Под снегом

      По гладким плиткам пола катится тележка, которую заполняют руки Маркуса. Быстро. Точно по списку. Потому что обычный человек бы столько не запомнил, сколько погружается в решетчатую картину. — Масло, — про себя говорит Маркус, — масло… — Сливочное? — Тим встаёт одной ногой на нижних ярус тележки и отталкивается другой от пола. Таким он занимается постоянно. Если берёт тележку. Выглядит по-детски. Но сейчас это хороший знак. — Что? — тот поднимает голову, как на пружинке и будто приходит в себя. — Какое масло? — Сливочное, конечно. Тут твоё горчичное вряд-ли есть… И не на хлеб же его.       Тим останавливается. И чуть было не влетает в громадных холодильник, заполненный рыбой. — Я и на хлеб люблю. И с солью. У нас так, наверное, все делали…       Маркус рассеянно кивает и идёт дальше. Нужно дать ему проговориться. Потому что потом замолчит на неделю. — Я слышал, что с сахаром, но ни разу… И жарить пробовал, — слышатся в ушах отрывистые слова. Маркус идёт. Слушая всё и не слушая ничего. Магазин его занимает не так, как Тима. Который дальше ГУМа, наверное, не видел ничего. Это другое. Почти иной мир. Иной мир… На краю земли. В девяти тысячах километров. И сколько таких краев света есть ещё? Если знать, что на этом выпукло-раздутом диске нет конца?       Что дальше по невидимому списку? Мясо есть. Зелень… В корзине оказывается пакетик мармеладных червей. Тим смотрит на них почти что удивлёнными глазами. — Это мне?       Маркус улыбается. — Тебе. Хочешь что-то ещё?       Спрашивать не нужно — конечно, он будет хотеть ещё. Побольше всего себе. Такого, чтобы у гастритных и собачно-трясущихся его клеток желудка совершенно сорвало крышу. Доширак бы попросил. Говяжий. Только это будет слишком. Не поймут. — Чипсы тут есть? — Есть. А не боишься, что папочка будет ругаться, а?       Шаги кажутся семимильными. Из полок с дорито, сухариками и прочими снеками Тим выуживает синюю пачку. Сметана и зелень. Неплохо. Крабовые не очень хочется. Поэтому рифлёные кусочки картошки в колющей рецепторы посыпке — разве есть что-то вкуснее?       Банки колы и энергетика. Творог. Банка кофе, банка чая. «Кофе надо пить, запивая каждый глоток водой», — проносится в голове усталая мысль. Как снег. Который такое чем-то мокрым. — Не, не будет. — Ну смотри… А то животик на полезном растишь.       Тим едва успевает за подбитым мехом плащом. Уцепиться, что-ли? Чтобы вообще не оторвать. — А сам взял колу. И «Редбулл». — Это не мне даже, — поясняет Маркус, — это Валерию. — Работает? — На ходу спит! — Кофе, кола и энергос.       Маркус вскидывает бровь. — Прощай, сердце.       Тим кивает. Идёт мимо полки с теми же самыми чипсами… Но тут взгляд останавливается на ценнике. Пачка небольшая. Очень небольшая. Но на белой бумаге под пластиком на полке… — Сколько?! — задыхается он.       Таких цен не видел жвюе покинутый сегодня город. Что уж говорить о том, где осталась часть его жизни… — А что ты хотел? Тут всё дороже.       Тим не может прийти в себя от цен. — Нет, я, конечно понимаю… Но вот это!       Только тяжёлый вздох. Других слов нет. Есть осётр. И Тим уже не может представить, сколько может стоить эта огромная, бьющая хвостом рыбина. Осетра он видит только второй раз в жизни. Живого. Про осетрину он только читал. Не говоря уже о том, чтобы попробовать её. Икра. Чёрная, красная, только где же заморская баклажанная? Видимо, такой здесь не предполагается. Что ещё? — Вот, смотри. Мягкое?       Тим щупает хвойно-клубнично пахнущую кожуру. Вдыхает пряный запах манго. — Ага. — Значит берём.       Сморщенные красно-коричнево-чёрные шарики. Размером с… У Тима на ум приходит только один такой же округлый предмет. Вернее, два предмета. Плод некогда прекрасного, фиолетово-белого растения, лианы, с крестообразными цветами. Удивительный переход. Из возвышенно-распятого на стволе страстоцвета в плотскую маракуйю. — Вроде спелые. — Если что, засыплю сахаром.       На это вроде всё. Больше ничего не осталось. Всё куплено. Деньги на карте. Еда в корзине. Только заветные чипсы в руках.       На кассе пищит сканер. Привычный звук. Как хорошо, что даже на краю света он не меняется. Везде, в любом магазине, где ты он ни был — всегда будет пищать милый сканер. Звук наполняет теплом. Каким-то полудетским воспоминанием. Как когда он ходил с отцом во время прогулки в супермаркет, как брал там всякие вкусности и каждый раз продавщица пробивала их алым лучом…       Воспоминания тут же рассыпаются об цену. Которая совсем не так тысяча рублей, которую привычно тратили во время крупного (!) похода. Это сто. Рублей. Если называть рублём их тысячу. — Сколько?!       