Дневники Иуды

14. 05. 2007 Саак Холодные влажные губы касаются моих. Разряд тока, прошедший по телу от раскрасневшегося лица и до кончиков пальцев, заставляет содрогаться от каждого непристойного звука. «Что я творю?..» Рука непроизвольно тянется к лицу напротив. Такому же красному и горячему. Он старше меня на два года, но дрожит куда сильнее. Глажу его по щеке. Успокаиваю. Женя красив. Чёрные волосы спадают на глаза, прикрывая подрагивающие ресницы. «Может не стоит?..» Воздуха уже не хватает, и мы отстраняемся, пытаясь отдышаться. Женя смущён, а я улыбаюсь, как дурак, обнажая кривые зубы. Парень тоже улыбается, неуверенно и всё ещё изредка вздрагивая. Чужая рука, больно схватившая за ухо, заставила, наконец, раскрыть глаза. Мы на улице. Немолодой мужчина тянет меня за уже горящее от неприятных ощущений ухо, крича что-то про «богохульство» и «мужеложство». Если первое слова я знал, то о значении второго не составило труда догадаться. «Мужеложство» значит… Как может такое некрасиво слово описывать то прекрасное, что мы испытывали? Сладкий и трепетный поцелуй не шёл ни в какое сравнение с жутким словом, напоминающим оскорбление. Стоящая рядом полная женщина рыдала и что-то причитала о Господе, заглушая своими визгами оправдания Жени. Мои попытки выбраться из крепкой хватки прекратились, стоило лишь услышать Женино: — Мам! Пап! Пожалуйста!.. «Родители?..» До этого я мог только слышать о двух взрослых, что звались «отцом» и «матерью», но, по сути, были «судьёй» и «палачом» в квартире, полной икон и лиц мёртвых людей. Мужчина откинул меня в сторону, и уставился злым, полным отвращения, взглядом. Неужели в его глазах я настолько уродлив? Я чист и хорошо одет, хоть и не так дорого, как Женя. Я учусь в той же школе, живу в том же городе и говорю на том же языке. Так что плохого я сделал, чтобы получить в ухо? И что плохого сделал Женя, которого сейчас, словно мешок, волокли в подъезд, попутно осыпая подзатыльниками и оскорблениями? Он тоже «мужеложец»? Женя заливался слезами, изредка оглядываясь на меня, умоляя родителей отпустить его. Придя в себя, я было хотел вскочить и броситься на помощь, но рука высокого парня, стоявшего всё это время в стороне, тяжёлым грузом упала мне на плечо. — Лучше не надо, — качает он головой. Волосы, почти достающие плеч, тугим хвостом были стянуты на затылке. Миша — старший брат Жени. «Как же «не надо»?..» «Как же так?..» Миша протягивает пачку сигарет. — Я не курю… — растерявшись, отвечаю я, рассматривая белую упаковку «Петра I». — Ну, — парень потянулся, разминая спину, — советую начать, — видимо, совет только мне показался странным, так как сам длинноволосый продолжил как ни в чём не бывало, разве что только более тихим и грозным голосом. — К Жене тебя больше не подпустят. 15.08.2019 Еда на тарелке кажется безвкусной, и от бессмысленных попыток затолкать её в рот уже тошнит. Глаза грозятся предательски закрыться, и я перевожу взгляд с расплывающегося стола на окно. Детский смех и цыганские возгласы бьют по ушам. Чья-то мать разгоняет по домам всех чава́лэ (ребята, парни) и те разбегаются кто куда, создавая ещё больше шума. Я их понимаю. Хотелось бы и мне сбежать куда-нибудь от кричащей женщины на кухне, что уже довольно продолжительное время мерила комнату шагами, пытаясь что-то до меня донести. «Если и сбегу, то обязательно куда-то, где тихо». — Ты меня слушаешь?! Саак! — женщина бьёт по затылку. — Слушать надо, когда с тобой да́э (мама) разговаривает! «Мерзкая женщина…» Отвечать ей совсем не хочется. Единственное моё желание — это, наконец, заткнуть всех. Хоть раз, хоть один день побыть в тишине. Без криков матери, без напутствий отца, без попрошаек-детей на улице. Хочу, чтобы все исчезли. — Сегодня придёт Петша, так что приведи себя в порядок и сними уже этот платок! Ты ж не баба какая-то, чтоб голову покрывать. — Баба, не баба, а разницы никакой, — проворчал я, натягивая на голову коричневатый, выцветший от частых стирок, платок. Встаю из-за стола, так и не доев тошнотворную