Крест-накрест

Черная «Ауди», уже давно не видавшая мыла и щетки, неслась прочь от аэродрома, оставляя за собой дым и все события последних часов в нем. Юля сидела на заднем сиденье, а рядом была Саша, которую, казалось, посадили рядом в назидание. Холмогорова осмелилась отвернуться к окну, но в блеклом и размытом отражении все равно замечала светло-рыжие патлы подруги и мешковатое черное пальто, в которое она была крепко обернута. Как будто никто не хотел видеть того, что было под ним. Юля кусала губу изнутри и высасывала кровь. На языке оставался соленый привкус. Так она делала с самого раннего детства, когда сильно нервничала, но не могла прилюдно заплакать или заговорить. Губа потом сильно опухала и выглядела весьма неэстетично, но о последствиях Холмогорова задумывалась только тогда, когда они ее уже настигли. Самый ужасный и разрушительный ее недостаток. Раз, два, три, четыре, пять… Юлиана успела рассмотреть мятую синюю рубашку под пальто Филатовой и посчитала количество оторванных от нее пуговиц. Когда она заметила краешек белого лифчика, ее затошнило и только боль, а также соль собственной крови на языке немного привели ее в чувство. Самый логичный вопрос висел кровавой каплей на кончике ее языка, но так и не мог сорваться. Да и зачем, если и так все было ясно? Она перевела взгляд на Ваню, чьи руки крепко обхватывали и очень умело крутили руль, а глаза — стеклянные, неживые — смотрели только вперед. Даже сзади, не касаясь его и пальцем, Юля чувствовала, как у него напряжены все мышцы тела, как он вытянут был сейчас в тугую струну и каких титанических усилий ему стоило не крутануть руль сейчас куда-нибудь в столб и не убить ее, виновницу страданий его возлюбленной Саши. Холмогорова еще раз повернула голову в сторону Филатовой. Та, казалось, проваливалась в сон и не замечала ее косых взглядов в свою сторону. Глаза Саши были полузакрыты и только тяжелое, хриплое дыхание говорило о том, что она еще была жива. Хотя бы снаружи. Юля смотрела на нее, потом на Ваню впереди и думала о том, что чувствовала она, окажись по одну или же другую стороны баррикад. Вопрос внезапно возникших и еще толком не окрашенных в какой-то определенный цвет отношений с Пчелкиным, стоял гораздо острее, чем могло кому-либо из ее окружения показаться. Юлиана давно призналась себе в том, что Паша откровенно пользовался создавшимся вокруг них положением и даже приучилась получать от этого удовольствие, но что, если сегодня она сможет вернуться домой? Окажется ли это все «стокгольмским синдромом» или же вынужденное проживание под одной крышей действительно сблизило их? Этого она не знала точно и боялась того дня, когда правда вскроется. Юля знала точно лишь одно: что бы с Сашей там ни случилось, Белов не отвернется от нее. У нее совсем не получалось гнать от себя отвратительные мысли о способе, которым ее сломали, потому что внешний вид несчастной Саши говорил сам за себя. И всякий раз, когда в голове Юли всплывало это мерзкое, липкое, дурно пахнущее слово «изнасилование», она тут же тянулась к ручке двери, чтобы открыть ее и вылететь из машины на полной скорости, а потом остаться такой же липкой и дурно пахнущей кровавой массой на асфальте. Дом, где находилась квартира Филатовых, в холодном свете фар теперь казался башней, которую выстроили специально для чьего-то пожизненного заточения. Вокруг него ровным разноцветным рядком стояли машины других жильцов. Ваня, даже не удосужившись найти место там, остановился напротив подъезда, заглушил мотор, вышел и тут же открыл заднюю дверь, сгребая Сашу в охапку. Она, наконец, издала тихий мучительный стон. Юля тут же вышла из машины и чуть было не столкнулась с Пашей, который уже стоял на улице, повернувшись к ней. Холмогорова смотрела на него снизу вверх и отчаянно боролась с желанием спрятать глаза в землю. Носоглотку жутко драло и ей было больно говорить. Девушка развернулась и пошла вслед за Ваней, даже не думая о том, шел ли за ней следом Пчелкин. Осенний промозглый ветер был беспощаден: он трепал и так уже совсем голые ветки деревьев, отрывая от них последние, самые стойкие листочки. Пройдя