spying & terror

Уолтер проснулся с мелкой, невротической дрожью по всему телу – или, наоборот, именно она вырвала его из тяжёлого, лишённого сновидений забытья. Взгляд его был прямым, невоспринимающим, глаза – сухими и слегка воспалёнными, будто он не спал. Он совсем не чувствовал себя отдохнувшим и свесил ноги на пол с мыслью, что теперь в любом случае не сможет уснуть. Тугая струна, натянувшаяся где-то глубоко внутри него и не дающая ему расслабиться ни на минуту с тех пор, как Киллиан похитил его, держала его в перманентном напряжении. Уолтер натянул скомканную футболку через голову, когда его взгляд уткнулся в фотографию пожилой пары в деревянной рамке на стареньком комоде. Он отвёл глаза в сторону, приученный больше не задумываться, но его желудок скрутило сухими спазмами. Возможно, ему только кажется, и на самом деле это головокружение от слишком резкого подъёма. В любом случае, он не ел четыре дня. Киллиан с каждым месяцем становился всё невротичнее, и вскоре после заселения в этот загородный дом Уолтер отчётливо уловил, как слегка рассеянный от бесконечных злых мыслей взгляд в его сторону стал цепким, придирчивым. В один из дней, до тех пор казавшийся Уолтеру мало чем отличным от предыдущих, Киллиан начал обращать особое внимание на то, как его пленник держит в руках столовые приборы, и, по всей видимости, пришёл к выводу, что лабораторный крысёныш недостаточно тщедушен. Уолтер ничего не уточнял и спрашивал. Ещё ныли синяки, оставшиеся после вопроса, переросшего в претензию, что Киллиан сделал со стариками, владельцами этой неухоженной фермы. Ещё жило в ослабевшем теле невыносимое чувство беспомощности и страха, что когда-нибудь террорист не остановится и забьёт его насмерть. Уолтер замер в дверном проёме на кухню, увидев его. Тоже в одежде подло убитого за домом старика, Киллиан, тем не менее, совершенно не вписывался в общий антураж кухоньки в стиле американского юга. Он неподвижно и немигающе следил через запыленное окно за движением колонны тракторов на шоссе. Уолтер, по привычке ступая громче, чем ему было свойственно – Киллиан нервничал, когда Уолтер незаметно перемещался, а Уолтер уже уяснил, что нервный Киллиан не говорит, но делает – приблизился к нему сбоку и тоже посмотрел в окно, насчитывая пять машин. На таком расстоянии они казались ненамного крупнее лошадей – может, километра четыре или пять через выжженное солнцем Техаса и заросшее сорняками поле. Трактора ползли едва ли быстрее 40 километров в час и направлялись на север, где, по всей видимости, была деревня… — Уолтер. Мысленное поле Уолтера почернело, как выключившийся компьютер, без какого-либо участия с его стороны. Он ненавидел то, что его тело адаптировалось действовать по чужой воле так, словно он тут был лишним. — Да? — Уолтер посмотрел на Киллиана. Он тоже смотрел на него — тем нехорошим, мнительным взглядом. — Убери это выражение с лица. Оно наводит на утомительно предсказуемые мысли. Уолтер промолчал, неуверенный в том, что может произойти, если он попробует найти себе оправдание или сочинит почти убедительную ложь. Он отвёл глаза, физически ощущая на своём лицо нездорово блестящий, препарирующий взгляд. — Куры, в отличие от некоторых, сегодня оказались полезны, — вдруг заметил Киллиан тоном пободрее. — Ты приготовишь яйца. Спокойно, аккуратно и без внезапных идей. Он сделал паузу, вкладывая в неё вполне ясный посыл. Уолтер нерешительно кивнул. — Я пока сделаю тосты. Киллиан отошёл к кухонным тумбам, и с Уолтера будто сняли десяток металлических цепей, тянувших его к земле. Его грудь раздалась при вздохе шире. Он заставил себя повернуться к плите, прислушиваясь к шуму за окном до тех пор — как же, оказывается, сладко звучит рычание двигателя, или его отзвук в воспоминаниях, — пока по помещению не разнеслись глухие стуки ножа по деревяной доске. Уолтер не смотрел на Киллиана принципиально, отчасти беспокоясь, что его оглядки воспримут как интерес к ножу. Киллиан уже перепрятывал все столовые приборы с