гречку. — Куда?! Ты слышал, что я говорила про Петшу?! — от этого вопля уже звенит в ушах. Петша… 16-летняя девочка с соседней улицы. На 11 лет младше меня. Сколько ещё таких же, как она мне будут приводить свататься? От этих бесчисленных невест, ни одна из которых ещё и школы не закончила, тошнит больше, чем от переваренной гречки на тарелке. — Достало… — вздыхаю я, застряв в дверном проёме. Держать всё в себе уже не было сил. — Что-что тебя там достало? — опять. Этот пренебрежительный отвратный тон. Не проходит и дня, чтобы мы не сцепились. — Я говорил раньше, но скажу ещё раз — я. не. женюсь. — Надо, Сако, надо. Мы вон с твоим папой смотри, как хорошо живём. И про наши «хочу, не хочу» никто не спрашивал! Сказали старшие: надо жениться — мы и женились. — А это ваши проблемы, не мои. И повторять их я не намерен. — Да что ж такое… — вскидывает руки мама, придумывая очередное оправдание своей бесхребетности. — Давай закончим на этом, — поправляю платок, разворачиваясь к выходу. Чую, если не уйду сейчас, потом точно что-то случится. — Нет, не «давай»! Надо бы мозги тебе вправить, пока время есть. Не хватало, чтоб ты меня потом перед Петшей позорил. Женский голос противным писком отражается где-то глубоко в голове. Глубокий вдох, выдох… Спокойно… — Я с ней не встречусь. — Встретишься-встретишься. Надо же всё-таки род продолжать, — это бесконечное «надо» с каждым разом бьёт по ушам всё сильнее. Холодный пот стекает по лбу. Нужно держать себя в руках… — Видимо, наш род закончиться на мне, — не говори больше ничего. Просто помолчи… — Сако! — Что?! Что «Сако»?! — последняя капля была уже лишней. Кувшин моего терпения переполнен. То, что я так долго пытался сдержать внутри — вырвалось наружу. — Меня достало, что у меня здесь право голоса будет только после свадьбы! Достало, что нас и за людей-то не считают в обществе! И всё из-за таких вот обычаев, когда невеста на десять лет младше жениха! Я устал! Я не хочу жить под одной крышей с кучкой рабов! — Сако! Хватит! — Вам скажут «надо», а вы и бровью не поведёте! И это вы называете «вольным народом»? Мы — рабы, да́э! Пока вы в ноги кланяетесь старшим, что уже давно всё решили, я не собираюсь так же кланяться перед вами! Слова непрерывным потоком стрел вонзались в женщину, что ещё совсем недавно сама была готова разорвать меня за неповиновение. Мама пыталась что-то говорить, но я был громче и напористее. Казалось, я уже и не слышал, что кричал тогда. Лишь только после хлёсткого удара ладони по лицу я смог остановиться. Мама смотрела со злостью. В этих глазах не было ни капли жалости или понимания. Только гнев. Они словно вопили: «Ещё хоть слово — и тебе не жить». Нет, оставаться здесь — самоубийство чистой воды. Не сказав ни слова, под требования матери вернуться немедленно, я собрал рюкзак и вышел из дома.

***

Рюкзак и всё его содержимое — единственная собственность, что была у меня в том доме. Пара футболок, нижнее бельё, зубная щётка, новая пачка сигарет и колода Таро. Деньги… Легче представить, что их нет вовсе, чем прожить на ту сумму, что была у меня с собой. Скрипучий автобус с незакрывающейся дверью довёз меня до соседнего города. Место это было похоже на кладбище. Улицы, заполненные пустыми лицами, где всем на всех плевать, дома, откуда доносились смех и плач детей, всё это несло в себе чёткий запах смерти. Спутать его невозможно ни с чем. Все здесь были мертвы. Дико хочется курить. Скамейка у местного продуктового с незамысловатым названием «Звёздочка» манила к себе всё больше и больше, если вспоминать, как долго я уже иду. Сидеть на ней было куда удобнее, чем в шатком автобусе. Край мятой сигареты касается пересохших губ. Однако ни в карманах, ни в рюкзаке не оказалось несчастной зажигалки. Купить новую?.. Глупая вывеска напротив доверия не вызывала от слова «совсем», да и тратить оставшуюся мелочь сейчас будет просто глупо. За те пару минут, что я сидел на скамейке, кто-то уже успел сделать свои покупки и направлялся к выходу. Две девушки, одинаковые, словно