Под снегом

      Наверное, на земле падает снег. Такой тяжёлый. Который прибивает к земле шум и любые звуки. Который пахнет влагой и холодом. Который, если сжать его в кулаке, сначала обжигает холодом, а потом ладонь стаговится горячей даже в мороз. Искрится в свете проплывающих где-то далеко-далеко внизу фонарей. Оранжевые, сумеречные города. Тим глядит в стекло. Но вряд-ли что-то можно хорошо увидеть. Только почувствовать. Собственные затёкшие ягодицы. — Мы сейчас где?       Барон пожимает плечами. Этот вопрос он слышал уже раза три точно. И ответить не может. Не следит за движениями земли где-то глубоко внизу.       Вроде как, это хорошо. Что Тим стал интересоваться. Потому что в последнюю пару дней перед отъездом, по большей части, сидел на втором этаже квартиры, спрятавшись в каком-то уголке. В этом у него талант.       В пальцах оказывается тоненький блокнот. С чёрной ручкой, которая течёт и мажется под подушечками, оставляя тёмные, неровные, неприятные следы. Пустые белые листы. Покрытые, как вязью, буквами, которые больше похожи на причудливый орнамент. Почерк оставляет желать лучшего. Как и всегда. Написано что-то странное. Приходится вчитаться. Если бросить камень, туда где цветёт, Можно увидеть, как он зеленеет.       Нарисована детская, пятилепестковая ромашка, как из мультика. Тим не оборачивается. Не видит, как в его частичках души переползают несколько острые пальцы. Невинность. Чистая невинность рядом с тарелочкой конфет. Нет, не для Лео. Для него. — Чего тебе неймётся? — Маркус на постели лежит на боку, подложив под себя одну руку. Улыбается. Смотрит. Рядом, вытянувшись, выпустив клыки и коготки, спит Танатос. Руки на него нападают. Кот сразу готов заворчать. Обезоруженный почёсываниями животика.       Тим пожимает плечами. — Не знаешь, скоро мы приедем?       Начинается. И так каждый раз. Сам Тим знает, что с таким вопросом может достать кого угодно. Если есть свободные близкие уши. — Не знаю. — А где мы? — Не знаю. — А который час? — Не знаю.       Тим понимает, что готов уже рассмеяться, только… Только рот остаётся почти неподвижным. Только Маркус вдруг со смехом заваливает его на кровать и с силой сжимает мягкие и горячие ягодицы. Тим отчаянно пищит, пытается вырваться… Но не получается. Слишком сильно держит. Рядом вздыхает и дёргается во сне Валерий. — Совсем ничего не знаешь? — Совсем. Спи давай. Я уже хочу.       С кровати на колени барона перебегает Танатос. Щурит недовольные глаза. — Что, ребёнок?       Танатос сдавленно, низко мяукает. Утыкаетя лбом в руку. Гладится. — Согнали тебя с кровати.       На ней происходит борьба. Тим пытается вылезти из цепких рук. Не получается. Совсем не получается. — Ну отпусти, пожалуйста! — Нет. Моя прелесть.       Сон Валерия беспробуден. Будто его усыпляет тихое гудение турбин. — Тише, — нежно шепчет барон и подходит к постели. Ложится на самый край. Так, что кажется что он скоро встанет. Тима такое тревожит. Когда он стал так сильно цепляться за барона, за его присутствие, почти что бороться за него, стараться уловить хоть одну капельку… Не упуская.       Тим бы держал его рядом. Только выходит наоборот. Это же Лео. — Лежи тут, а? — Тим слегка хмурит брови и пытается взять в пальцы руку, из которых она выскальзывает. — Будешь дёргаться — уйду.       Тима это почти обижает совсем. — Папочка…       На постель тяжёлым комком шерсти запрыгивает кот. Притаптывается. Мурлычет. На тепле. — Спи. Уже поздно, а там ещё другое время… — Но я не хочу… — Мне тебя завернуть? Как маленького, м?       Провокация. Причём такая, на которую бы Тим раньше ответил «Не надо». — Заворачивай, — почти приказывает мальчик и прикрывает глаза с видом толстенького, довольного хомячка. — А то холодно.       Зубы слегка царапают невинную щёчку. Тим фыркает. Как кот, который уже видит десятый сон. Одеяло оборачивается в два слоя. Тепло. Даже более чем. Барон пошлёпывает по свёртку. Прелесть. Неподвижная, довольная моська.       Вдруг изнутри простреливает непонятное желание. Овладеть. Упасть сверху на такого маленького, такого нежного, такого беспомощного… Какого хочется присваивать раз за разом. Зубы впиваются в нежное мясо на щеках. Не до крови, конечно. Только до следов. Тим кажется похож на Танатоса в полотенце после купания. — Смешной ты.       Тим молчит. Только понимает, что накатывает сон. Навеянный теплом рук. Навеянный его папочкой. Который ложится рядом. И пока не надо ничего. Только сон. Рядом с ним.       Каждую ночь Тим любит. Потому что это забвение на долгие девять часов.       Способность спать даже в спартанских условиях, в шуме и в движении. У всех, кроме него. Поэтому и ждёт с нетерпением каждой ночи. Начиная ещё с угасшей и похороненной в снегах осени.       Тихо. Пробуждаться раньше, чем нужно, не надо. — Лео? — слабый голос, сквозь сон, Тим не знает, почему зовёт его. Но понимает, что ответа не будет.       Их самолёт растворяется в аспидно-чёрных тучах. Там, где они были, их больше нет. Об этом тоже написано в маленьком блокнотике, который отброшен на кресло с подтекающей на него ручкой.       Барон в него часто заглядывает. Так, что Тим этого не видит. Нет неловкости. Ведь молчит, как партизан. Что он скажет ему?       В каждой букве — его нервозность и расчленённая вывернутость, как на дыбе. — Тебе прописи не покупали? — Покупали, только не сожгли. — Зачем же жечь? — Всё кривое жгут, всё старое палят.       Тим дёргается во сне, где слышен этот бредовейший, странный, даже какой-то неживой диалог. Кто с кем говорит? Ему уже не важно. Окутывает чернотой. Валерий даже не шевелится. Щупальца сна, идущие от него, кажутся всеобщими.       Не спит только пилот. Потому что он есть часть этого сна.       В котором есть вальс с маленьким, хрупким мальчишкой, разряженным в бархат. Хохочущим и плачущим кровью. Текущим куда-то сквозь пальцы.       В котором есть глухая, неизвестная чернота. И не более.       В котором есть юг и дома каких-то графов. И оглушающий звон цикад.       В котором есть аэродром. А вокруг тишина и пустота. На которой не счистили слой пыльного снега…