острыми краями по несколько раз на дню, и Уолтеру не хотелось омрачать едва-едва начавшийся день очередной ссорой. Каждое движение рук Киллиана воспринималось им как будто через колыхания воздуха, и ему было странно думать, что раньше он не умел интуитивно считывать настроение другого человека, ориентируясь только на громкость его поступи, частоту движений руками и общий характер телодвижений. Когда белок стал упругим и перестал растекаться по сковороде, шкварчащей маслом — руки Уолтера безостановочно тряслись от голода, и он налил больше, чем хотел, — глухие удары металла по дереву прекратились. Уолтер не видел, но чувствовал, что за ним следят и считывают его эмоциональный фон точно так же, как он делал сам. Его голова с удивительной скоростью выстроила теорию, что на этот раз заставило Киллиана нервничать: кипящее масло. Больно будет. И сковорода тяжёлая, горячая. В прошлой жизни миролюбивый пацифист Уолтер даже не подумал бы об этом, а теперь сомневался, сможет ли разучиться когда-нибудь находить в каждом предмете метод нанесения человеку вреда. Он запретил себе смотреть на Киллиана. Он запретил себе смотреть куда угодно, кроме пяти яиц на сковороде. Мелкие брызги заставили его щуриться. Тем лучше. Не нужно давать Киллиану лишних подозрений и провоцировать. Он и так поразительно точно угадывал течение его мысли ещё до того, как Уолтер понимал, что он о чём-то подумал. Наконец физически ощутимое давление рассеялось – Киллиан сложил нарезанный хлеб на тарелку со старомодным рисунком по краям и отошёл перепрятывать нож. В другую комнату. Шаги, кажется, доносились со стороны юго-запада. Грудь Уолтера снова смогла раздаться шире, а лоб, оказывается, напряжённый, расслабился. Его пальцы повернули рычажок, включая газ, когда он снова почувствовал приближение и невозможность вздохнуть чуть-чуть глубже. — Уже достаточно, — он за его спиной, его дыхание шевельнуло его волосы на затылке. Уолтер отошёл в сторону чуть быстрее, чем хотел, и его взгляд постыдно опустился. Он не сделал ничего, чтобы бояться. Киллиан не может не понимать этого, он же не будет строить домыслы из-за этой секундной резкости? По пути к столику в углу кухни Уолтера посетила страшная мысль, что Киллиана не было всего полторы минуты. Значит, нож либо тщательно спрятан в гостиной, ближайшей комнате, либо лежит где-то в туалете или коридоре. Изнутри его снова скрутили нервные спазмы от переживания, что Киллиан считал направление его мыслей по его жёсткой спине и суетливой походке. Какого рода мыслей, Уолтер сам наверняка не был уверен. Что он будет делать с этим ножом? Старые порезы на ступнях заныли. Тогда Киллиан выглядел очень серьёзно, говоря, что отрежет ему пальцы за ещё одну попытку взломать его протез. Киллиан поставил на стол две тарелки с яичницей и поджаренным хлебом, и Уолтер уловил в его взгляде на два кораблика из салфеток – Уолтер сделал их, пока он готовил тосты, чтобы на всякий случай перевести фокус его внимания и просто занять свои руки – намёк на мыслительную работу; впрочем, тут же сметённую. Он догадывался, что было на уме у Киллиана. Гениальный учёный в области генетической инженерии, бессознательно склоняющий спину в его присутствии, мог бы сделать ему хороший протез. Но Киллиан скорее проходит до конца жизни с нечеловеческой клешней, совершенно не приспособленной к бытовым задачам, чем позволит пленному врагу просто взять в руки отвёртку. Взгляд Уолтера упал на металлическую вилку около его тарелки. С заминкой, соответствующей трём ударам пульса в виске, он поднял глаза и увидел в прямом взгляде Киллиана намёк на невротичный вызов. Уолтер тут же опустил глаза и наложил яичницу на хлеб голыми руками, стараясь не выдавать подёргиваниями пальцев волнение и боль от поверхностных ожогов. Несмотря на обилие масла и полное отсутствие соли, вкус ему очень понравился. Он на секунду завис, подумав, не зря ли он начал без разрешения Киллиана. Было тихо. Наверное, можно. Какое-то время спустя искусственный глаз Киллиана