отражение в зеркале, будто не замечая меня, достали по сигарете и закурили. На фоне мёртвого города они выглядели точно убийцы. Длинные худощавые ноги, угольные волосы, настолько тёмные, что, казалось, темнее уже некуда, неестественно бледные лбы прикрывала идеально ровная чёлка. Обе девушки носили костюмы Adidas. Вроде бы даже не подделку. В таборе такого не встретишь. Там можно было увидеть максимум дешёвую копию, в которой бегали местные оборванцы. Подобный образ совсем не соответствовал аристократичным лицам, что буквально светились на фоне тусклых домов, погружённых в унывающую серость. Наконец, девушки вспоминают, что кроме них здесь есть ещё и я. Две головы плавно повернулись в мою сторону. Движение это было настолько для них привычным, что кроме жути ничего не вызывало. Две пары глаз холодными кольями впились в жертву, вальяжно расположившуюся на скамейке. Одна из девушек обратила внимание на пожёванную сигарету в моей руке. — Не местный? — корявые пальцы протягивают зажигалку. Я качаю головой, прикуривая, наконец, заветную сигарету. Горький дым блаженно обжигает горло, вызывая долгожданное чувство облегчения. Разговор с незнакомками не клеился. Напряжённая тишина давила не хуже матери, продолжавшей безостановочно названивать. Вот только если телефон я мог спокойно выключить и забыть про семью хоть на какое-то время, то с тем, чтобы заставить этих двоих говорить, были небольшие проблемы. Поэтому я молчал. Да и что говорить? Что я злой страшный цыган, приехал красть здешних детей? Уверен, именно с такими мыслями на меня смотрели те жуткие глаза в автобусе. Они жгли, проклинали и разрывали всё, что казалось им странным или неприемлемым. Девушки же смотрели скорее с интересом, изучали новую зверушку, попавшуюся в их клетку. Наблюдать за ними было так же забавно. Первыми докурили незнакомки. Затушив окурки кроссовками, одна сказала другой: — Идём, нельзя расстраивать Отца, — голоса их были тихими и практически безэмоциональными, заставляющими прислушиваться к каждому слову, чтоб не пропустить момент, когда эти ведьмы начнут слать проклятья. Вторая девушка, та, что недавно поделилась спасительной зажигалкой, продолжала сверлить меня взглядом, будто и не слышала сестру (в том, что две «колдуньи» — сёстры, не было ни малейших сомнений). Первая внимательно осмотрела нас обоих по очереди, но в итоге остановилась на мне. — Зачем приехал? — чёткий вопрос требовал чёткого ответа. — Из дома ушёл. Глаза сестёр говорили без слов: «Тебе сколько лет?! Что за мальчишество?! Позорище!» — И куда ты теперь? — пересилив отвращение, решила поинтересоваться вторая, скорее всего, просто из вежливости. — Не знаю, — устало выдохнул я, потирая вспотевший лоб. Всё-таки в платке было слишком жарко. — Когда уходил — не подумал, куда именно ухожу. Девушки переглянулись, о чём-то мысленно переговариваясь. Кто знает, что таилось в этих головах? Тем не менее, взгляды их снова обратились на меня. — Мы едем за город, — говорит первая, перекладывая пакет с продуктами из одной руки в другую. — В церковь. Ты с нами? Ехать куда-то с двумя незнакомками, не вызывающими и грамма доверия, было бы довольно безрассудно. Есть ли у меня выбор? Да. Но буду ли я выбирать? Точно нет. Я уже разрушил свою жизнь, когда ушёл из семьи без денег и дальнейшего плана, так что если эти две гарпии убьют меня где-то посреди леса — будет уже поздно думать о правильности принятых решений. Окурок летит на потрескавшийся асфальт. Выбор был сделан. Девушки представились как Сестра Нисаба и Сестра Нидаба. В ответ на моё искривлённое лицо, Сёстры пояснили, что это лишь прозвища и своего имени сказали не называть. «Если захочешь остаться — тебе дадут новое имя». Объяснением это было назвать сложно. Скорее напоминало бред сектанта. То, что эта церковь находится за городом — не сильно смущало, в отличие от странных прозвищ. Наверное, они имели какое-то значение, но спрашивать не хотелось, да и мне не особо интересно. Пыльный автобус трещал по швам на загородном бездорожье.