Это уже совсем беззвучно. Совсем слабо. От такого Тим даже на ногах не может удержаться, опирается об кассу. Так что Маркус уже готов его ловить, чтобы не расшибся об железо. — Ты чего на ногах не стоишь?       Ветер закруживает их буквально в пару шагов до машины, которая покорно дожидается, как скала теплых дней этого острова. — Я в маленьком… Таком вот, совсем чуть-чуть… — Ахуе? — Естественно… — Дурачок ты маленький…       Дверь захлопытается. Впуская только пару снежинок. — Сколько раз тебе повторять — у тебя безлимит, считай, золотая карта… Модель покупать что, где и как захочешь. А ты всё из-за каких-то копеек трясёшься…       Тим прижимает к себе холодный пакет. — Я понимаю, но… — Вот и всё! И нечего тут из-за лишних двухсот пятидесяти переживать, такие копейки, а нервы тебе треплют основательно…       Тим вздыхает. В стёкла ударяются струи снега. Тяжёлые. Плотные. Как снаряды… От этой мысли Тим отмахивается, как от шмеля, гудящего вокруг висков.       Деревья. Могучие сосны. Почти великаны. Почти Орегон. Только это другой край света. Наш. Местный.       Даже во дворе холодно. Хочется поскорее домой. Жуя мармеладки. Ещё с машины. Так по-детски. Что даже барон бы умилился. У девочки это был бы леденец. У него же — мармеладки. Тоже сладкое. Но не такое твёрдое…       Идёт медленно, крадучись, спрятав под одежду пачку. Хрустит. Внутри. Снаружи. Будто говоря при каждом движении о том, что спрятано в ней. Запрет. Как родительский. Но это уже идея барона. Не давать своему мальчику вредного, только полезное, здоровое… Чтобы поскорее набрал вес. Чтобы поскорее избавился от просвечивающиеся под кожей грудной клетки. Чтобы не было болезненно выпирающих костей на его плечах.       Дверь в комнату открывается тихо. Пачка шуршит осторожно. Так, чтобы никто не услышал. Хотя… Тогда он бы уловил обострившимся слухом малейших шорох? Вряд-ли.       Тим наслаждается. Островато-солёно-хрустко во рту. Приятно. Так, что закрываются глаза. Так, что… Впервые за долгое время, наслаждается из-за самого простого, мирского. И не более. Из-за этой пачечки…       За спиной дверь открывается бесшумно. Так же неслышны шаги. И так неожиданны хватающие прикосновения, которые ошеломляют спину. Пачка хрустит в сжатых руках. Тим пискает, дёргается, но тут же чувствует, чьи это руки. Такие приятные и жёсткие. Такие… Которые овладевают его плечами, грудью, животом… — А кто это тут хомячит в одиночку? — Не я, — отвечает Тим, чувствуя, как руки тискают больше и больше. — Ну-ну-ну… А кому папочка не разрешал есть без присмотра? Тем более, такое неполезное.       Жаркое дыхание. Прямо в переход от челюсти в шею. Руки. Ползут, как змеи. Получая в своё удовольствие нежное тело. Которое хочется пронзить клыками. Сжать железными кольцами. Как звеньями цепи. Горячо.       Адски горячо.       Тима тут же тянут вниз, на колени, ровно сложенные на краю постели. Пачка лежит дальше. Тим смотрит на неё с тоской, но только одно мгновение, потому что его прижимают к мягкому одеялу жёсткие руки. Гладят спинку. Идут ниже, ниже, ниже… — Какая попка… — шепчет барон и облизывает губы. Поглаживает тёплую кожу. Правда, скрытую штанишками. Которые тут же сползают с неё. Обнажая сочную, розовую мягкость.       Тим ёрзает. Приятно. От сладкой щекотки, в которой дрожит тельце. — Ах! — Какой мальчик непослушный.       Шлепки разогревают розовую пухлость. Тёплую. Которая греет ладони. Сочными звуками. И стонами. Сладкими, как только может постанывать юный мальчик от лёгкой боли, которая заставляет его гнуться и подставляться под удары.       Барон еле держится. Хочется укусить. Хочется впиться зубами в сочное тельце. Хочется начать его терзать, мучить, но вместе с тем заставлять наслаждаться. Чтобы видеть нежные, влажные глазки, которые подтекают солёными каплями. — Папочка… — Что, сладкий мой? — Я… Я очень непослушный мальчик. Пожалуйста, накажи меня ещё!..       Барон прижимает к себе обессилевшее, мягкое тело. — После, после…       Вместо этого укрывает теплым одеялом. Мягким. Тёплым. Таким, что хочется Тим сразу зарывается в него, как маленький зверёк в свою норку. Рядом щёлкают клавиши ноутбука. Барону надо работать. Надо печатать. Надо. Вместо того, чтобы рядом лежать с своим мальчиком, пока внизу ему готовят вкуснейший ужин.       На секунду отставляет экран. Ложится сверху головой. Мягко. Чувствует, как под ним дышит спокойное тельце.       Вместе с этим идёт тяжёлый, холодный снег…