после

ромео любил женщин. ромео любил мужчин. ромео любил людей. наблюдать за тем, как они живут, что едят на обед в ресторане на придворцовой площади, каким хобби посвящают свободное время. люди, его люди, имели вес, в отличие от людей пика, от людей маку. эти упрямцы вперились каждый в своё, один двинулся на войне, а второй — на науке, и прут неизвестно куда. ромео не такой, потому что всем должен. он открыл сотни магазинов, парков, родильных домов, спортзалов, салонов красоты и бизнес-центров, чтобы каждый человек мог почувствовать себя счастливым и реализованным. чтобы каждый нашёлся себе место в этом непростом мире, хотя ромео каждую секунду старался сделать его как можно более простым. однажды пик сказал ему, скалясь золотым зубом: — не усложняй. кто же знал, что в конце концов сам пик усложнит ситуацию настолько, что карточные человечки даже не будут знать, куда приткнуться, чтобы не получить по башке гранатой? пик всегда смотрел на верону свысока, как на детский сад, где резвятся глупые дети, кидаясь друг в друга песком, симулируют любовь и браки, играют в жизнь. но ромео знал, что всё это настоящее. верона была миром многослойным, как торт с коржами, так много мелочей цеплялись друг за друга, влеклись, плели цветную паутинку, у которой нет ни начала, ни конца. ромео чувствовал себя частью этого мира, вплетённым в бытие как таковое, потому что не мог существовать иначе и быть кем-то еще, кроме части материального мира. и поскольку ромео — часть, то он же — винт, он же — обязанный, он же — ниспосланный кем-то бо́льшим. — мы должны сделать из этого места рай, в который все захотят вернуться. яблоневые сады, которые пахнут так сладко и нежно, что хочется упасть и заснуть на сотни лет, оставаясь молодым. чтобы тело не истлевало, чтобы сверху вниз бежала кровь, и старость не дотягивалась костлявыми лапками до горячего сердца. сюда не должна добраться война, или голод, или чума. это рай, в который грешникам не войти, потому что где-то здесь она, его личная беатриче! одна из… сотни? в его гареме так много женщин, что он начал путать их имена и в конце концов стал говорить: «любимая, милая, сладкая». благо, он еще мог отличить их внешне, много женщин, самых разных! серьёзных, колющих глазами, словно пиками, великолепно фехтующих. или нежных, сладких, как мед, дающих безусловную любовь, они гладят по волосам, готовят салаты и носят красивое бельё. и многих, многих других. и каждая женщина была цветком, за которым нужно трепетно ухаживать, чтобы он зацвел. вырасти? да запросто! а вот одарить мир своей красотой — уже сложнее. ромео прилагал усилия и в какой-то момент так сильно ослабел, что провёл в своих покоях более двадцати часов, не выходя на солнце. он так много отдал этим прекрасным женщинам, что теперь чувствовал себя пустым, как полая банка, от которой во все стороны расходится тупой гул… а дети? как много детей от обычного народа он вырастил, и ни одного — собственного. к ромео приходили за советом: чем кормить, как одеть, что почитать. было такое чувство, будто он — какая-то нянечка, а сами мамы и папы вчера родились. он чувствовал, как усталость кусала его за щиколотки, ноги подкашивались, и ромео обрушивался на собственную постель. он больше не хотел секса, не хотел еды, не хотел красоты. всё, чего он желал — чтобы его оставили в покое. иногда он ловил себя на мысли, что мечтает вернуться в пустоту, где их когда-то заперли, тогда он снова никому не будет должен. он спал, иногда плакал, иногда улыбался, погруженный глубоко в себя. никто не смеет тревожить короля, пока он сам того не пожелает, пока он сам не выползет из мрака покоев. ромео видел сны: розовые мостовые, по которым катятся ажурные белые кареты, камни, по которым стучат копыта лошадей, чьи гривы заплетены в бесчисленные косы. и женщины в многослойных платьях выпархивают из карет, им подают руку чисто выбритые мужчины в отглаженных пиджаках. потом они бегут в парк, чтобы покормить уток, в концертный зал, чтобы послушать фортепиано, в ресторан, чтобы поесть лобстеров из моря эфириума. все улыбаются, все рады. этот мир для них, чтобы они цвели и были счастливы, а ромео своё дело сделал, здесь он больше не нужен, теперь он мёртвый, запертый в пределах собственной кровати, укрытый одеялом, как могильной плитой. слуги говорили, что ему надо взять себя в руки, а врачи руками разводили. а тем временем ромео почти перестал следить за собой, заработал тремор и мог не есть по двое суток. ему нравилось спать, потому что во сне он никому не был должен. женщины стучали в покои, а ромео молчал, притворялся мертвым или взаправду им был. — уходите, поищите кого-нибудь еще! я не могу удовлетворять вас вечно! — любимый король, нам ничего от вас не нужно, мы просто переживаем… — я не могу вас пустить. просто позаботьтесь о том, чтобы в замке все были сыты и довольны. вероны стало очень много, она захватила ромео целиком, и если раньше она была его развлечением, то