вспыхнул красным, и он перестал жевать, воззрившись куда-то сквозь стол сухим, задумчивым взглядом. Уолтер подозревал, что таким образом он получал сообщения… от кого, о чём – видит Бог, ему этого вовек не расскажут. Уолтер имел основания для таких подозрений только потому, что несколько раз такие внезапные «зависания» заканчивались экстренными переездами. Нейтрально хмурое выражение лица Киллиана вдруг искривила усмешка, которая в другой ситуации могла бы показаться располагающей. — Генетик? — скорее утвердил, чем спросил Киллиан, подняв на него странно посветлевший взгляд. Не удостоив вниманием робкий кивок Уолтера, он продолжил, звуча непривычно… расслабленно? — Превратить Стерлинга в голубку... Страшный ты человек, птенчик. Уолтер прекратил жевать тост с жареным яйцом. Кто бы ни работал на Киллиана, он свою работу делал хорошо. Так же хорошо, как сам Киллиан вырождал в нём симпатию к самолично придуманному прозвищу каждой режущей снисходительной насмешкой. — Голубка Стерлинг... Поразительно, — продолжал рассуждать вслух Киллиан, улыбаясь непривычно долго и тревожаще искренне. Уолтер мог по пальцам одной руки посчитать, сколько раз он демонстрировал при нём весёлость. Это каждый раз вызывало пружиняще колючие чувства в его впалом животе из-за нарушения устоявшейся динамики. — Впрочем, самое унизительное в его положении — причина. То есть ты. Уолтер перевёл опущенный взгляд на кораблики из салфеток, чтобы не заострять внимание на горечи унижения. Он смог заставить себя продолжить жевать, но не проглотить; мешало чувство, будто его живот стал твёрдым, как камень; мешал ставший ошеломительно мерзким привкус жаренного масла. В конце концов он сморщил лоб и выплюнул яичную кашицу в салфетку. — Я могу… исправить... противосредство… — И всё же сейчас ты сидишь здесь, тщательно демонстрируя мне, насколько послушным стал, — без намёка на интерес перебил Киллиан, сбалтывая яйца вилкой. — Даже очаровательно. Повисло молчание. Уолтер неосознанно наклонил голову ниже, чувствуя на себе пристальный взгляд разномастных, голубого и красного, глаз. Весёлость как будто ещё читалась в приподнятом уголке губ Киллиана, но его немигающие глаза источали холод и раздумье. Он как будто сам не определился, сочувствовать попавшему к нему в капкан лабораторному крысёнышу — насколько вообще возможно сочувствовать косвенному соучастнику того кошмара, который забрал жизни его сослуживцев и превратил его наполовину в машину, — или попрекать его за малодушие перед щедро подаренным шансом: пыряй вилкой и беги за деревенскими. — Ты хороший мальчик, да? — очередное утверждение, замаскированное под ласковый вопрос; лезвие, обернутое в тончайший шёлк. — Любопытно, что тебя пугает больше — я или мысль о том, что ты способен перестать быть хорошим. Уолтер промолчал, заставив себя поднять затравленные глаза, демонстрируя невинную беспомощность и полное отсутствие угрозы, причин нервничать, создавать домыслы. Киллиан считывал этот посыл достаточно долго, прежде чем плашмя ударить его по лицу. Голова Уолтера зазвенела и откинулась в сторону, и он пару мгновений просто моргал, как если бы заново прогружал картинку в потемневших глазах. Его скула онемела, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы снова ощутить её тепло своей трясущейся ладонью. Его случайно поднявшиеся глаза зацепили наблюдающего за ним Киллиана и стыдливо опустились в тарелку с недоеденным завтраком. Живая рука. Не хотел делать больно по-настоящему, а проверял – и только. Его сердце билось затравленно, гулко — и всё же ровно. Уолтер давно адаптировался и научился не тратить попусту силы, эмоции. Умело запирать их под замок, не выглядеть подозрительным, несущим в сердце желание ударить в ответ… С его губ сорвался испуганный вздох, когда Киллиан пошевелился на стуле. — Мне почти совестно становится, глядя на тебя. Он отодвинул свою пустую тарелку в сторону и облокотился о стол. Уолтер отдёрнулся, боясь очередной затрещины, но не смея вскочить со