Дневники Иуды

17.08.2019 Саак Проповедь закончилась речью о сатанизме. Изначально темой была религия и её влияние на человечество. Конечно, без стандартного «Мы есть грешники!» и «Нет нам прощения!» не обошлось. Но в какой-то момент из зала поднялась рука. — Сестра Ану, — обратив внимание на любопытную женщину, Отец вынужден прервать рассуждения. Глаза всех присутствующих находят владельца руки. — Простите, Отец, — Сестра говорит сдержано и, кажется, немного раздражённо. — Я бы хотела задать вопрос, если позволите, — возражений не последовало, а потому Ану продолжила: — Скажите, Отец, а сатанизм — тоже религия? Понимаете, сын сейчас в таком возрасте, что уследить за ним невозможно… Началось… Беспокойная Сестра тараторила что-то про своего бедного сыночка и про то, как боится, что мальчик пойдёт по кривой дорожке, пока другие гости не попросили её замолчать. В итоге, хоть и без особого удовольствия, женщина всё-таки заткнулась, и глаза вновь обратились к Отцу Энки. Отложив блокнот на ближайшую тумбу, мужчина в чёрном вышел в центр зала. Гробовая тишина, окутавшая сейчас каждого из гостей, постепенно сгущалась и вокруг Отца. Но вот долгое молчание сменяется голосом что, подобно фонарю посреди ночи, разгоняет купол тьмы вокруг себя. — Несомненно, сатанизм — это религия. Он произошёл от христианства и без христианства существовать не может. По сути, сатанисты — это люди, несогласные с толкованиями Библии и церкви. Все же слышали когда-то «Дьявол среди нас»? Так вот в сатанизме эту фразу поняли по-своему. Если дьявол среди нас, то и поклоняться нужно себе. Это своего рода философия. Учение об уважении себя и своих прихотей. Бояться сатанистов не стоит, они такие же люди как вы. Они ходят на такие же встречи и ведут такие же беседы, как мы с вами. Конечно, встречаются и радикалы, что уж тут. Но такие люди есть в любой религии, так что, думаю, радикалов стоит бояться вне зависимости от того, сатанист перед вами или нет. Если рассматривать вопрос в таком ключе, то и христианство, как и любое другое мировоззрение, можно бояться настолько же, насколько боятся сатанистов. Главное помнить, что каждая секта — есть религия, как и каждая религия — есть секта. Эти два понятия неотделимы друг от друга. А на счёт сына можете не беспокоиться. Дайте ребёнку время разобраться в себе и определиться, как для него будет лучше. Каждое слово Отца Энки звучало сладко, обволакивая с ног до головы меня и десятки других слушателей. Только сейчас я, наконец, понял, почему за ним идут люди. Бархатный голос, плавные движения, солнечная улыбка, несмотря на усталость в глазах. Ох, эти глаза… Разбитые, полные отчаяния, словно умоляющие о помощи. Неужели никто большие не видел их? Нет, все смотрят только на губы, что так умело завлекают толпу, но никто не видит настоящей картины. Возможно, я тоже когда-нибудь перестану видеть, если и дальше буду так вслушиваться в гипнотические речи Отца. Но пока я всё ещё вижу в нём Женю, оставаться в стороне не могу, да и не хочу. Покидая главный зал, я всё никак не мог отвести глаз от окружённого Отца Энки. Кажется, сегодня людей даже больше, чем в прошлый раз. Все они, а если не все, то большая часть, столпились вокруг бедного проповедника и что-то спрашивали, говорили, рассказывали, не затыкаясь ни на секунду. Сёстры были недалеко. На мгновение наши взгляды пересеклись. Обе ухмылялись, будто насмехаясь надо мной. Кажется, я когда-то осмелился решить, что Нидаба добрее Нисабы? Нет, нисколько. Пришлось откинуть эту мысль, глядя сейчас на эти наглые скривившиеся тонкие губы, точь в точь повторяющие губы сестры. Находясь на противоположном конце коридора, я был уверен, что слышал, как Нисаба фыркнула. Стоило было отвернуться, как две ухмылки переместились ко мне за спину. Чужие ногти больно впиваются в плечи, толкая ближе к толпе. Врезавшись в несчастного Брата Вера, забыв извиниться, начинаю пробираться к центру. Покрытый потом, Отец Энки нервно посмеивался, изредка оглядываясь по сторонам. Оказавшись, наконец, на одном уровне с поражённым мужчиной, сердце было готово отстукивать