***

Старые полуразваленные домики встречали нас скрипом ржавых калиток и птичьим гомоном. Из четырёх домов, расположившихся здесь, всего один выглядел презентабельно. Нисаба достала из кармана связку трёх ключей и, на вид недавно отстроенный забор с лёгкостью поддался девушке, пропуская нас в просторный двор. Протоптанная от ворот дорожка вела прямиком к деревянному дому, что меньше всего напоминал церковь. Второй ключ Сестры Нисабы открыл тяжёлую дверь. Стоило только сделать шаг внутрь, как тело покрылось мурашками от того пронизывающего запаха, что казался таким знакомым. Каждый предмет, каждая половица, тихо потрескивающая под ногами — всё в этом месте источало запах. Что-то тёплое, но, к сожалению, давно забытое. Этот дом был моим спасением. После невероятно долгого дня находиться здесь, быть окутанным этим теплом оказалось так успокаивающе… Комнат было не так много. Сёстры привели меня в какое-то подобие гостиной. Всего пара небольших кресел, кофейный столик и шкаф, а больше, видимо, и не нужно. Просторное помещение буквально сияло, озарённое лучами вечернего солнца. Потрескавшееся кое-где окно разливало свет на холодный пол, давая мелким снежинкам пыли пространство для танца. Сёстры без капли смущения стали переодеваться. То, насколько это действие было простым и обыденным для них, действительно меня поразило. Ни одна уважающая себя чаюри (девушка) не стала бы оголяться перед другим мужчиной, если они не связаны браком. Сейчас же я мог лишь растерянно отводить взгляд, всё сильнее вжимаясь в кресло. По правде говоря, находиться один на один с Сёстрами было довольно жутко. Две абсолютно одинаковые пары глаз смотрели на всё происходящее вокруг не то, что с ненавистью. Скорее это было… презрение?.. В каждом движении их рук или мимолётных взглядах читалось отвращение. Будто ничего кроме них самих не имело значения. А потому видеть их сейчас в монашеских одеждах было просто странно. Длинные платья в пол ничем не отличались от тех, что носили монашки в каком-нибудь стереотипном фильме о церкви. Разве что только голову никто из них не покрывал. — Скоро придёт Отец, — отрезала Сестра Нисаба, расправляя чуть помятый подол. — Поможешь убраться, — я не стал спорить. Глядя на близняшек, невозможно было понять, кто где. Единственное их отличие было в том, что говорила чаще всего только одна. Нидаба, в отличие от Нисабы, предпочитала молчать. Между тем мой интерес с каждой минутой, проведённой в этом доме, всё возрастал. Что же это за «Отец» такой? Будет ли это типичный старик с крестом на животе и бородой, достающей того самого живота? Или же это какой-то мажор, которому от скуки захотелось побыть ещё и святым? Чем дольше мы ждали, тем нестерпимее становилось медленно тянущееся время. Меньше чем через двадцать минут хлопнула входная дверь. Это был единственный звук, который издал так называемый «Отец». Казалось, что никого, кроме нас, в доме и не было. Размеренными шагами хозяин дома беззвучно вошёл в комнату. Женя был прекрасен, как и в день нашей последней встречи. Женя Вставая с кровати после очередной бессонной ночи, единственное, чего мне хотелось это вернуться ко сну. Отражение в зеркале пугало: мешки под глазами становились всё больше, морщины старили лет на 10, таблетки лишь немного спасали ситуацию. Жаль только немного. Работа с утра до ночи не приносила никакой радости, про доход и говорить нечего… Хозяину местного подарочного магазина никогда не нравились те открытки, что я делал, но уволить он меня не мог, так как на замену брать было бы некого, а я слишком слабохарактерный, чтобы уволиться самостоятельно. Оставалось только ждать, когда меня выгонят, или магазинчик по какой-то причине закроется. «15 мая 2013. Воскресенье» гласил календарь на рабочем столе — первое, что можно было заметить на выходе из ванны, расположившейся прямо напротив спальни-кабинета. На часах 15:36. До автобуса ещё почти полтора часа, можно было бы ещё отдохнуть. Но по инерции я уже иду на кухню. Изо дня в день моя жизнь не меняется. Всё тот же горький кофе, который я терпеть не могу, но пью, потому что он самый дешёвый, тот же завтрак (или уже обед?) — яичница с чёрным хлебом; тот же канал по телевизору и та же до невозможного нудная передача, где маленьким детям дают в руки инструменты и заставляют играть классику, которую в своё время играли старики с вечными мозолями на пальцах от скрипок и виолончелей. Однообразный день скоро закончится и начнётся сначала. Эта петля с каждым днём всё туже затягивается на моей шее. Боюсь, однажды хрупкие кости не выдержат и добровольно сдадутся. Но пока шея ещё держится — держусь и я. Хочется просто исчезнуть…