пару ступеней к двери подъезда, Юлиана замерла, смотря на такое дерево, возвышавшегося над парковкой. Янтарные капли крепко держались за родные ветви и не поддавались ветру, но теперь-то Холмогорова понимала, что это лишь дело времени. Не этот порыв, так другой, более сильный заберет их с собой в путешествие по бескрайним полям, унесет за тысячи километров от родного дома. Она тоже чувствовала себя таким листочком. И сегодня, наконец, дунул тот самый сильный ветер, который таки смог оторвать упрямо сражавшуюся девушку от ее иллюзий. В подъезде горели отвратительные светло-голубые лампочки, из-за чего Юле казалось, что она находится в больнице. С детства она не любила это место, а после того, как они украли полуживую Дину из реанимации, так и вовсе больше не хотела там оказываться. Она инстинктивно отдалялась от Белова, тащившего на себе свою девушку, и всякий раз натыкалась на Пашу. Он осторожно брал ее за плечи и подталкивал вперед. — Слышь, — позвал он Юлю, когда она затормозила прямо перед лифтом. — Не тормози, все равно уже дело сделано. Да уж, дело бы действительно сделано. Люди Давида сделали свое дело, они тоже не отстали. Только дела эти были поганые, никому ничего хорошего не принесли. Когда Тамара увидела дочь, они обе, казалось, разморозились. Саша вдруг захныкала и потянула руки к матери, а Тома, выпучив глаза, стала причитать, внимательно осматривая дочь. До взрыва бомбы оставались считанные секунды… Пальто упало на пол и Тома замолкла. Когда женщина отшатнулась, Юля, стоявшая вместе с Пашей и Ваней на пороге, почувствовала, как сердце ее ухнуло вниз. — Саша… Что они с тобой сделали? — дрожащим голосом спросила дочь Филатова, но та, по всей видимости, ощутив себя на своей территории, только горько плакала, мотала головой по сторонам и тянулась к матери, которая от шока не могла ее даже обнять. Карие глаза Тамары смотрели не на ее же ребенка, а на тех, кто привез ее домой. — Теть Том, мы разберемся… — сдавленно заговорила Юля, наклоняясь за пальто подруги, чтобы поднять его, но женщина вдруг хлестко ударила ее по рукам. Девушка вскрикнула. — Вы что делаете? — вступился за нее Паша, но гневный, окутанный мутными слезами взгляд матери метнулся к нему, а руки ее, охваченные еле заметным тремором, отпихнули его за порог. — Это из-за тебя все! — громогласно заявила Тамара, усаживая дочь на пуфик возле вешалки. После этого она зашла за порог и схватилась за ручку двери, чтобы закрыть ее. — Свалила всю ответственность на мою дочь, а сама жива-здорова стоит здесь! — Теть Том, я же не хотела такого… Клянусь! — Юля сама уже утирала слезы и на ее щеках засыхали полупрозрачные угольные дорожки туши. — Сдались мне твои клятвы! Вон пошла и дорогу сюда забудь, поняла? Тамара захлопнула дверь прямо перед ними. Руки, липкие от пота, с красными пятнами от холода теперь были розовыми, а удар, хоть и был и не сильным, но все же точным, хлестким, добравшимся до самой ее души. Она даже успела ощутить, как несчастная мать дотронулась до нее и заставила вздрогнуть. Ваня нажал на кнопку дверного звонка. Позади громыхнул только что прибывший на этаж лифт. Из него вышел Валерий Константинович, хмуро оглядевший их и сразу отвернувшийся к двери, и старший Белов. В замке торопливо заскрежетал ключ. — Я же сказала, вон пошла! — когда Филатова заметила за спиной мужа и его друга Юлю, то растерянность ее мигом сменилась на гнев. В глубине квартиры Холмогорова услышала шум воды. — Заходи, — то ли жене, то ли Ване сказал Валера, проходя в квартиру. Парень последовал за ним. Александр Николаевич, заходивший последним, взглянул на Пашу и Юлю с нескрываемой печалью. Внезапно он не стал заходить внутрь, а, прикрыв дверь, подошел к ним. — Их тоже можно понять, Юль, — неожиданно мягко начал он. Юлиана, ожидавшая очередного нападения, недоуменно уставилась на него, но после осмысления сказанного, нахмурилась и стала внимательно его слушать. — Много лет назад Тома уже переживала подобное. Вы же знаете, что Валера серьезно пострадал во время… — Белов замялся, пытаясь подобрать слова. — Покушения, — сказал за него Паша, упершийся в стену