марш, желая вырваться из клетки рёбер. Руки сами тянутся к ладоням Отца. Гости, будто не замечая моего присутствия, продолжали что-то беспрерывно рассказывать, пока растерянный проповедник не знал, куда себя деть. Переглядываясь из стороны в сторону, Энки никак не мог определиться, как поступить дальше. Уделить время кучке самовлюблённых стариков или такому же самовлюблённому мне? Вопрос с подвохом. Но при любом раскладе, разорвать его в случае отказа можем мы все. Долго выбирать не пришлось. Сжав мою руку, извинившись несколько раз перед гостями, Отец Энки потащил меня в маленькую комнатушку, заваленную коробками, самую грязную в доме. Упёршись в груду неясных мне ящиков, чуть не повалив всё сооружение, я кое-как смог стать ровно, упёршись лицом в грудь Отца. Разница в росте давала о себе знать, а потому смотреть в глаза мужчины впереди было довольно затруднительно. Женя вздыхает. Пальцы слегка подрагивают. Неужели ему настолько страшно? От осознания собственной бесполезности в жизни дорогого мне человека на душе становится тошно. Кажется, я сегодня скажу что-нибудь лишнее… — Брат Гирра, — начинает Асафьев, стараясь придать голосу уверенности, — скажите… Зачем вам это всё? Зачем вы пришли? Зачем остались? Зачем вы преследуете меня? Последние слова были сказаны с таким отчаянием, что сердце вот-вот было готово разорваться. «Преследую»? Разве желание быть рядом можно приравнять к преследованию? Становится совсем дурно… Значит я теперь сталкер? Или может маньяк? Кто я? Кто я в его глазах? — Знаете, Отец Энки… — лучше бы я не начинал говорить. — Вот, что на прошлой проповеди, что на этой вы рассказывали про какую-то там «свободу». Свобода веры, свобода слова… Но давайте будем честны, — молчи. Молчи. Молчи! — Свобода — привилегия людей, а не Бога. Так почему же вы так яро кричите о ней, будто сами свободны? Кажется, мои слова его всё же задели… — Женя… — уже спокойнее зову я, сжимая чужие потные ладони. Услышав своё имя, мужчина вздрагивает. — Что случилось? Как ты докатился до ЭТОГО? Несколько секунд мы стоим молча. Я уже достаточно надавил на него, остаётся только ждать. — Что случилось? — нервно улыбается Женя. — Тебе это правда интересно? Я вырос - вот, что случилось. Мне уже давно не 17, я больше не бегаю за тобой, как девчонка. Моё место здесь, а твоё… Не знаю… Где-нибудь, но точно не рядом со мной. — Женя… — Ты же когда-то гадать умел? — перебивает Отец. — Так вот посмотри по картам, что же со мной случилось. А что случилось с тобой — меня не волнует. Высвободив руки, Женя выходит из комнаты, хлопнув дверью так, что та, ударившись о косяк, раскрылась обратно, оставив небольшую щёлку из которой на меня уже смотрели Сестра Нисаба и Сестра Нидаба. В пустом доме, где из людей остались только мы четверо, скрипучая дверь подсобки своей тягучей песней напоминала о том времени, когда ещё не скрипела.

***

Запах вишнёвых сигарет Сестёр окутал всю кухню. Курили в основном здесь, в других комнатах не было ни пепельницы, ни характерного запаха. С момента возвращения из храма никто не сказал и слова. Даже ужин прошёл в тишине. Девушки сидели у окна, выкуривая уже по второй сигарете. Я дымил за столом, стараясь не издавать лишних звуков и не просыпать пепел мимо чашки, служившей мне пепельницей. Первой нарушить тишину вызвалась Нисаба. — Так… — дым грациозным потоком выплывает из тёплой комнаты в вечернюю прохладу улицы за окном. — Откуда ты знаешь Отца Энки? 29.11.2005 Женя тихий. Всегда один, ни с кем не общается. Если к нему кто и подходит, то надолго не задерживается, так как говорить с кем-то Женя не хочет. Стесняется что ли? Или боится? Я несколько раз пробовал завести разговор: то ручку попрошу, то с сочинением помочь, а всё без толку. Даёт то, что просят, и даже в глаза не смотрит. Странный он… На переменах Асафьев тоже один. Фамилию его я от учителей узнал. Подслушал, пока они ругались. Видимо, парень даже на уроках сидел молча. Вроде на 2 года старше, а ведёт себя как ребёнок. В школе, конечно, страшно, но показывать кому-то свой страх ещё опаснее. От этого только страшнее.

