Под снегом

            Пальцы погружаются в мягкий, тёплый мех. Приятно. Ощущения под пальцами возвращают к жизни из тягучей, заносящей снегом пелены за окном.       В деревянном доме тепло. Всегда тепло. Сколько бы ни было на улице. Всегда будет гореть огонь, всегда будут тёплые руки. Будет пахнуть смолистым, сухим деревом. Этот запах он знает. Впервые почувствовал его давно. Очень давно. Году в семнадцатом. Почему-то первой страной, которую они потом посетили, уже после того, как оказались вместе, была… А была ли это империя, или кровавая волна революции уже её захлестнула?       Не помнит. Да и зачем сейчас. Это было давно. Сто лет назад. Как в сказке.       Забывать для него проблемно. Потому что не должен меняться мозг у них. Хотя сейчас это не важно. Совсем не важно…       Голова прикладывается на шкуру. Перед глазами пляшет пламя. Мягкие, добрые огоньки света. Сон. Наступает тяжестью. Это приятно. Множество таких маленьких радостей складывают дни. Не болят в снег колени. Удаётся полежать и не работать какое-то время. И всё хорошо.       Как тихо…       Он вдруг чувствует, как по его телу что-то слегка дует. Лёгкий сквозняк от двери, хотя всё давно закрыто. — Ты уже решил поспать?       Ноги в тапочках. На губах появляется улыбка, похожая на такой же язычок пламени. — Нет… Только прилёг. Вас жду.       Маркус ведёт Тима под руку. Как маленького. Поддерживает, помогает ступать. Почему-то его розовое, мягкое тело кажется горячим. И об него будет очень приятно погреться… — Иди сюда. Ложись.       Тим падает, слегка протрясывая мягкостью. На холодные руки. Они его обхватывают. Осторожно. Приятно мягко. — Не замёрз?       Пальцы гладят толстые слои на боках. Готовые прищипнуть. Потрясти. Почесать. — Нет.       Тим прогибает спинку. Руки напрягаются, но тут же становятся мягкими и слабыми. — Помассировать тебя? — барон нежно гладит его по спине, переходя с боков. Валерий осторожно захватывает бедро. Маркус гладит щёчку одним пальцем.       Мальчик прикрывает глаза. Внутри всё поджимается, как пружинка в музыкальной табакерке. Знает, что за этим следует. Чувствует. — Давай.       Ладони накрывают со всех сторон зимней негой. Губы. Тёплые губы утыкаются в шейку. — Не болит спина? — М… Не.       Лет разминает осторожнее. Боков почти не касается. Потому что одно такое движение, которому нельзя противиться, и… — Ох! — Ну тише, тише…       Перед глазами стоит тёмная картина. Как в одну ночь он гладил ему животик. Как видел распахнутые глаза. Как слушал стоны. И это не касаясь чего-то чувствительнее! — Нежный какой…       Валерий скользит губами по груди барона. Тот улыбается. И гладит уже обоих.       Как котят. Таких маленьких, нежный котят.       Что, в сущности, может быть приятнее таких мгновений у камина на горячих шкурах. Особенно для Маркуса. В глазах которого огонь разгорается с нечеловеческой силой.       О, как же притягателен для него сейчас Тим в захвате рук… Как же хочется чувствовать его маленькое, невинное тело, которое барон заполучает себе, обхватывает цепями ладоней. И как он не чувствует опасности…приятной. Сладкой. Но опасности.       Давно этого хотелось. Получать себе больше власти. Над этим мальчишкой нового поколения, которое с каждым мигом растворялось перед ним. Маркус его не понимал. Но сейчас… Сейчас он его заполучит. Одним движением губ.        Поцелуй кажется быстрым. Слишком быстрым, чтобы опомниться и попробовать вырваться с тихими попискиваниями. Руки сзади сжимают. Внутри всё стискивает приятнейшим страхом. Таким, который невозможен. Которому имя возбуждение. И тревога тоже есть. Только она не злая и жгучая. Она приятная.       Руки подхватывают под бёдра. Дышать на миг становится нечем. Запах тела. Желания. Влаги. Тим к этому чувствителен. Не так, как Валерий или барон. Но чувствами зверя понять может. Несложно отличить, что означает один запах, и какому запаху он противоположен. Этот же отличается от целомудрия и кондиционерно-антисептической чистоты, как чёрный отличается от белого.       Жар. Напряжение. Дрожь.       Руки. Сжимают, стискивали, так, что пошевелиться просто невозможно. Стон разрывает тишину, пробивается сквозь треск поленьев, рука и рот, зажимающий губы. Тим прогибается, хоть хватают и не его, а наоборот, его слегка отпускают, как кошка мышку, только игра, не более, но руки сжимают всё сильнее и сильнее, так, что Тим не замечает этого на миг, а когда приходит в себя — уже оказывается в железном захвате.       Маркус. Его руки. Его прошлый страх. Для Тима даже смешно вспомнить, как он его побаивался, но потом почувствовал своей семьёй. После того вечера. — М…       Пальцы берут по промежности. Осторожно. Проскальзывая под собственное бедро. — Пожалуйста… — Тим прикрывает глаза, открытый рот алеет закушенными губами.       Маркус показывает клыки. Зрачки дрожат и за секунду расширяются от распирающего чувства сзади. — Что ты хочешь? — рычит он и позволяет тонкой, почти сплетённой из остатков сухожилий и костей, руке обнять него под грудь.       