боком. Александр согласно кивнул. — Да, к сожалению, такое было в нашей жизни… Его тогда еле вытащили с того света, в коме долго пробыл. Томе было тяжелее всех: муж при смерти, беременность, рождение Сашки. Теперь представьте, ее жизнь наладилась, тот ужас остался позади, как вдруг она снова переживает похожее со своей дочерью. Что бы вы чувствовали на ее месте? Юля опустила голову, закрывая лицо спадавшими вниз волосами. В голове стали проносится воспоминания из детства. Кажется, ей было лет пять. Тогда она уже чувствовала, что жизнь ее семьи и семей ее друзей находилась как будто в другой плоскости: когда маленькая Юля случайно рассказала своей подружке из детского сада о том, как они с мамой прятались от «злых дядек» у бабушки в другом городе, родители устроили ей необычайно серьезный разговор дома, строго-настрого запретив говорить об этом кому-либо еще. Девочка, на которую папа никогда не повышал голос, сильно испугалась и на всю жизнь запомнила, что ее семья живет как-то не так, как семьи ее одногруппников и, в дальнейшем, одноклассников. Будучи любопытным ребенком, у которого период «почемучки» затянулся аж до школы, Юля спрашивала родителей обо всем, но не на все они могли найти ответ. Одним из таких вопросов, довольно долго мучивших ее, была непонятная болезнь Валерия Константиновича: он ходил с тростью и частенько уезжал куда-то. Иногда один, а иногда вместе с женой и тогда Саша жила несколько дней у Холмогоровых. — Папа, а почему дядя Валера ходит с тросточкой? Он же не старый, — донимала отца Юля. — Старый, еще какой старый! — посмеивался дядя Витя, когда слышал это. Филатов был старше своих друзей всего лишь на год и Пчелкин иногда шутил на эту тему, за что справедливо получал по шапке. — Иногда и молодые люди болеют также серьезно, как старики, звездочка, — деликатно объяснял ей Космос. — А чем он болеет? — докапывалась до правды девочка, но отец никогда не изменял себе и повторял одну и ту же обтекаемую фразу: — Ножки у него болят, видишь, ходит с тростью. Но мы его скоро вылечим, ты не переживай. И слово свое сдержал. Насколько помнила Юля, когда Сашка давала первый звонок, Валерий Константинович ходил уже без трости и довольно бодро, даже помогал сажать ее на плечо старшекласснику. В школе потом все говорили, что теперь первые звонки на линейке дают только дочери учредителей крупных банков, на что Юля и Саша только хмыкали и задирали носы повыше: Юля — из-за характера, а Саша потому, что так делала Юля, на которую она смотрела и на которую хотела быть похожей. Эти воспоминания, совершенно светлые и ничем не замутненные пронеслись в голове уже выросшей Юлианы и она, уже давно зная правду, как будто заново прожила те детские эмоции: непонимание, любопытство, ощущение недосказанности. Подняв голову и поправив волосы, она скрестила руки на груди и подперла плечом стену. — Валера тогда был за рулем… — вдруг тихо продолжил Белов. Юля прищурилась, будто это помогало ей лучше думать и продолжила внимательно изучать друга отца. — И знаете, меня до сих пор гнетет этот факт. Ведь быть на его месте мог любой из нас. Проговаривая последнюю фразу, он скользнул каким-то странным, будто бы даже насмешливым взглядом по Пчелкину, но он этого, кажется, не заметил. Александр по привычке похлопал по карманам пальто, а потом, вспомнив, что в подъезде были установлены датчики дыма, разочарованно опустил руки. Юля молчала, хотя ей было, что сказать. Сухой язык будто прилип к небу. Может, ей и не стоило ничего говорить? Иногда молчание могло сказать больше, чем любая пафосная и длинная речь. — Вы помогали Филатовым, потому что чувствовали вину, — Паша не спрашивал, а констатировал факт, висевший в воздухе тяжелым грузом. Александру Николаевичу это утверждение явно не понравилось. Он на долю секунды скривился и замотал головой. — Я помогал им, потому что они — мои друзья. Потому что Тома и Саша — это семья моего близкого друга… — И еще потому, что чувствовали вину, — присоединилась к утверждению Паши Юля. Пчелкин-младший повернулся к ней и на лице его мелькнула едва заметная усмешка, на которую Холмогорова ответила пристальным