***

Спустя 2 недели отсутствия Женя объявился измазанный зелёнкой. Не отмывшиеся пятнышки, следы ветрянки, будто чудные веснушки, рассыпались по всему телу. Не улыбнуться при такой картине было просто невозможно. Но, видимо, милым это считал только я. Дорога из столовой до класса занимала пару минут. До звонка осталось совсем немного, если опоздаю — Милена Геннадиевна будет опять ругаться. — Снимай рубашку! — громкий смех десятиклассников не привлекает никого, кроме меня. Остальная часть коридора слишком занята своими проблемами, чтобы обратить внимание на мальчика с зелёнкой на лице. — Снимай! Снимай её! — что такого весёлого в раздетом мальчике? На животе у него всё та же зелёнка. Зачем стягивать ещё и рубашку, если эти же пятна можно рассмотреть и на носу? «Ему, наверное, холодно…» Всегда грустный Женя сейчас выглядел ещё хуже, ещё обиженнее, словно вот-вот расплачется. При виде лица беззащитного девятиклассника, стыдливо прикрывающего обнажённую грудь, что-то больно давило на сердце. «Разве можно так с человеком?..» Ноги сами рванули в сторону смеющихся ребят. Столкнувшись случайно с каким-то зевакой, чуть не упав при этом носом в пол, я всё-таки добираюсь до пострадавшего, прикрывая его собой. Раскинув руки, я был похож больше на морскую звезду, нежели на защитника. Тощую, не по возрасту низкую, уродливую морскую звезду. Увидев такую картину, даже просто проходившие мимо дети не могли сдержать смех. Если бы не прозвеневший звонок, уверен, прилетело бы мне не хило. Малолетка в разборках старшеклассников — всё равно, что живая мишень. Слишком лёгкая добыча. — Не, ну вы видели?! — кричал кто-то из смотревших, направляясь в класс. — Блохастый решил за Шрека заступиться! Смех постепенно стихал. Обернувшись, наконец, единственное, что открылось взору — щуплый парнишка, усиленно пытающийся спрятать вымазанный зелёнкой живот, раскрасневшийся до самых ушей, и чуть ли не плачущий. Быстро перебирая пуговицы рубашки дрожащими руками, Асафьев старался как можно быстрее убраться, возможно, чтобы не опоздать на урок, возможно, чтобы не говорить со мной, кто знает. Я же мог только улыбнуться и протянуть руку. — Меня Саак зовут! Или Блохастый. Так тоже зовут. А ты Женя? Я от одноклассников твоих слышал. Ну, для них ты теперь Шрек, так что… Добро пожаловать в мой клуб! Теперь нас двое! Круто же? Похоже, сам Женя мой настрой не оценил. Свидетельством тому была скатившаяся по обречённому лицу парня слеза. — Э-э-эй! Ты чего?! — у нас в посёлке часто плакали дети, но плачущего подростка я видел впервые. За такое обычно и ремня получить можно. А если и Женю ударят?.. Он же ещё больше расплачется, да и больно будет… — Ну-ну, тише… — успокаиваю я, вытирая чужие слёзы рукавом своей грязноватой в некоторых местах рубашки. — Всё нормально будет. Ты главное не плачь, ладно? А то потом бить начнут, а не только смеяться. Второй звонок оповещает о начале урока. Надо бы скорее бежать в класс, но и нового друга бросать не хочется. Так и будет реветь тут один… — Слушай, — говорю, хватая бедного Женю за плечи, — у тебя сегодня сколько уроков? — С-семь… — растерянно отвечает парень, шмыгая носом. — Тогда я тебя подожду! Вдвоём не так страшно, правильно? — Биха́ри! А ну бегом в класс! — грозная женщина в красном платье и удивительно неудобных на вид туфлях стояла у двери кабинета, недовольно постукивая пальцем по толстому учебнику математики. — Ну, Милена Геннадиевна! Бихари́! А не Биха́ри! — Бегом! — переубеждать её в чём-то было бесполезно, а, значит, до самого выпуска я так и просижу с неправильной фамилией. Обернувшись к Жене, ещё раз посмотрев в глаза вздрогнувшего девятиклассника, я нагнулся ближе к его лицу, чтобы точно услышал. — После седьмого урока у раздевалки! Улыбнувшись напоследок, бегу к уже заждавшейся учительнице математики и, получив подзатыльник, залетаю в класс. Женя придёт. Залившийся краской, поправляющий мятую рубашку, он выглядит очень красиво. Да, «красиво» это определённо его слово. Надеюсь, нам всё-таки удастся подружиться. 