***

Загородные пейзажи как всегда радуют глаз. Впереди уже виднеется деревянный домик. Единственное место, дарящее мне покой. Там можно будет наконец-то вздохнуть спокойно. Сёстры, скорее всего, уже ждут внутри. Мы втроём приведём дом в порядок, а затем встретим гостей. От этих мыслей на душе становилось чуть спокойнее, руки уже не так дрожали, как в том душном автобусе, заполненном злыми глазами. Вот и он. Забор, двор, входная дверь… Осталась лишь дверь в общую комнату, а за ней Сёстры, уже заждавшиеся меня. Жаль только, дальше порога я так и прошёл. Не смог. Ноги вросли в пол. Петля сильнее стягивалась на тонкой шее, перекрывая воздух. На крохотном кресле парень в коричневом платке прожигал меня взглядом. Смуглая, загорелая на солнце, кожа, бездонные чёрные глаза, криво отросший ёжик волос (кажется, раньше они были короче…), Саак разглядывал меня, словно дикий зверь кролика. Нет… Пожалуйста… Пусть это будет просто сон… Просто неудачная галлюцинация… Саак улыбается и вскакивает с кресла. Я его восторга не разделяю. Тело невольно вздрагивает. Снова почувствовав онемевшие было ноги, я срываюсь с места и бегом направляюсь к шкафу со сменной одеждой, всеми силами стараясь не смотреть в сторону парня. «Это глюк… Это всего лишь глюк…» — Отец, — хором здороваются Сёстры, почтенно кивая головами. — Сестра Нисаба, Сестра Нидаба, — киваю я в ответ, кое-как сдерживая дрожь в голосе. — Прошу прощения за опоздание. Автобус немного задержался. — Ничего, — говорит одна. — Всё в порядке, — подхватывает вторая. — Мы привели нового гостя. Идти ему явно некуда, поэтому решили взять с собой, — после этих слов образ «дикого зверя» в лице Саака сменился на бродячую собачку, случайно увязавшуюся за двумя волчицами. — Вот как, — руки интуитивно хватают одежду из шкафа, ноги уже готовы бежать так далеко, насколько возможно. — Что ж, тогда я переоденусь в другом месте, чтоб не смущать нашего гостя. Гость хотел было что-то сказать, но я убежал раньше, чем успел что-то расслышать. Соседняя комната — полупустая подсобка, заставленная по углам пыльными коробками и разбитыми банками. Здесь меня не видели ни Сёстры, ни Саак, ни сам Бог. Тяжёлым комом воздух выходит из лёгких. Почему он здесь?.. Почему сейчас?.. Кажется, меня стошнит. Нужно держаться. Спокойно. Глубокий вдох — выдох. Уверен, это просто случайность. Он не мог прийти за мной. «Не мог ведь, правда?..» Нет. Нельзя давать слабину. Скоро придут люди. Нужно взять себя в руки… Холодная ткань касается кожи. Чёрный строгий костюм поверх такой же рубашки придавал немного уверенности. Здесь я не тот, кем буду снаружи. В одеждах священника я несу новое имя и новое знание в свой маленький мир, собранный по кирпичикам в этом доме. Саак уйдёт, а я навсегда останусь здесь. Так было раньше. Так и должно быть. Возвращаясь в общую комнату, я натягиваю на лицо самую добрую свою улыбку. По крайней мере, стараюсь. За столько лет Саак, кажется, совсем не вырос. Это умиляет. — Добрый вечер, — протягиваю я руку новому гостю. — Я глава этого храма. Можете звать меня Отец Энки. Саак Не успел я и слова сказать, как Сёстры всучили мне в руки тряпку и отправили протирать пыль. Сами девушки ушли проветривать комнаты, пока «Отец Энки» подметал пол. Видеть его впервые за долгие двенадцать лет было невероятно успокаивающе. Теперь ясно, откуда шёл тот чудный запах. От Жени всегда пахло чем-то горячим — кофе с молоком, возможно, немного орехов. А ещё от него подозрительно сильно пахло лекарствами. Больничный запах окутывал его с ног до головы. Круги под глазами вальсирующего с метлой Жени казались совсем бездонными. Мрачные одежды касались пыльного пола, но оставались при этом в идеальном состоянии. Складки ткани подобно волнам разливались по воздуху на каждом шагу. Наблюдая сейчас за плавно сменяющими друг друга движениями мужчины, сердце начинало отдавать бешеный марш, доставляя некий дискомфорт в груди. Словно кто-то отбойным молотком пытался пробить изнутри дыру, чтобы тоже посмотреть на то солнце, что сейчас озаряло меня. Женя работал быстро и гладко, совсем не глядя в мою сторону. Стоило подойти ближе, как он, словно на ветру, отлетал в другой край комнаты, даже если только что вымел оттуда весь сор. Факт того, что мы не виделись столько лет, а теперь даже поговорить не можем — довольно расстраивал. Комната была небольшой, а потому находиться в ней слишком долго не выходило. В какой-то момент Женя закончил свою часть работы и поспешил удалиться. Оставшись один на один с покорёженной метлой в руках, я замер, так и не поняв, что делать дальше. С того невинного детского поцелуя прошли годы, а губы всё ещё покалывали в надежде на повтор. Первая любовь, первый поцелуй, первая разлука… Но вот мы снова вместе. И я не хочу расставаться. Нужно остаться здесь. Любыми способами.