***

      Ветер. Сшибающий лёгкое тело с ног. Ломающий суставы в выкручивающей боли, тугой, похожий на резину, ветер дня, сменивший ночь, уносящий её в океан, закручивающий бешеной позёмкой свои порывы по сапогам на меху, по шубе, по всему телу, пробираясь под одежду и покрывающий тело мурашками. Странно. Слишком он силён, хоть раньше всё тело Тима казалось непомерно тяжёлым в своей лёгкости за пятьдесят, сейчас оно располнело, но не так, чтобы очень уж сильно, отяжелели, но, кажется, что если он опустит спасительную руку в перчатках, то оторвётся, как снежный одуванчик и улетит хрустально-острой снежинкой, куда-то в серое небо и чёрный океан. — Жесть… Пиздец, а не холод. — Так всегда, — барон идёт быстрым шагом, прямо в ветер, который режет алмазами его лицо. — Здесь постоянно ветер… — Даже у нас такого не было, — Тим пытается не выстукивает зубами «Танец с саблями». — У вас же за тридцать бывает мороз, — Валерий и Маркус жмутся друг к другу, как воробушки на холодном окне.       В разговорах Тим отогревается. — Прошлой зимой было плюс три.       Где-то недовольно мяукает Танатос. — Быстрее идти можете, ребёнку холодно.       Тим даже будто радуется. — Я пытаюсь, холодно… — Да не тебе, а коту.       Внутри начинает бушевать метель. — Ну ладно, ладно. Всем холодно. — Зима…       Это не его степной юг, где в начале января может полить дождь. Или это только мокрый снег? В машине уютнее. Теплее. Хотя там машины не было. Ходить в промокающей болоневой куртке под ледяным дождём. Когда начинает капать с крыш при нуле. Согревается. Ощутимо согревается. Даже расстёгивает шубу. Выпирает рубашка. Вельвет. В таком точно не замёрзнет.       По бокам от дороги деревья. Покрытые той же снежной пылью. Недолго. Нет домов. Может, где-то за лесом… Но точно не здесь. Хорошо. Спокойно. И тихо. — Учти, за ворота дома по ночам лучше не выходить.       Тима это напрягает. Ощутимо, заметно напрягает. — Я и так не пойду, а почему?       Барон загадочно улыбается. Не говорит ни слова. Только почесывает кудрявый затылок. Нежно. Тепло. Тим почти мурлычет, как нежный, домашний кот. Хочется, чтобы папочка ласкал его ещё и ещё. Пока подъезжают к загородному дому. В самом конце дороги. Которая заводит их прямо в осколок тайги…       В доме тепло, светло, хочется бежать к себе, в свою комнату, наверх, туда, где уже его дожидается постель, Тим сначала даже забывает скинуть с себя сапоги, уже почти наполненные снегом, наконец их расстёгивает, приспускает шубу, оставляет её на кушетке и идёт к себе, на третий этаж, по белому, по светлым коридорам с горящими лампами, медленно, почти изящно переступая, но в мыслях передвигаясь уже почти что бегом.       Распахивает дверь. Белое. Снова светлое. Его маленькая, уютная комната. Большая кровать, может быть, двуспальная, стол, удобное кресло… Компьютер, которому бы позавидовали его одноклассники — домашние киберспортсмены. Вид в лес. И небольшой сад, перетекающий в него. Где-то за стволами чернеет лёд. Шкаф для одежды. Шкаф для книг. Уже заполненный. На одном корешке видит фамилию. Корешок того романа, который он перечитывал уже несколько раз. И обложка. С готическими буквами. Что-то моя… Дальше слово знакомое. Переводится как борьба. Может быть, оказалась тут случайно?       Хотя Тима это уже не волнует. На кровать он падает почти с разбегу. Тонет в мягком матрасе. Он дома. Дома…