Тим и сказать-то ничего не может. Пальцы бегут по подбородку. Потом по груди. Ещё чуть-чуть… И горло. Взгляд уже ищет аорту. Кусает шею много. Видимо, примериваясь. — Нежнее… — слегка стонет мальчик и понимает, что одновременные, как волна, движения начинают проходить по всем их телам.       Укус совершенно лишает мыслей о мягкости и сплошной сладости. Боль. Лёгкая боль, которую он может себе позволить. Это не ощущения от барона. Если Маркус — щипок, Лео — удар кнута. Валерий его зачастую ласкает. Но и шлепки от него приятны.       Сейчас он принадлежит Маркусу. Его члену. Который каждую секунду ритмично движется внутри, одновременно с тем, как… В нём движется Валерий. Мягко. Осторожно. Желая приласкать, пока ему не дают даже маленькой молекулы кислорода, этого недостаточно, они задыхаются все, крик, слабый, тонкий крик о помощи, который замирает в руке, руке, в которой бьётся слабеющее сердце.       Стоны. Долгие, нежные, такие, что у Лео во рту от них становится тягуче-горячо, как выпил тягучего ликёра. Он знает, что волна его удовольствия разбивается пиком вожделения об Тима. Тот мечется. Сводя брови. Прогибаясь в спине. Знает, что руки его не отпустят. Простата кажется раскалённым углем. Тело. Всё тело горит. Будто со всех сторон его окружила чернота. — А… Лёнь… — Валерий прогибается в спине, жмёт к себе Маркуса. Поразительна картина. Сильный мужчина, намного мощнее его… И в этот миг ставший нижним. — Что такое? — губы мягко прижимают косточку на плече. — Сейчас…       Это предупреждение. Это вожделение. Это сигнал о том, что никто больше не сдержится, и снова, как сплошная по ним волна, одна на всех, финал которой заканчивается на молоденьком, нежном тельце, которое дрожит в последних ощущениях…       Отвалиться друг от друга почти невозможно. Слабость. Тим отходит первым.       Только что его взяли… Трое человек. Трое взрослых мужчин. К которым он так близок. Мальчик. Перед своим идеалом.       Жажда начинает мучить тут же. И нужна не вода. Сейчас она будет холодной. Даже очень. Нужно что-то покрепче. Цветом потемнее. В капли, которые мутятся бесконечными мыслями в глазах Лео.       Бокалы. Без звона, только с плеском. Вино. Глотки. Тихо. Ни слова. Ни звука. Все давно знают, что надо делать, что они сделают сейчас, что сделают через минуту… У них всё по плану. Всё порой идёт по второму кругу. Сейчас выпьют. И отдохнут. А потом опять выпьют.       Но Тим порой бунтует против всяких планов.       Снизу он так и не поднимается. На четырёх, даже шести глазах, он тянется к тому, что так сильно видно. У раздетого барона. Не спрашивал, сколько в длину и ширину. Видел Толль размеры. Ужасался и восхищался. А сейчас желает. Горячо желает.       Рот его оказывается где-то внизу. Так, что барон сначала не замечает, глотает вино. Глаза его устремлены на Валерия. На его коленях головой лежит Маркус. Пальцы бегают по лёгкой шерсти. Которая на груди его растёт мягкими завитками. Даже у барона такой нет. Надо бы исправить…       Губы, мягкие и маленькие начинают его обцеловывать. Приятно. До одури приятно. Глаза почти закатываются. А голова откидывается на стул. Бёдра. Их запах, такой, который можно взять взять руками. Чувствовать его. Прижимать в пальцах. На самом деле сжимая яички, доверенные лишь ненадолго. На пару мгновений. До тяжести в них. До дрожи. До самых последних секунд.       Барон старается это растянуть, чтобы наслаждаться подольше. Этот ротик… Невинный. Ему бы только целовать розы и жасмин, а не огромную головку, которая непонятно как вмещается в маленькую попку.       Губы наполняются сладостью. Тягучей. Липкой. Как совершенно растаявшая карамель. Приходится отстраниться. Только чтобы барон сам не оттолкнул.       На губах улыбки. Тёплые. Тима поднимают на руки. Держат. Как котёнка держат. Мило. И нежно. — А кто это так зашерстился? Непорядок…       Маркус смотрит одним глазом. — Почему?       Пальцы впиваются в его завитки на груди. — А это что? Готовься… Сейчас буду устраивать максимальное облысение…       Звучит не очень-то утешительно. Особенно в кресле. В котором он прикован по рукам и ногам. Связан. С расставленными бёдрами.       Тим наблюдает. Сглатывая. Притираясь об Валерия толстенькими ножками. Это не те палочки из мышц, как осенью или весной. Это кое-что поплотнее…       Удивительно, как Маркус умудряется молчать, пока слой сладкой, как знает Тим, пасты, греющей дрожащую кожу, понемногу начинает отрываться… Ощущения на вид жуткие. Но тихо. Пока барон с садистической улыбкой сдирает раз за разом волоски. И это в паху. А может быть, ему вообще приятно?       Судя по следующим вскрикам, когда слой пасты начинает отрываться от груди — не очень. — Ай-й-й… — Тише… Сам зарос, ещё и скулит.       Валерий улыбается. И сжимает в пальцах складку жира. Слушая негромкий голос.       Это бы показалось странным. Кому угодно. Но у них это нормально. Барон показывает свою власть. Даже над телом. Ничего большего.       Всё, как надо. Потому что они — его собственность. Его часть…