тяжелым взглядом. — Почему вы это отрицаете? — вконец осмелел парень. — Тем более, что это очевидно. Белов опустил голову. На его губах искрой мелькнула какая-то нервная ухмылка. Он быстро взял себя в руки, поднял голову и зачесал и так гладко и аккуратно зачесанные волосы назад. Никогда прежде они не видели дядю Сашу таким. — Да, вы правы, — совершенно бесцветным голосом проговорил он. У Юли внутри все опустилось. Ей вдруг стало невозможно стыдно за то, что она его довела до такого состояния, вновь заставила переживать негативные чувства родного человека. — И это я тоже чувствовал. Поэтому я несколько лет жил жизнью не своей семьи, а их, — он указал рукой на дверь квартиры Филатовых. — Но на самом деле, ни я, ни кто либо еще из нас не был с этом виноват. Виноват был тот, кто устроил покушение. Понимаешь меня, Юль? Он вновь заговорил спокойным голосом, желая, чтобы и девушка успокоилась. Свою главную мысль он подал без изысков, просто впечатав ее Юлиане в лицо. — Я боюсь, дядь Саш, что Тамара Николаевна этого не понимает. И, возможно, не поймет никогда… — покачала она головой. — Ведь с ее дочерью такое произошло… Ей снова захотелось провалиться сквозь землю. Каждой клеточкой тела Юля ощущала то, что, по ее мнению, чувствовала Саша во время того акта унижения, которому ее подвергли в плену. Вина Юли никогда не будет заглажена, ведь травма этой юной романтичной девочки будет с ней всегда. Она сломала ей жизнь. — Юль, она в шоке, — успокаивал ее старший Белов. — Эмоции через край хлещут. Тогда с ней то же самое было. Как бы банально это ни звучало, но только время вывернет все на правильную тропу. Кажется, Александр Николаевич хотел сказать что-то еще, но сзади заскрежетал ключ в замке и из-за двери показался Ваня. Лицо его было серым, как у трупа, а большие голубые глаза — точь-в-точь как у отца — казались стеклянными, неживыми. — Там дядь Валера поговорить хочет. С тобой, — он зачем-то уточнил, показывая на отца, а затем на дверь. Тот молча пошел внутрь, напоследок окинув Холмогорову и Пчелкина лучистым взглядом, полным надежды. У Юли от этого взгляда защемило где-то в области сердца, а Паша, показывая свое участие, обнял девушку за плечи. Когда за старшим Беловым дверь закрылась, Ваня тяжело вздохнул и подошел к лестнице. Этот тихий вздох разнесся эхом по стенам подъезда. Паша смотрел на друга настороженно, а рука его сильнее сжала плечо Юли, тем самым прижимая ее к своей груди. Холмогорова недовольно скривилась и попыталась оттолкнуть парня от себя, но попытка эта была скорее формальной. Он ослабил хватку, перестал прижимать к себе, но рука все равно лежала на ее плече, всем показывая, что он готов вступиться за нее, если Белов начнет винить Юлю в случившемся. Но он молчал. Смотрел на пару взглядом, в котором не было ни капли гнева, но было что-то похожее на скорбь. Он выглядел так, как будто только что у него умер близкий человек. Постояв так минуту, он вдруг отвернулся от них, сел на ступеньки и достал пачку сигарет. В его действиях не было сомнения, он делал именно то, что хотел. — Я надеюсь, на этом все закончилось? — Ваня выдохнул дымок, совершенно не заботясь ни о возможных камерах в подъезде, ни о датчиках дыма. Взвоют, заснимут, накажут — да и черт с ним, будто это сейчас самая большая проблема. — Хочу в это верить, как и ты… — с надеждой в голосе ответила Холмогорова. Она и вправду надеялась сразу на две вещи: на то, что Ваня прав и на то, что он простит ее за Сашу, если услышит согласие. Ваня шаркнул ногой по ступеньке. — Ты все это время верила во что-то. В то, что нас эта хуйня не коснется, в то, что с Сашей ничего плохого не сделают… Когда ж ты, наконец, поймешь, что вера твоя — фуфло полное? Юля молчала, нервно заправляя за уши пряди волос. Паша шумно втягивал носом воздух, кутался в куртку и время от времени вскидывал глаза к потолку, будто прятал слезы. Последствия оказались столь страшными, что сломали даже его, человека, который добровольно подписался на весь этот ужас. Холмогорова не могла отвести от Паши взгляда, осознание жгучей волной прокатилось по ее телу. Эгоистичная, глупая, неблагодарная