19.08.2019 Женя Ни разу за всю проповедь он не отвёл от меня глаз. Саак вёл себя странно. Он не пожимал мне руку при встрече, как было до этого, не задавал вопросов и не пытался начать разговор. Но куда бы я ни шёл, в каком уголке дома ни оказался, везде чувствовал его пронзающий взгляд. К концу дня, попрощавшись с гостями, я, наконец, мог вздохнуть спокойно. Точнее, так я подумал. Ощущение чужих глаз на себе никуда не исчезло. В тишине одинокого дома кто-то продолжал смотреть. Стук в дверь. Кто-то всё-таки остался. Возможно, я просто параноик. Это мог быть кто-то из гостей, кто просто не успел что-то спросить перед уходом. Это мог быть кто угодно. «Молю, кто угодно…» — Можно? — Саак как всегда нагло врывается в моё пространство. Что в детстве, что сейчас, он не исправим. — Входи. Скрипучий пол прогибается под весом вошедшего, хотя с одного взгляда понятно, что килограмм в нём не так уж и много. Саак тощ, а строгий костюм на худом теле в сочетании с платком смотрится странно. При виде низкорослого цыгана, так и не ставшего выше, как обещал когда-то, губы растягиваются в непроизвольной улыбке. Сейчас различия между тем ребёнком, что я запомнил, и парнем впереди становились намного заметней. Короткий ёжик волос стал знатно длиннее, веснушки на носу теперь практически не видны на смуглой коже, а коричневый платок давно потускнел. Переминаясь с ноги на ногу, Саак потирает лоб, пряча другую руку за спиной. — Ты… — парень смущённо поднимает глаза. — Ты не побреешь меня? Из-за спины показывается новенькая машинка для стрижки волос. Странная просьба сопровождается тишиной. Да мне и сказать нечего. Саак, в свою очередь, готов провалиться сквозь землю от стыда. Казалось, краснее уже некуда, но он умудрялся становиться всё ярче и ярче. Подхожу. Беру тяжёлую машинку. Пока я выбираю насадку, Саак усаживается на кресле, попутно снимая пиджак и рубашку. Наконец, гудящая машинка касается волос, оставляя за собой криво состриженную дорожку. Весь процесс сопровождался молчанием, и это молчание было для нас самым интимным разговором, какой только можно представить. Каждый думал о своём. Каждый мысленно просил прощения. Изредка смахивая с голых плеч цыгана упавшие пряди, касаясь горячей кожи, я вспоминал детство. На этот раз это был не кричащий отец, не плачущая мать и не противный запах сигарет брата. Это была курага. Первый подарок Саака на мой день рождения. Был и сломанный велосипед, который мы пытались починить, но только сильнее доломали. Или мандарины, купленные братом и съеденные на пустыре за домом. Те пару лет нашего знакомства были самым счастливым временем в моей жизни. Жаль это счастье длилось недолго. Но сейчас мы здесь. Молчим, обдумывая происходящее. Машинка перестаёт гудеть, а на месте отросшей шевелюры остаётся старый добрый ёжик каштановых волос. Саак смотрится в экран телефона, оценивает мою работу. Стрижка получилась до смешного уродливой, кое-где так и остались непослушно торчащие волосы, до которых не смогла добраться машинка. Но парня это видимо не волновало. С довольным видом он любовался отражением в тёмном экране, будто видел не просто плохо сделанную стрижку, а произведение искусства. Сложно было представить то, что находилось сейчас перед его глазами, но, сказать по правде, мне было действительно приятно, что ему нравится. Я был счастлив увидеть его кривую улыбку вновь. — Знаешь, — вдруг начинает Саак, продолжая рассматривать себя в телефоне, не решаясь повернуться ко мне, — а мне… Негде жить. Опять… Только сейчас ко мне, наконец, приходит осознание, что Сёстры давно скрылись вместе с гостями и в домике остались только мы двое. — Девочки сказали, что к ним родственники приезжают! — быстро добавляет цыган, заметив моё удивление. — Не знаю, на сколько это затянется, но идти мне больше некуда. А домой… Судя по выражению лица, что я сейчас наблюдал, домой Саак возвращаться не хочет. Впрочем, не мне его судить, не мне спрашивать причину. Мы с ним сейчас тонем в одной лодке. — Тогда… — я смотрю в пол, боюсь поднять глаза и увидеть реакцию. — Может, хочешь остаться у меня? Саак улыбается, смущённо потирая затылок. Не так уж и страшно, оказалось, всё-таки взглянуть на него. — Я был бы рад.