стула. Удара не последовало. Киллиан наблюдал за его подёргивающейся фигурой, заставляющей себя сесть как раньше без единого намёка с его стороны, с невротичным удовлетворённым интересом. Он звучал искренне, умудряясь вплетать в голос одновременно сопереживание и угрозу сделать больнее. — Хочешь плакать, птенчик? — …Да, — честно выдавил Уолтер через конвульсивно сжимающееся горло. Его глаза кольнуло влагой изнутри от чувства, что его наглухо закрытый замок небрежно всковырнули: слишком много нереализованных чувств для его гениальной головы, слишком тяжело, страшно и больно. — Поплачь, — разрешил Киллиан, изломив брови в намёке на сочувствие. Его узловатые пальцы постукивали по старенькой клеёнке на столе, задавая сердцу Уолтера ритм. — Но сначала доешь. Хотя, признаться, это больше похоже на акт терпения, чем на завтрак. Уолтер не мог сдерживать физическое отражение его адаптации к этому существованию, пока Киллиан каждым словом втаптывал его душу куда-то вниз, где не было никого и ничего, кроме самого Уолтера: сгорбленная, сжатая фигура, стеснённые движения, неподвижный опущенный взгляд. Он дожевал яйца с тостом, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Он не чувствовал насыщения, только жирную тяжесть в желудке и масляный налёт на зубах. Уолтер не замечал за собой ни единой мысли, только раскатистое биение пульса. Его глаза смотрели, но не видели — однако кожей он почувствовал, ушами услышал, когда Киллиан поднялся из-за стола. Уолтер по инерции, как багровая полоса, тянущаяся за сытой акулой, встал тоже; возможно, в скором времени он тоже растворится в окружении, не оставив после себя ничего. Киллиан сделал шаг к нему, ошеломляя и угнетая своим огромным присутствием. Уолтер чувствовал себя не вполне вменяемым. Он забыл про трактористов, возвращающихся домой, забыл о существовании ножа где-то в доме, и едва ли был способен выстроить между ними какую-то связующую нить. В его голове поселилась глухая, немая пустота, которая всколыхнулась — рябь от слабого ветра на застоявшейся трясине, — только когда жёсткая живая рука обхватила его локоть, привлекая ближе к крупному телу. Как жарко, сильно, твёрдо. Уолтеру не приходила мысль, что это не Киллиан являет собой совершенство человеческого развития, а он сам страшно ослабел и похудел. Он почти не дышал, стесняясь задевать дыханием кожу на шее Киллиана, когда его руки, тяжёлые и длинные, обернулись вокруг его ссутуленных плеч и талии; казалось, если начнётся землетрясение, Киллиан всё равно не дрогнет и не отпустит. Его подбородок, опустившийся на его макушку со вздохом, ощущался тяжелее рухнувшего здания, а мерно бьющееся под ухом сердце — единственным источником тепла в этом доме. — Наелся? — первый вопрос за это утро и, если Уолтер не ошибался — а он больше не доверял себе, — в целом последние четыре дня. Уолтер чувствовал себя на взводе, словно его тщательно охраняемый замок протёр от пыли и попробовали повернуть скважину — не ключом, а отмычкой. Киллиан наклонился, оставляя поцелуй на его макушке. Уолтер кивнул, чувствуя, как тяжесть в его желудке смешивается с колкими мурашками, покрывающими кожу под одеждой там, где её сминал пальцами Киллиан в ласке, которая вроде должна была успокоить — однако Уолтеру это напоминало скорее неаккуратные жуткие ласки незнакомца в автобусе. Левый бок. Лопатки. Поясница. Ягодицы. — Хороший мальчик. Плач, раз кусаться не получается, — Киллиан помолчал и добавил на полтона страшнее. — Плач, я сказал. Уолтер чувствовал себя простеньким механизмом, которому переключили рубильник. Он действительно выпустил протяжный хрип и затрясся, хотя уже забыл, почему ему хотелось плакать и как долго в нём сидел этот всхлип. В его груди всё горело и сжималось, лоб сдавила мигрень; эту ноющая боль отступила, словно укрытая душевным волнением, только когда живая рука Киллиана зарылась в его волосы на затылке и потянула назад. Киллиан поймал его остекленевший взгляд, изломленный приоткрытый рот и исполосованные полосками