побледнело и осунулось, воспоминание, которое неожиданно поразило ему мозг, с удивительной быстротой лишило его всякой грубости. Он болезненно вдохнул и выдохнул, стиснул кулаки и, еле подбирая слова, сказал: — Нет. Я верю тебе. — Что? — Дориан удивлённо усмехнулся. — Подожди, я не ослышался? Наверно, уши надо прочистить. — Нет. У Данариуса… моего бывшего хозяина, были дети. Мальчик и девочка. Так получилось, что девочка не была магом. А вот мальчик был. Причем, достаточно умелым. Вот там-то и была вся его любовь. Любовь, которую он не дарил дочери. И которую не дарил даже собственной жене. И я видел ее. И поражался, как человек, любящий кого-то так нежно, может быть, на самом деле, такой гнилой мразью? Разве такое возможно? Но потом я поверил. Во все времена люди, убивающие и пытающие других, любили кого-то. Но лучше это их не делало. Любовь никого не делает лучше. Никогда. — А ты не стал лучше из-за Хоука? — Дориан задал этот вопрос раньше, чем успел подумать о том, стоит ли задевать больную тему сейчас. Но Фенрис неожиданно выдохнул, приложил руку ко лбу, отошёл подальше, словно выстраивая стену, и ответил: — Не знаю. Вот я перед тобой. Такой, каким был до встречи с ним. — Может, это тебе так кажется? Сложно оценивать себя со стороны всё-таки. — Не знаю. Именно боль от потери Хоука привела меня в Арлатан год назад. И именно из-за нее началась война в Тевинтере. Для тебя это… «сделала лучше»? — А для тебя? Дориан сделал шаг к нему, и Фенрис тут же отшатнулся, защищаясь и вспыхивая — цветом настолько густым, что отблик, казалось, зашевелился подвижной тенью у него за спиной. — Какой прок от моего «лучше», если из-за моей жажды мести погибали те, кого я хотел защитить в этой безнадежной войне? Чем я лучше? Ты видел мать Леасс? И скольких ещё постигла такая участь? — А как же твои родные? — Дориан чуть опустил голову, пытаясь поймать бегающий взгляд напротив. Фенрис выглядел раненым и беспомощным хищником с воткнутой в спину стрелой, когда от движения этого болезненно стискивал зубы и отходил в сторону — постепенно, незаметно, словно все ещё надеясь убежать из этой наглухо запертой клетки. — У меня есть сестра. Пять лет назад мы виделись с ней, и именно от нее я узнал, что наша мать мертва. Возможно, ее могила здесь, в Тевинтере. Но я понятия не имею, где искать. Да и есть ли в этом смысл? Я ничего о ней не помню. — Почему? — Не твое дело. Считай, у меня просто ничего нет. Ни дома, ни родных. А значит, что жалеть свою жизнь нет смысла. Если мне суждено умереть, я хочу перед этим убить ещё одного тевинтерского мага, который считает себя достойным Создателя. — Надеюсь, под раздачу попаду не я. — Нет. Я выйду на площадь. И тогда Тевинтер услышит обо мне в последней раз. Фенрис отвернулся, намереваясь уйти, но… — Ты жалеешь?.. О том, что начал эту войну? — Дориан не заметил, как резко похолодело в прихожей; словно все краски с дорогих картин, с позолоченных стен и густо покрашенных полов влились в боль Фенриса, в его сознание и душу, чернея и страдая от его страха, беспомощности и тихой опасной злобы. Когда он повернулся, в глазах его уже было что-то резкое и жестокое — а ещё остро, ожесточенно болезненное. — Я жалею, что не могу сам ничего изменить. Что без жертв не обойтись. Что сам по себе я — никто, даже если для кого-то я «кто-то». Был… «кем-то». У тебя есть шанс решить все это мирно? Так реши. — Это не так просто. — Да. Всегда все упирается в это чёртово «не просто». Фенрис, бледный, злой и абсолютно измученный, снова развернулся, чтобы уйти, и в этот раз Дориан не рискнул его останавливать.