***

Постепенно людей становилось всё больше и больше. Мужчины и женщины в основном тридцати-сорока лет собирались в самой большой комнате, заставленной рядами стульев, здоровались и пожимали руки друг другу, улыбаясь и называя странные имена. Здесь не было типичных Вань или Кать. Зато были Гулы, Сины, Меры и ещё десятки разных прозвищ. Со мной тоже здоровались. Улыбчивые взрослые тянули руки, представляясь причудливыми именами и нахваливая некого «Отца Энки». На первый взгляд эти люди казались сплошным сгустком тепла и доброты, но, приглядевшись поближе, можно было заметить усталые лица, что сейчас со всей искренностью улыбались, давая себе возможность отдохнуть. Возможно, эта странная церковь и правда была не таким уж и плохим местом. Вскоре началась сама проповедь. Гости заняли свои места, и в стенах деревянного домика воцарилась тишина. Людей было настолько много, что многим приходилось сидеть на полу, в том числе и мне, но, казалось, никого это больше не волновало. В центре комнаты показался Женя. Со стороны он выглядел как тот самый стереотипный Пастер из какого-нибудь американского фильма. Смотреть на него, разодетого во что-то подобное, было довольно странно. И всё-таки чёрный Жене совершенно не идёт. Думаю, ему пошёл бы… Розовый! Да, определённо розовый. Женя — человек мягкий и цвет у него должен быть такой же. Нежный и согревающий глаз и сердце. Улыбнувшись, мужчина смотрит на толпу, неспешно раскрывая небольшой блокнот, сливающийся с костюмом: — Что ж, почему бы нам с вами не поговорить сегодня о чём-то обыденном? Что-то такое, к чему мы все уже привыкли и воспринимаем как само собой разумеющееся. Давайте вспомним, сколько раз мы с вами лгали себе и друг другу? Думаю, никто не станет отрицать, что каждый человек в этой комнате — лжец. Здесь нет святых, ибо все мы грешны. И все мы есть вруны. Оглядываясь вокруг, я заметил, как довольные взрослые закивали. Обнажая все 32 зуба в пугающих усталых улыбках, они перешёптывались, называя себя «лжецами» и «врунами». «Знаете, я вру своему мужу, что наш ребёнок от него» — улыбается одна женщина другой. «Я убеждаю себя, что совсем не устал, чтобы проработать дольше» — тихо бормочет пухлый парнишка моего возраста. Брат Вер, кажется. До этого он жал мне руку, рассказывая что-то про своего соседа по комнате и работу на заправке. Видимо, здешние сумасшедшие, как и бедный сосед, не могли вытерпеть через-чур болтливого пацана, и старались максимально отгородиться от него, а потому бедняга Вер был вынужден говорить сам с собой. На секунду мне даже стало его жаль. Отец Энки тем временем продолжал что-то рассказывать. Среди десятков умных слов, значения которых я не знал, суть проповеди была ясна, как день: все грешны, в каждом живёт ложь и в этом виноваты мы сами. Одну фразу я запомнил очень хорошо и, наверное, буду помнить ещё очень долго: «Когда мы лжём, то сами навлекаем на себя грех, но не грешить мы уже не можем. К этому быстро привыкаешь». Он обвинял всё живое на планете в грехе, но люди, что его слушали, продолжали улыбаться и изредка кивать. Для них Энки был богом, но от бога его отличало то, что вместо «Вы» он говорил «Мы», приравнивая себя к грешникам. Глядя сейчас на того человека в костюме, что отвечал на вопросы своих гостей, в нём едва ли можно было узнать того Женю, которого я запомнил. Тот ребёнок, что сиял ярче июньского солнца в середине дня, просто не мог стать главой целой общины. Или же мог, просто я этого не застал?..

***

Проповедь длилась около часа, после чего Отец Энки захлопнул блокнот, поклонился и поспешил выйти из комнаты. Не успел я и глазом моргнуть, как в долю секунды зал опустел, оставляя меня в гордом одиночестве. Надо бы тоже вставать. Всё-таки желание обсудить с Женей то, что я только что слышал, было выше желания вернуться домой и больше никогда не вспоминать увиденное. Жаль только подступиться к мужчине в костюме оказалось куда сложнее, чем я думал. Визжащие по поводу и без, взрослые обступили его со всех сторон, рассказывая как прошёл их день, что они ели на обед, и кого как отругал начальник. Несколько раз я, стоя в дверном проёме коридора, ловил на себе напуганные взгляды Жени. Казалось, он намеренно пытался продолжить разговор сразу со всеми гостями, только чтобы не подпускать меня ближе. А ведь когда-то, ещё до Отца Энки, до странных имён и сумасшедших сектантов, тощий подросток с вечным запахом медикаментов крепко сжимал мою руку, радуясь простому пломбиру в стаканчике, купленному на последние деньги. Сейчас это уже не Женя. Это Отец Энки. Тот, кого я больше не знаю. Заговорить с Женей оказалось куда сложнее, чем подобраться к нему. Асафьев всё норовил убраться подальше, всем видом показывая, что