сволочь — эти слова клеймом теперь отпечатались прямо на ее лбу. Только сейчас она поняла, как долго испытывала терпение всех своих близких. Неудивительно, что именно похищение Саши стало точкой невозврата. Чувство вины вспыхнуло в ней с новой силой. Отец Вани старательно гасил его в ней, а вот сын решил подкинуть дров и раздуть новое пламя. Это категорически не понравилось Паше. — Проще всего сейчас обвинить во всем Юлю, — презрительно сказал он. — Как будто она этого хотела… — Хотела или не хотела — вопрос десятый. Важно то, что в итоге получилось, — Ваня говорил с Пашей как отец с несмышленым ребенком. Он повернулся к ним и указал на девушку рукой, в которой тлела сигарета. — Теперь видишь, что бывает, когда поперек батьки в пекло лезешь? — Слышь ты, хорош корчить из себя профессора! — Паша быстро вспылил. Он отпустил Юлю и в секунду оказался рядом с Беловым, нависая над ним. Холмогорова сделала неуверенный шаг к нему, но продолжала испуганно молчать. — Знала, видишь… Ты на ее место встань! Вы все накинулись на нее, как голодные собаки, радостные, что виноватого нашли… — Никто не искал виноватых. Здесь все очевидно, — нарочито спокойно ответил ему Ваня и затянулся. — Нихера тебе не очевидно! Было б очевидно, ты бы на Юльку не накидывался, потому что не она Сашу похитила и не она ее в плен взяла, понял? Сзади вновь заскрежетали ключи. На сей раз в подъезд вышел Валерий Константинович. Кажется, он выглядел получше, чем в Раменском. — Вы че разорались? Хотите, чтоб все соседи повылезали? Пристыженная троица замолчала. Филатов молчал, видно, думая, что бы еще им сказать. Юля заметила, что он выглядел так, будто хотел сказать нечто важное, но никак не решался. — Как Саша? — задала она опасный вопрос, обжигавший ее горло. — Саша… — Валера произнес имя дочери так, как будто впервые его слышал. Он встал спиной к двери и закрыл ее с характерным звуком. — Саша клянется и божится, что с ней ничего не делали. По тону голоса все трое поняли, что он сам не особо верил дочери. То, что Саша будет отрицать факт насилия, было ясно с самого начала. До сих пор в обществе это считалось страшным позором, даже если у тебя такие понимающие родители, как дядь Валера и тетя Тома. — Может, так и есть? — несмело, но с явной надеждой спросил Паша и сзади тут же услыхал язвительный смешок Вани. Руки его тут же сжались в кулаки. — Будем разбираться. Валерий Константинович постоял еще несколько секунд, сжимая и разжимая пальцы на ручке двери, как будто хотел сказать что-то еще, но никак не решался. В конце концов, он молча скрылся внутри квартиры, оставив за собой дух чего-то невысказанного, что, как казалось Юле, имело определенное значение для них.

***

Космос и Витя не стали сразу подниматься наверх, к Филатовым. Инициатором этого стал Пчелкин: когда они вышли из машины, Космос стал спешно нагонять остальную процессию, но друг схватил его за локоть и отвел назад. — Притормози, поговорить надо. — О чем? Вроде ж все решили, — искренне недоумевал Холмогоров, постоянно оглядываясь на многоэтажку, куда лежал их путь. Витя достал чуть помятую желтую пачку сигарет «Camel» — пожалуй, это единственная постоянная вещь в его жизни, за исключением сына. Он предложил и Космосу, но тот отказался. Собственную же пачку, также всегда лежавшую в кармане пальто, он доставать не собирался и ждал слов Вити с большим нетерпением. Ему хотелось только догнать дочь, обнять и сказать, что она ни в чем не виновата. Косвенно вину Юли можно было доказать, но разве это имело значение? У нее не было злого умысла и это не она организовала похищение Саши, не она ее там терзала. Космос понимал, что Тома, будучи сильно встревоженной, обязательно будет накидываться на Юлю. И ему оставалось надеяться, что Фил сможет ее успокоить, поскольку он всегда был голосом разума в их четверке. — Все, да не все, — Пчелкин чиркнул зажигалкой. С первого раза ему не удалось поджечь сигарету из-за ветра, поэтому Космос встал ближе к нему и укрыл пластмассовый брусочек своими ручищами. Это помогло и вскоре Витя уже с наслаждением затягивал в себя никотин. — Ну заплатим мы им