Putting out fire... With gasoline!

See these tears, so blue An ageless heart that can never mend

      Я определённо точно сошёл с ума. Иного объяснения быть не может. И тянуть более нет никакого смысла.       День премьеры. Судный день.       Я по-хозяйски приглашаю тебя пройти в твой же кабинет.       Сажусь за стол, складываю руки на груди, смотрю на тебя и многозначительно молчу. И наверное впервые это не элемент психологического давления. Я просто не хочу (или уже не могу?) заставить себя разрушить этот хрупкий момент мнимого равновесия. Тебе всё больше не по себе. Может быть ты облегчишь мне задачу и заговоришь первой? Но лучше бы ты сидела вот так напротив меня в своём восхитительном красном платье и молчала вечно. Если бы только время могло остановиться.       Возьми себя в руки, Ганс.       Натягиваю свою самую саркастичную улыбку.       — Что ж, как будто бы всё в порядке, мадмуазель Мимьë. Знаю, что заранее так делать не принято, но, думаю, я могу вас поздравить. Всё устроено просто безупречно. Весь свет нацистской Германии сегодня собрался в вашем кинотеатре. И не только Германии. Я видел несколько гостей из Италии и, мне кажется, даже из Англии и Америки! Поистине событие международного масштаба! Дело осталось за малым, а именно за самим показом, но за него, я уверен, можно не волноваться, когда у проектора стоит такой профессионал. Конечно грех прятать такую очаровательную девушку там, где её никто не увидит. Если бы я мог выбирать, я определённо с большим удовольствием весь киносеанс любовался вживую вами, чем рядовым Цоллером на экране.       Сиюминутное облегчение на твоём лице от того, что я не уличил тебя во лжи, вновь сменяется напряжением. Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы наивно полагать, что какие-то мои слова могут быть сказаны просто так. Даже комплименты таят под собой угрозы. У розы, какой бы прекрасной она ни была, всегда есть шипы. Что ж, разочаровывать девушку, особенно если она чего-то от меня ожидает, не в моих правилах. И должен же я ответить на твои прошлые неумелые попытки флиртовать. Оттенить горький привкус неискренности сладостью расплаты.       — Но я мог бы совместить приятное с полезным и поассистировать сегодня киномеханику, если, конечно, я не помешаю никаким вашим планам... — Неужели в твоих глазах блестят слезы? Или это лишь отсвет настольной лампы и игра моего воображения. Какая гамма эмоций проносится на дне твоих зрачков. На мгновение удивление, а затем резко новая вспышка страха, почти отчаяние, обречённость, что сменяется подозрением, и в то же время на периферии определяется с трудом подавляемое отвращение... А на заднем фоне как будто надежда, да, вернее всего надежда, всегда она, как бы ни было глупо, но наверное такова неизменная человеческая природа. И всё же верх над всем берёт сомнение. Сомнение в каждой проносящейся в голове мысли, в каждой возникающей эмоции. Не доверять ушам своим, глазам своим и уж тем более глупому, более не скрытому холодной броней отчужденности, бешено колотящемуся сердцу. И если не холодному разуму, то лишь только одному трудно поддающемуся описанию импульсу, что одни именуют интуицией, а другие прозрением. И главенствует над всем этим безумное желание, нет, уже не мести, но жизни.       И обычно мой любимый момент, когда жертва идёт прямо в западню, ещё не осознавая, но всем своим существом ощущая незримую опасность, в этот раз почему-то отдаётся тупой болью где-то между лёгких, позади грудины.       Понимаешь ли ты, что на кону. Что зависит от твоего ответа.