после

— ты сам всё разрушил. каждый день пик вставал, смотрел в зеркало на рычащего воина, и отражение хохотало над ним, желая расколоться. предводитель, диктатор, тиран, что-то такое сидело внутри, заставляя изо дня в день вспоминать, что это он всё испортил. — ваша лошадь, господин. пику, ей богу, тошно было в особняке, и, сворачивая в нескончаемую рощу, он ехал по лесным дорогам, предназначенным для карет. теперь ему не до роскоши, не сойти бы с ума. поляна, заваленная опавшими листьями, — одно из немногих мест, которых война не коснулась: все эти годы здесь скворцы выводили птенцов, те вырастали, а потом улетали. так же, как пик. он вырос из несговорчивого юноши в затворника и тирана, в ценителя дорогих лошадей и хорошей прислуги, в любителя позолоты и обширных территорий. далеко не в любителя людей. еще до войны друзья-товарищи встали ему поперёк горла, они мешали, как он считал, реализоваться в полной мере. если «реализоваться» значило «получить всю мирскую власть», то, да, действительно мешали. — мы не согласны. у пика глаза наливались кровью каждый раз, когда кто-нибудь особенно умный из карточных ребят и девчонок начинал раздавать советы. будут еще учить его, как правильно дела государственные вести да экономику развивать. будто сами что-то в этом понимают. действительно… совсем же не компетентные! их государства только место занимают и ресурсы тратят! как только он сразу этого не понял? и с этими мыслями пик возвращался к себе. в библиотеку, где годами собирал самые разные знания, преимущественно, конечно, применимые на практике: бальзамирование трупов, создание скульптур, изготовление снарядов, — всё как подобает. чтобы достать художественную литературу, нужно было вскарабкаться под самый потолок и еще покопаться. под высокими сводами библиотеки пик сам себе казался маленьким: чем больше он знает, тем больше он знает, что ничего не знает. информационная копилка вселенной, даже карточной, искусственной, недовселенной, слишком велика, чтобы он мог её объять, а уж тем более усвоить. удел человека — быт, сопряжённый иногда, справедливости ради, с высокими материями. каждую зиму в империи валили такие снегопады, что по утру окна библиотеки наполовину закрывала белая пелена, и дворники, часа за три до открытия, прыгали с лопатами во дворе. расчищали дорожки, сбрасывали снег с покатых крыш и складывали его в горки. сад тоже заваливало. величественный сад с дубами-исполинами, символизирующими могущество и силу. и маленькая осина, которая прибеднялась где-то в углу на отшибе, чёрт знает, как её сюда занесло, но она росла и крепла, перевешивая ветви через кованый забор, в конце концов стала взрослым деревом, и при желании на ней можно было затянуть петлю. осознать вину, раскаявшись, понять, что ничего уже не исправить. особняк, отделанный с особым вкусом, с годами покрывался мхом, зарастал пышным плющом, словно старался слиться с местностью, чтобы стать совсем незаметным и превратиться в скалу. здесь, под каменными сводами подвального коридора, король пик похоронил своё сердце, битое-перебитое, закопал и залил яму бетоном. закрыл на замок драгоценный ларчик. сам себя запер, надеясь, что никто не потревожит векового сна великого война, что никому не будет дела до тела, замершего изваяния. стать деревом, вечным памятником собственному величию, огромным пожелтевшим дубом на отшибе, на покосившемся берегу реки, заполненной торфом и мелкой рыбой, которая как нечего делать ловится на консервированную кукурузу. иногда пик приходил сюда под видом местного, одетого в странную шляпу с широкими полями, и часами сидел на берегу, перекрикиваясь с рыбаками, которые время от времени лениво гребли вниз по течению, с ведрами в лодках, в кропотливых поисках рыбы. пик сидел на деревянном мосточке, цепляя занозы в грубые пальцы, и ни один человек за всё это время не подплыл, чтобы поговорить. пику, в целом, было не до этого… лошадь почему-то остановилась, зарывшись копытами в осенний ковёр. всклокоченный туман ползал, словно сбитый войлок, по мокрой траве, взбираясь на деревья и вползая под кору. лес был мрачный и густой, потонувший в жухлых листьях, пах сладостно и остро, именно так, как любит король пик. умудрённый годами, давно перешагнувший юношеский максимализм, он находил нечто большее в побуревших ветвях, которые еще месяц назад были сочными и зелеными, а теперь зачерствели. совсем как великий правитель. ему давно опротивело солнце, нежный ветер и трели соловья, им не было в сердце ни места, ни уж тем более пьедестала. война всё выжгла. и был бы весомый повод… сейчас король пик ясно видел, что тогда это была просто несусветная глупость, продиктованная страхом остаться у разбитого корыта, чтобы потом долго и мучительно умирать. началось ведь с мелочи: данте удалил из системы «энергия-генератор-правитель» физический носитель. а потом пошло-поехало. оказалось, что карточный мир ограничен куполом, у ромео разрядился генератор, хелен впала в кому, а когда все поняли, что энергию можно перекачивать из одного сосуда в другой, пик обезумел. «всех, кто не отдаст генератор добровольно, сровняют с землёй», — так гласили слова мрачного пророка. кто-то сдался сразу, кто-то помялся до первой раскуроченной башки, а кто-то решил стоять до последнего. из них не пожалели никого. пиковой империи не коснулась ни одна бомба. в первую очередь потому, что бомбила сама пиковая империя. предупреждая все атаки врага, она не допустила ни одного авианалета, уничтожая противника еще до того, как он успеет сориентироваться. великолепно подготовленная армия не жалела ни ресурсов, ни злобы, бомбили даже больницы и церкви. пик запугивал, раз за разом находя одобрение в блеске шлемов своих преданных, таких же на голову двинутых солдат, гордо заявляющих, что их дело большое-почетное. и пока куроградские военные склады взрывались и полыхали, пока веронки прятались по подвалам, качая голодных детей, пока военные варуленда задыхались от слезоточивого газа, империя расцветала во всей своей красе, одетая в шёлк и бархат, блистала изысканными нарядами дам и великолепными балами. пик столько денег вбухал на красивую жизнь, что теперь и подсчитать сложно. народ должен думать, что всё в порядке, и ни в чем себе не отказывать. в пышной зале всю ночь играл скрипичный оркестр, а чуть дальше, на границе, тьма ссыхалась тупым и тяжелым комком, поедая солдат. смеялась в канаве колёсами в небо. пик бывал и там, и там, но нигде не находил себе места: что разрывы мин, что нежные дамские смешки, всё претило ему. кажется, удобно и приятно было только в могиле, где не нужно бояться и трястись за собственное благополучие, где можно сложить лапки и остаться навсегда. а война продолжится без него. она и продолжалась без него, пока он запивал таблетки алкоголем, в пьяном угаре кричал на картины и бился о стены, истерзанный, изодранный собственными мыслями, он засыпал на шкуре медведя, распростёртой посреди кабинета. а наутро просыпался, мрачный и хромой, выползал на балкон, окидывая мутным взглядом окрестности. — бам… бам… спали к чертям этот прекрасный сад, выкорчевай деревья, убей меня, убей, мой нежный ангел, я не достоин жизни. хелен не капитулировала даже тогда, когда те, кто всю жизнь пёр против империи, были готовы сложить полномочия. генератор она не отдавала и каждый раз умудрялась улизнуть у пика прямо из-под носа. он проклинал себя за то, что не приказал скрутить её во время первых переговоров, когда она пыталась его образумить, а он просто молчал, понимая, что довоенную жизнь уже не вернуть. именно хелен он преследовал ожесточеннее всего. именно хелен лечила раненых, не обращая внимания на принадлежность к определённому народу. именно от хелен одним туманным утром весь карточный мир узнал, что энергия генератора восполняема. и война остановилась. схлопнулась, свернулась, скукожилась, как пластиковая бутылка в костре. то утро впервые было мирным, пахло зелёными листьями и солнцем. пик сбежал диким зверем в лес, оставив своих в казарме, и долго плутал в поисках реки, заторможенный, почти мёртвый, безумец, осознавший всю бесполезность стараний. тогда, на песчаном обрыве, кукушка напророчила королю пик вечную жизнь, а он пришёл, чтобы сброситься в реку. какова, однако, ирония злодейки-судьбы. спустя два дня он вернулся в особняк и заперся в кабинете, отказываясь общаться даже со слугами. поговаривали, что он отрезал себе язык, но, если честно, у него просто не было сил сказать ни слова. и великий император замер. в ожидании вечной зимы, стылых рук, крепких морозов и завывающей вьюги, ритмичного тиканья часов в стенах мрачного особняка. война окончена, и, казалось бы, счастью быть! но только не у короля пик. ему показалось, что тягот на сердце стало только больше. и больше вины. и больше стыда. теперь он снова сидел за круглым столом, в окружении бывших врагов. седого куромаку, у которого теперь без остановки тряслись руки, и которого рвало от любого упоминания войны (поэтому перед съездами он старался не есть). исхудавшей и бледной клео, которой удалось переждать этот ад в куске льда, после того, как пик оставил её нагую в пустоте. маленького габриэля, который после уничтожения эльфийского леса тронулся умом и почти перестал моргать. пик приходит на собрания, как на казнь, готовый к расстрелу, к обвинениям, к ядам. но все смотрят на него тоскливо, опуская глаза и царапая стол, заставляя внутренний голос молчать. карточные человечки перестали задавать вопросы. это ни к чему. они знают: король пик не извинится. не потому, что считает себя невиновным, а просто потому, что он — король пик.