Неопределённости

             Шёпот отражается от каменных стен, сливается в единый: дворцовая знать, слуги, гости — тяжёлой вуалью оседает на дрожащее пламя свечей, прячется в пыли на бархатистых балдахинах и томится за тонкими хрящиками на висках и в уголках поджатых губ, ожидая своего часа:       разве правильно юной принцессе в такой компании?       допустимы ли подобные прогулки?       проклятая драконья кровь.       Они смакуют слова о добродетельности и нравственности, словно сами под покровом ночи не утягивают к себе на шелковые простыни любого, кого захотят, упиваясь вкусом чужого тела.       Они все шепчутся, но вслух сказать не смеют, потому что в тёмных глазах порочного принца стремительно танцуют тени, остро отблескивает насмешка над собственной вседозволенностью, томится на самой глубине опасное пламя, что станет оружием убийства для каждого из говоривших — сколько раз в грязных переулках находили слишком смелых участников уличных представлений: с отрезанными языками и разорванными ртами крест-накрест.       Это того стоит, когда Рейнира — такая лукавая, такая манящая, точно сверкающий клинок в ножнах, — склоняет голову набок жестом любознательным, тянется к нему всем естеством, связывается крепко, честно, необратимо, и всё ищет его взгляд в толпе безликих силуэтов, и под покровом росчерков богатых тканей касается порой робко и осторожно его загрубевших ладоней, лишь распаляя собственный обжигающий огонь.       На празднествах они всегда вместе, как и подобает семье, в гуще людского потока       но всегда наедине.       Они схожи внешне — обычное дело, это неоспоримо, это отпечаток драконьей крови, — но только вот под мягкими чертами их лиц скользят общие демоны, общие цели и идеи, пугающее единение и понимание читается в каждом стремительном движении.       Во дворце шепчутся — на том и замолкают       в страхе.       А Рейнира сверкает глазами с игривой благодарностью.       — Повернись, — говорит он ей властно, рычащим окончанием, бархатистым переливом — не просит, а приказывает; не ласково, а заманчиво.       Как и всегда.       Она читает в его взгляде жажду — незнакомую ещё, опасную, тёмную, и непривычным жестом кусает губу, становится спиной, чувствуя, как по коже под одеждой клубится жарко отражение чужого желания — это будет преследовать её чуть позже, ночью, заставлять цепляться за холодные изгибы цепочки, и ронять на подушки тяжёлый вдох.       Деймон усмехается довольно и скользит горячими пальцами по девичьей шее — не нужно даже смыкать крепче: частое дыхание её и так срывается, когда тягучее прикосновение опускается на вздёрнутый подбородок, когда взгляд его скользит вдоль по выступающим камушкам-косточкам позвонков.       — Красиво.       Он показательно смотрит только на ожерелье, словно и не замечает веселой искры понимания в тонкой улыбке своей племянницы — Рейнира знает его лучше, чем кто-либо.       Подарок сжимается на горле напоминанием.       И в темноте плаща она безошибочно находит его лицо.       Деймон берет ее за руку, цепляется привычным жестом безрассудства — как раньше, во времена парных полетов на широкой чешуйчатой спине, во время застолья и турниров, когда всё казалось таким простым и спокойным, — недооценённые моменты тишины — во времена историй, тёплых бликов на высоких потолках, и краденого вина — и Рейнире нравится.       Они скользят безымянными тенями по сырым и тёмным улицам, и многоликая толпа принимает их мягко, смыкается жёсткими локтями, прячет от лишних глаз — забыться бы в личине беспризорного мальчишки и глотнуть свободы, вплетаясь в общий узор не-дворцовой суеты — Деймон и раньше уводил Рейниру на ярмарки и рыночные гуляния, переодевал в простую одежду, позволяя их общим тревогам поутихнуть.       Но так, как сейчас — впервые.       Он стягивает с её волос пыльную ткань, выпуская наружу водопад белоснежных волос — тех самых, что искал в каждой светловолосой шлюхе, когда брал их спиной к себе; тех самых, что падали на его собственные плечи: единый знак всех, в чьей крови бушует драконье пламя.       Его возбуждает их родство.       Рейниру — пугает, но притягивает сладостью запрета.       Стон её — сладкий шорох распахнувшихся крыльев — сливается в общую песни похоти и вожделения: неслышный.       Возможно, это и заставляет остановиться.       Возможно, заставляет остановиться её хрупкое и нетронутое тело — не для его огрубевших от крови и сражений рук, хотя Рейнира бьётся в силках на дне порочной ямы и сама тянется вперёд: целует змеиным укусом, рывком, пугающей жаждой, искренне и жарко, касается пальцами неловко, но смело, вступая в его игру с высоко поднятой головой.       Не сейчас.       С Рейнирой хочется иначе: не утолить девичье бесстыдное любопытство и собственную похоть, а впечататься губами в распахнутую душу, заставить принять ласку трепетно, стать защитником и опорой, самой главной слабостью.       Но скоро.