разговор со мной его пугает. Диалог не клеится. Нужно что-то придумать. Срочно что-то придумать! Возможно, это последний шанс нам вот так поговорить. Вот только, если гости уже медленно расходились по домам, не забывая оставить пару крупных купюр в ящике для пожертвований, то две гарпии в чёрном не сводили с нас глаз. Сёстры не отходили от своего Отца ни на шаг, словно охраняли от чего-то. На протяжении всей проповеди эти двое стояли позади всех, внимательно рассматривая каждого присутствующего, пожирая взглядом. Нисаба источала само зло. Казалось, не было в доме такого угла, куда не проник бы её гнев. Нидаба же смотрела с жалостью. Скорее даже с презрением. Насколько были отвратительны сами Сёстры, настолько же отвратным было находиться в поле их зрения. Стоило лишь на секунду отвлечься, как Женя, улучив момент, быстро направился в сторону кладовой. Рывок. Чужое запястье оказывается в моей руке. Дрожь, пробежавшая по телу мужчины, эхом отдаётся во мне, от чего на душе становится поганей некуда. Неужели я ему настолько противен? «Что сказать?» «Как остановить?» — Знаешь… А мне жить негде… — идиот. Единственное слово, которым я могу себя описать — идиот. Бесполезный придурок. И это всё, на что я способен? Женя растерян. В глазах мужчины прямым текстом читалось: «Он это серьёзно?» Скорее всего, моё поведение было просто жалким, не заслуживающим уважения. Да будто я сам не в курсе. Но если и была хоть малая доля вероятности, что он останется, что выслушает хоть немного, я был готов показаться настолько жалким, насколько необходимо. Не успел Отец сказать и слова, как на плечи мне легли чьи-то тонкие острые пальцы. Сёстры, учуяв неладное, подоспели на помощь. — Слышали, наш Гость сейчас временно проживает на улице? — ласково улыбается Нисаба, искоса поглядывая на меня из-за плеча. — А если мы возьмём его себе, никто не будет против? — певучим голосом протягивает Нидаба так, словно речь идёт о бездомной собачке. Против, естественно, никто не был. Наоборот, казалось, Женя ликовал внутри. Не успел я оглянуться, как из миловидных монашек Сёстры превратились в старую добрую гопоту. Платья спрятались в шкаф, а длинные ноги девушек облачились в спортивные штаны. Вот уже Отец Энки машет нам рукой и двери «храма» закрываются, оставляя нас в тишине под лучами уходящего солнца. Женя Дома холодно. Возможно, мне так кажется, но холод болезненно начинает кусать за ноги, стоило только снять обувь. Сил нет. Воды. В горле стоит ком и не понятно, то ли от страха, то ли от счастья. Безумно хочется пить. Тело плетётся куда-то вглубь квартиры. Куда именно я и сам не понимаю, но послушно следую по пятам. Пересохшие губы продолжают умолять. Они ждут свою воду. И тело идёт за водой. Одна только душа так и осталась в том полном народа зале. Одна среди тел. Незримая, маленькая душа в окружении плоти. Хочет уйти, но не может, тело давно дома. И только один видит эту душу. Пара карих глаз смотрит в упор, тянет руку… Стакан касается губ, и горло уже не так сильно болит. Драгоценная жидкость льётся через край, окропляя грудь прозрачными каплями. Глубокий вдох. Пить больше не хочется, но ком никуда не исчез. Помню ли я тот карий взгляд? Конечно, помню. Даже если бы захотел, не смог бы забыть. Мальчик в платке и поцелуй двенадцатилетней давности. А сразу после замок на дверях, слёзы мамы и огненные следы на лице и ягодицах. Этот день я уже не забуду, как не забуду мальчика, чьё существование навсегда изменило меня самого. Было бы ложью сказать, что я не рад появлению Саака. Но всё же ждал я его далеко не сейчас. Саак был нужен побитому семнадцатилетнему Жене, в то время как Отец Энки уже давно смирился с жизнью в пустой одинокой квартире. Сегодня же присутствие цыгана лишь напоминало о пережитом ужасе под вечным надзором родителей. Первая слеза скатывается по щеке, оставляя после себя горячий след. Ноги подгибаются, и только кухонная раковина не даёт свалиться совсем. Этой ночью я впервые за многие годы пренебрёг молитвой. Саак Просторная квартира встречала нас кучей мусора и омерзительным запахом. Легче было представить, что здесь и вовсе никто не живёт. Бутылки, одноразовая посуда, ватные диски и прочая дрянь покрывали каждый сантиметр пола. Кое-где можно было заметить выпавшие из шкафа трусы и нестиранную одежду, но, видимо, смущало это только меня. Сёстры, филигранно переступая через обёртки и упаковки, расхаживали по квартире в одном белье, заставляя меня краснеть всё больше и больше. Видела бы это моя да́э, непременно устроила бы скандал… Включить телефон я решился только сейчас. 