теперь он — игрушка для неё. она пользовалась им беспощадно, брала и энергию, и деньги, и силы, а взамен просто не превращалась в руины. спасибо и на этом. теперь он чувствовал, как верона отдаляется от него, и чем дальше она уходила, тем явственнее ромео ощущал вину. никто, кроме него, не может взять управление в свои руки и сделать хоть что-нибудь! никто ему не поможет, потому что никто ему не должен. верона осыпалась, как отцветающая яблоня, теряла цвета и запахи, без ромео она чахла, а он мог только выползти на балкон в одном халате и посмотреть вниз. в пруду друг за другом плавали утки, плескаясь и ныряя, они копошились в прибрежной траве, выискивая семечки и коренья. ромео даже в этом видел больше смысла, чем в собственном существовании. да, хелен зарядила ему генератор, но что с того? он не знал, что теперь делать с этой силой, и от этого становилось вдвойне обиднее. он давно ничего не знал о хелен, но, судя по слухам, она была в коме и находилась в куроградской больнице при самом куромаку. но у короля червей не было сил даже выйти на улицу, не говоря уже о том, чтобы навестить хелен. а когда война пришла и заставила его женщин плакать, ромео совсем растерялся. стоит ли он того потенциала, которое имеет его государство? стоит ли он вообще карточного мира? возможно, ему нужно было закончить всё это раньше. пик смеялся над ним, когда все они только начинали работать вместе, но тогда ромео не принимал это всерьёз. — ты похож на оригами. мне ничего не стоит разорвать тебя в клочья. а теперь он и правда рвал его на части: сахарные коттеджи плавились и разлетались, от домов моды оставались одни каркасы и торчащие арматурины, никаких лобстеров в ресторанах больше не подвали, потому что не было ресторанов. пик стирал город, как собственный неудавшийся рисунок. как хороши, как свежи были танки! они въезжали на площади и крушили всё, что попадалось им на пути, превращали здания в конструктор для очень больших людей. уничтожали всё, во что ромео вкладывал так много любви. и теперь, даже если бы пик извинился, ему бы никогда не было прощения. за все те жизни, которые он сгубил, не моргнув и глазом, будь у ромео возможность, он бы отвесил пику смачную пощёчину. а девушки из гарема тем временем паниковали, цепляясь розовыми ноготками за пиджак своего дорогого короля: — что нам делать, что нам теперь делать?! посмотрите, что он творит! он же нас раздавит! он убьёт нас? только не говорите, что он убьет нас?! вы же не позволите?! пик уничтожил верону сразу, просто потому, что она раздражала его своей пестростью и жизнелюбием. сначала она из розовой превратилась в красную, а потом, когда кровь запеклась, — в бордовую. ромео не мог смотреть на это без рвотного позыва, и вскоре все его лучшие костюмы были испорчены. он пожалел, что не завёл ребёнка, когда такими возможностями была усыпана вся кровать. раньше он был слишком легкомысленным и безответственным, обманывался мыслью о том, что время еще есть. теперь спокойная жизнь стала пережитком прошлого, война ребёнка не потерпит. и если ромео умрёт, то не оставит ничего после себя. он был, и его не станет, он пройдет, как веронийская красота. теперь она извратилась. деревья, вывороченные с корнем, валялись на мостовых и преграждали дорогу бронированным автомобилям, которые собирали тех, кто остался жив, женщины выбегали из подвалов с детьми на руках и на ходу запрыгивали в кузов. кареты разломали и пустили на обогрев, все барахло повытаскивали из домов и стащили в один из самых отдаленных замков. в этот же вечер центральный замок захватили пиковые солдаты. верона и так не блистала большим населением, а теперь нарисовалась совсем какая-то глупость — все жители уместились в одном замке. возможно, немного в тесноте, но места хватило всем, ромео не знал, радоваться ему или расстраиваться. всё, что он мог делать, так это сидеть перед камином в полном одиночестве в одной из самых отдаленных комнат и ворошить дрова ножкой дорогого королевского стула. думать, что ему делать, как сохранить жизни оставшихся подданных и сберечь остатки сил в генераторе. совсем скоро он станет бесполезной стекляшкой, которую можно будет отдать ребятишкам. кажется, всё повторилось. ромео снова все бросили, он боялся просить помощи, наверняка, всем было самим до себя. как хороша, как свежа будет смерть в собственном замке. возможно, не так плохо умереть, тогда он снова никому не будет должен. он закрыл лицо руками и уже хотел заплакать, как на лестнице послышалась какая-то музыка, но её нельзя было различить из-за грохота, который издавали те, кто поднимался. в комнату к ромео вбежал с десяток девушек из его гарема. — вам звонят, смотрите! ромео взял телефон, и он действительно звонил, наполняя комнату мелодией колокольчиков и плачем скрипки. король, не понимая, что делает, опустил глаза. на экране светилась цифра «6». возможно, совсем скоро розы снова станут хороши и свежи. навсегда засыпав танки.