денег, отстанут они от Юльки, — рассуждал Витя. — Но истинной проблемы это не решит. Космос нахмурился. Было ясно, к чему клонил Пчелкин. — Твоя дочь все равно будет маяться и думать, кто же убил ее женишка, — последнее слово он буквально выплюнул. Холмогоров заметил в этом нечто унизительное для покойного парня Юльки, но ничего не сказал Вите. Все равно это дело прошлое, а у Юлианы, кажется, все стало налаживаться с Пашей. — Ты о чем? — спросил его Космос. — Все ж ясно, как божий день! Они его и порешили! Пчелкин закашлялся, услышав это. Он уставился на друга с самым искренним недоумением, на какое только был способен. — Кос, ты че? — хрипло выдавил из себя он. — Давид же сказал, что Мишка этот на деньги его кинул, а потом на тот свет свалил. — Ну и?.. — Космос смотрел на Витю выжидающе, желая, чтобы он сам дошел до мысли, которой придерживался он сам. — Че «ну и»? Не они это! — А кто тогда? Кому еще он дорогу перешел? Витя стряхнул уже изрядно накопившийся пепел на сигарете. Курить резко перехотелось и он кинул ее себе под ноги, растирая носком ботинка. Холмогоров недовольно фыркнул. — Они не признали вину, — сказал Витя. — И че? — он наклонился поближе к другу. — Мы с тобой, помнится, тоже много чего не признавали… — Это вообще не то! — возразил Витя. Он закутался поплотнее в плащ. — Ты не понимаешь, что ли? Им вообще до лампочки все. Если был они были замазаны в этом деле, то признались бы, мы же не менты. Да и Давид не тупой, он же знает, зачем вся эта канитель была устроена. Космос понурил голову. Аргументы Вити были серьезными и его версия разбивалась о них почти вдребезги. Он вспоминал свои прошлые с Давидом, как он помогал ему обустроиться в Москве, как свел с Сашей и втянул в наркобизнес. Как сам «кутил» в те времена, он уже почти не помнил — эта часть жизни им старательно подтиралась, как файлы на компьютере. Жизнь дала ему второй шанс: у него прекрасная жена, здоровая дочь, на которой не сказались годы его употребления. Он не мотал срок за свои прежние дела в тюрьме. Раньше Холмогорову казалось, что бумеранга не будет, ведь он исправился и не стал больше испытывать судьбу. Но, как выяснилось, его прилет неизбежен и необязательно он должен выражаться в тюремном заключении или серьезных последствиях наркозависимости. Бумеранг Космосу прилетел в виде подросшей Юльки, которая также, как и он двадцать лет тому назад, думала, что правда на ее стороне, а, значит, и удача. — И что ты предлагаешь? — неожиданно спокойно спросил Витю Космос. — Поговорить с Давидом еще раз. Засядем где-нибудь, как люди, повспоминаем былые времена… — когда Витя произнес это, Холмогоров тяжело вздохнул и закатил глаза, на что Пчелкин состроил обиженную гримасу. — Необязательно ваши шабаши, ведь у нас было много других, более важных дел. Рюмка за рюмкой — и он нам расскажет все, что знает. — Может, и Дина эта ему что-нибудь поведает, — дополнил его Космос. — Ну на нее я бы не ставил, — отмахнулся Пчелкин. — Та еще прохиндейка… Ее слова дели на два, а то и на три. — Думаешь, в таком положении она будет врать? — Да хер ее знает. Но папаша ее в чеченском плену выжил, не забывай. Думаю, она на все пойдет, чтобы спастись. О Дине вспоминать Космосу тоже не сильно хотелось. Пчелкин еще мягко обозвал ее «прохиндейкой», потому что за все ее дела девчонку было мало расстрелять. Оставалось надеяться, что люди старого друга научат ее не обманывать серьезных дяденек и не кидать их на деньги. Когда лифт привез их на нужный этаж, Космос встретился лицом к лицу с дочерью. Юлька пристально смотрела на кабину, словно ждала появления отца здесь. Оказавшись лицом к лицу с ним, она тут же прижалась к нему и уткнулась носом в воротник пальто. Отец же крепко обнял ее, защищая от всего происходящего с ней ужаса. — Поехали отсюда, — только и смог сказать Космос Юрьевич. Юля скукожилась, как будто ее сейчас собирались избить. Она боязливо обернулась на Пашку и Ваню. Пчелкин-младший молча стоял, переминаясь с ноги на ногу и весь его вид говорил о том, что, несмотря на личные предпочтения, он согласен отдать возлюбленную под защиту отца. Ваня же встал со ступенек, поднялся