26 пропущенных от мамы, 14 от папы. Волнуются, наверное. Но стоит ли думать об этом сейчас? Что сделано, то сделано. Сожалеть бессмысленно, да и не о чем. Куда лучше сейчас драить полы в квартире двух полуголых незнакомых мне женщин, чем попрошайничать на вокзале, наблюдая за косыми взглядами прохожих, что так и норовят плюнуть тебе в лицо. Всё это отвратительно и жалко. Дети, не получившие образования, но уже с кольцом на пальце, взрослые, допускающие это, но не способные обеспечить ни себя, ни детей, ни внуков, при этом продолжающие рожать. Жизнь там давно прогнила. И сейчас я рад находиться здесь. Заваленный мусором, но главное не дома. Разгребая горы картона, закончившейся косметики и мятой одежды, единственное, о чём я мог думать — а что теперь? Что делать? Куда идти? И как быть с Женей? Оставить всё так, как есть? Или, может, стоит вмешаться? Голова болезненным толчком заставляет прекратить бессмысленные размышления. Всё-таки, а чем я могу помочь? Я — никто. Больше никто для него. У Жени своя жизнь, в которой для меня места больше нет. В себя меня приводит крик с кухни: — Бросай всё и иди сюда! У нас уже всё готово! — кто именно из Сестёр кричал, я так и не понял. Да и что у них там готово — даже представлять страшно. Готова была гречка. Снова. Ещё утром я заталкивал её себе в рот, будто это и не еда совсем. Отводя взгляд от несчастной тарелки, я замечаю, что кухня была на удивление чистой. Судя по полной пепельнице на подоконнике, времени здесь проводилось больше всего. Кремовые обои, абсолютно не в стиле Сестёр, окно прямо напротив двери, полная посуды раковина и светло-коричневые шкафчики — это, наверное, самая светлая комната во всём доме. Мрачные Нисаба и Нидаба ну никак не подходили этой миловидной обстановке. За ужином я старался помалкивать. Поднимать взгляд не хотелось, так как первое, на что натыкались глаза — кружевной бюстгальтер Нидабы. Посильнее натянув платок, пытаюсь прикрыть раскрасневшиеся уши. — Ты мусульманин? — вдруг без доли стеснения спрашивает Нисаба, сгорбившись над тарелкой. Качаю головой в надежде, что больше вопросов не последует. — Тогда зачем платок? — Не нравится? — Почему же? Нравится. Просто непривычно. Нисаба отходит к холодильнику, достаёт пиво и, кажется, вопросов больше задавать не собирается. Но наступившая вдруг тишина начинает давить. Сдавливает всё сильнее и сильнее, вызывая чувство неловкости. И вот я уже не могу молчать. — Я купил его, — перебирая ложкой кашу, пробубнил я себе поднос, но Сёстры, кажется, услышали. — Платок в смысле… Лет в 14. Просто увидел в магазине и купил, ничего особенного, — поспешно добавляю, чтобы избежать других странных вопросов. — Не было никакой причины или смысла. Просто красивый платок. — И ты до сих пор его носишь? — в голосе Нидабы слышались нотки насмешки, но было это не со зла. Наоборот, Нидаба казалась куда добрее сестры. — Ношу, — Нисаба передаёт мне уже открытое пиво и идёт к своему месту. Ещё одна бутылка достаётся Нидабе. — Я на него все деньги тогда потратил! Потом по шее от мамки получил за то, что вещи бабские таскаю, но выкидывать жалко было. Так и ношу до сих пор. Холодное пиво течёт по горлу. Кто знает, сколько вопросов в тот вечер было задано, да и сколько мы выпили, тоже никто не считал. Сёстры уже не казались такими пугающими, но чувство опасности всё никак не пропадало. Имён своих они так и не раскрыли и мне сказали не представляться. А на вопрос о Жене Нисаба ответила лишь: — Отец Энки хороший человек. Не такой как мы или те, кто к нему приходит. Поэтому он им и помогает. А мы просто наблюдаем. За кем именно они наблюдают, Нисаба не сказала да и уточнять, честно говоря, не хотелось. Девушка быстро переключилась и стала оживлённо рассказывать о самой секте. Нидаба кивала и поддакивала, не мешая сестре. Вечер был громким, наполненным запахом сигаретного дыма и горьким вкусом тёмного пива. И гречка здесь была намного вкуснее, чем дома. Постелили мне в гостиной на уже расчищенном полу, так как дивана не было, а я и не жаловался. У каждой из Сестёр была своя комната, ничем не отличающиеся друг от друга, как и сами девушки. Перед уходом Нисаба повернулась ко мне. Взгляд её снова стал холодным и в какой-то степени хищным. — Присоединяйся, — говорит она тихо, но уверенно, словно уже заранее знает, что я не смогу отказать. — Тебе у нас понравится. Длинноногая фигура скрывается в проходе. Где мне должно понравиться и к кому надо присоединяться, я понял и без объяснений. На принятие решения ушло два дня. 17.08.2019 В деревянном домике перед десятками разодетых взрослых я стою в своём мятом платке и костюме, купленном Сёстрами. Отец Энки стоит рядом. Волнуется. Я тоже на нервах, но выкуренные перед встречей пара сигарет умело скрывают дрожь. — Позвольте представить вам нашего нового гостя, — торжественно объявляет Отец. — Брат Гирра!