наверх и скрылся за дверью общего балкона. Через секунду он вернулся и встал напротив Холмогоровых, убрав руки в карманы куртки. — Ну давай, вали, если совесть позволит, — проговорил он с усмешкой. — Эй, ты чего опять начинаешь? — вступился за девушку Паша. — Тебе же ясно сказали… — Брейк! — Виктор Павлович поднял обе руки и развел их в стороны, оберегая каждого из них от другого. — Еще гладиаторских боев не хватало нам тут. — Да было б с кем биться, — выплюнул Пашка. Ваня скрестил руки на груди и закатил глаза. — Знаете что? Делайте вы, что хотите. Мне только Сашку жалко, потому что она пострадала из-за тебя, — назидательно заговорил Белов, бесцеремонно указав на Юлю. — Хоть ты не похищала Сашу и не издевалась над ней в плену, но эти суки это сделали из-за тебя. И как бы вы там все ни выкручивали, правды это не изменит. С этими словами он застегнул наполовину куртку и, громко стуча подошвами, стал спускаться вниз, на улицу. Холмогоровы задержались ненадолго: Космос и Юлиана еще некоторое время постояли в подъезде, потому что она размышляла над словами Вани и боролась с желанием вновь постучаться в квартиру Филатовых и поговорить, но отец и Виктор Павлович отговорили ее от этого. Пашка бледной тенью наблюдал за происходящим. Ему казалось, что если он встрянет в разговор, то обязательно захочет в конечном итоге удержать Юлю рядом с собой. Он был благодарен судьбе за те дни, что они провели под одной крышей, но, кажется, пришло время расходиться, тем самым проверяя их чувства на подлинность: если все вернется на круги своя, значит, это было что-то вроде сна, а если нет… Тогда Пчелкин-младший будет самым счастливым человеком на свете и будет считать, что последние месяцы были прожиты не зря. Когда Холмогоровы оказались в «крузаке» Космоса, они еще некоторое время стояли во дворе и прогревали его. Космос не мог прекратить разглядывать дочь, выискивая на ней какие-то внешние признаки случившегося: например, раскусанные от нервов губы и оторванные заусенцы возле ногтевых пластин. Но Юлька держалась по-странному стойко. Она только вечно заправляла запутанные волосы за уши, обнажая заплаканное лицо и размазывая рукавами свитера, выглядывавшего из-под рукавов пальто, дорожки туши. Выглядело это жутковато и Космос потянулся в бардачок, доставая оттуда уже почти закончившуюся пачку салфеток. — Держи, а то похожа на привидение, — сказал он. Дочка взяла пачку и стало оттирать бумажными платками косметику. Выглядело это уже лучше, но в конечном итоге ее щеки и подбородок все равно приобрели сероватый оттенок. — Мы куда сейчас? — сипло спросила Юлиана, не смотря на отца, будто стыдилась чего-то. — К тебе. Думаю, опасность уже миновала и ты можешь вернуться на свою квартиру. Юля прислонила лоб к холодному стеклу в дверце машины. Интересно, отец так решил из-за того, что хотел бы обсудить все в тишине или потому что мама до сих пор не остыла? В любом случае, ей стоило позвонить потом и поговорить. Юлиана могла по пальцам одной руки пересчитать те ситуации, в которых Людмила Федоровна так срывалась на дочери, поэтому их крайний разговор перед отъездом в Раменское остался в ее памяти глубоким и уже засохшим следом. Космос Юрьевич не стал дожидаться какого-либо ответа дочери и просто нажал на педаль газа, осторожно выруливая с территории жилого комплекса. Дорога до квартиры на Ленинградском шоссе была также молчаливой: и отец, и дочь сегодня пережили много потрясений. Когда «крузак» с торжественным ревом подъехал к дому, в котором Холмогоров снимал для дочери квартиру, Юля словно очнулась ото сна. Хоть она и пребывала все это время в сознании, но мыслей практически не было. Ее голову будто набили ватой, причем далеко не сахарной. Она молча плелась за отцом, автоматически достала ключи от квартиры и открыла ее. Внутри крохотной однушки сохранилась память о том дне, когда стоило понять, что все идет наперекосяк. Вещевой шкаф разобран, возле него валялась куча разноцветного тряпья. Неизвестные порылись везде, включая даже корзину для грязного белья в ванной комнате. Когда девушка зашла в спальню и подошла к своему ноутбуку, то увидела, что он не выключен, а просто находился в спящем режиме. Она вбила в строку пароль и села за стол. Юля сама до конца не понимала, что ей руководило в этот момент, ведь вряд ли недоброжелатели могли что-то оставить в ее компьютере. Что-то, что наталкивало бы на мысли о их личностях (или личности). Ее просто манило к этой большой металлической раскладушке ослепительно белого цвета с такими же клавишами. Розовая мышка с цветками услужливо клацала под ее тяжелыми и горячими пальцами. Кажется, ей стоило померить температуру после такого тяжелого дня. — Юль! — воскликнул Космос Юрьевич где-то на кухне. — Я закажу нам что-нибудь? — Ага, — равнодушно ответила ему дочь, продолжая исследовать рабочий стол, на котором была их совместная фотография с Ваниного выпускного. Не мог ноутбук столько времени простоять в спящем режиме. Зарядное устройство для него валялось вместе с другими проводами, которые искатели вытащили из ящика стола. Юля глянула на значок батарейки — компьютер пахал на износ и уже через полчаса мог уйти в царство Морфея, если не раньше. Чутье подсказывало ей, что его включили не в день обыска, а гораздо позже, иначе бы он стоял выключенным. Она закрыла очередную пустую папку, которую она создавала в порыве страсти к учебе. По задумке здесь должны были быть файлы с домашними заданиями, но закрутившийся водоворот событий не позволил ей окунуться в учебу в полной мере. Снова и снова она натыкалась на фото, сделанное аж три года назад, когда она еще густо красила глаза черным карандашом, носила в ушах серьги-лезвия, а месяц май был для нее предзнаменованием скорейшей свободы, а не ощущением траура. Еще и Сашка не совсем рыжая, а так, скорее блондинка, хотя и с медным отливом, как волосы самой тети Томы. Маленькая такая, совершенно беззаботная и счастливая — кажется, именно в ту пору она поняла, что ей нравится Белов. Рядом с Ваней, облаченным в белую рубашку с темно-синей бабочкой и такие же брюки, с ярко-красной лентой поперек тела, на которой витиеватыми золотистыми буквами было выведено «Выпускник-2011», стоял Пашка. Он тогда был еще совсем немного ниже Вани, хотя теперь ситуация поменялась в корне. Стоял в какой-то серой футболке, поверх которой был накинут пиджак, в джинсах и кроссовках, в очках-авиаторах, через которые Юлька все равно видела его голубые бесстыжие глаза, смотревшие в камеру вынужденно. Оторваться от этого фото было невозможно. От него веяло счастьем: простым, ничем не замутненным. Тогда они и подумать не могли, что произойдет через три года. Четверка друзей, неразлучных с детства… Способны ли они вновь соединиться или их пути после сегодняшнего разойдутся окончательно? Внезапно Юлино внимание привлекла одна папка со странным названием. «Для курсанта Холмогоровой». Она не помнила, чтобы создавала такую папку, да и в жизни бы она так не назвала ее. Нажав два раза на иконку, она увидела лишь один файл в ней и сразу же его открыла. — Юль, я пепперони заказал и ту пиццу с креветками, которую ты любишь… Договорить Космос Юрьевич не смог. Когда он оказался на пороги двери, то увидел, как его дочь смотрит видеоролик на своем ноутбуке, из которого исходили странные звуки, режущие слух. Подойдя поближе, он понял, что это что-то вроде оперативной съемки — камера, кажется, была где-то на уровне воротка куртки или чуть ниже. Такие ролики за свою длинную и лихую жизнь Холмогоров видел и не раз. На записи было много криков испуганных работников одной из больниц города, но основное было не это. Все внимание его привлекла девушка в форме курсанта Академии МВД, которая держала в вытянутых руках пистолет, и два парня в наспех накинутых белых халатах позади нее. — Девку не отдам! Мы уйдем только с ней! Кричала Юля. Она же и держала оружие перед собой, угрожая оператору, который находился на значительном расстоянии от нее. А стоявшие позади нее Ваня Белов и Паша Пчелкин держались за каталку, где, по всей видимости, лежала усыпленная Дина. Космос нагнулся и уперся ладонями в столешницу. При взгляде на дочь он понял, что говорить об этой стороне их плана она не собиралась, но кто-то это сделал за нее.