слёз и соплей щёки. Уолтеру стало ужасно стыдно, когда брови Киллиана приподнялись в намёке на сопереживание; его глаза остались сухими и препарирующими, всё ещё выискивающими повод усомниться, что Уолтер паинька и послушный мальчик. Он заикался от сотрясений в груди, когда черты лица Киллиана, обнаружившего то, что он искал, смягчились в спокойной уверенности. Он накрыл его губы своими. — Что за несчастное создание, — протянул он ломаючи нежно, отстранившись от кривящихся от всхлипов губ и проведя лёгкими, почти ласкающими поцелуями вверх по его щеке к его брови. Дыхание Киллиана стало тяжелее, руки наглее и требовательнее. Между ним и Уолтером теперь не получилось бы вставить даже волос, настолько плотно он прижал его к себе. — Ты боишься меня? — Д-д...а, ай, — Уолтер отвлёкся от рвущих грудь рыданий, когда рука на его затылке сжалась сильнее, натягивая волосы на кулак. Киллиан отстранился от его лица, вперив в него потемневший взгляд. — Кусаться хочешь? — снова ласковое снисхождение неуловимо сплелось с угрозой и вызовом. — Да, — неожиданно даже для себя ответил Уолтер, смаргивая слёзный туман. В повисшем молчании глаза Киллиана приоткрылись в намеке искреннее изумление — и азарт. Он смотрел, не моргая, на измученного Уолтера ещё несколько секунд, явно выжидая, предвкушая. Уолтер не шевелился, будто не чувствуя натяжения волос на его голове. Его ладони на груди Киллиана лежали, как мёртвые. — Ну? — губы Киллиана тронула та тонкая полуулыбка, которая выражала поощрение и исключительно мужское довольство. Его приподнятые брови выражали насмешку, сомнение в том, что Уолтер соответствует тому, что он едва-едва подумал о нём. — Укуси. Давай, птенчик. Покажи зубки. Уолтер промолчал, снова не чувствуя ничего, кроме онемения и глухоты. Он видел, чего ждёт Киллиан. Откажи мне. Закричи. Брыкайся. Сопротивляйся. Сделай мне больно. Заставь меня сделать тебе хуже. Уолтер ощущал себя скорее во сне, чем в реальности. Ударить человека — сколько слепоты и невежества в этом жесте. Он действительно настолько отчаялся, что готов пойти вопреки своим принципам? Причинить другому человеку боль. Нести разрушение, а не спасение, закручивая спираль насилия до бесконечности. Отголоски разума того, кем он когда-то был, едва слышно шептали, что террорист именно этого и добивается. Ему нет никакого резона держать его подле себя, кроме как для почти наркотической эйфории от ощущения полной безнаказанности и власти над чужой жизнью. Предвкушения низменного наслаждения, когда этот маленький крысёныш всё же попытается дать ему сдачи — и будет неизбежно и сурово наказан. Даже если бы он не был истощен, у Уолтера не было ни единого шанса в прямом столкновении. Он знает, что должен сделать. Всего три слова. Одно «нет». Два «не хочу». Он же не..? Почему же горло сжалось до размера игольного ушка? онизнасилуетменяеслияподдамсянаэтупровокацию Это она и есть. Как пощёчина живой ладонью вместо удара протезированной по рёбрам. Приглашение выразить желание вместо побоев до тех пор, пока сопротивляющееся тело сможет только бессильно трепыхаться. Уолтер снова ничего не понимал, кроме того, что Киллиан перед ним был жарким, крепким, и его руки могли удержать его на месте даже под ураганом. Он физически не был способен думать рядом с ним, ровно как и мысленно разграничивать свои нужды и реакции, автоматически срабатывающие на темп шагов, интонацию голоса и характер движений рук Киллиана. Его близость. Уолтер опустил голову, весь дрожа от стыда, непонимания и потерянности, чувствуя, как под бедром Киллиана, прижатом к нему между ног, он начинает твердеть. Протезированная рука на его пояснице давила приятной тяжестью, обещая оставить синяки. Он плотно сжал бледные губы, глотая невнятные хрипы; его бёдра слегка поёрзали о мощное бедро. Протезированная рука поднялась с его поясницы к горлу, выдавливая воздух и заставляя его перепуганные глаза подняться к многозначительным, испытывающим. Руки Уолтера взвились к металлическим пальцам в рефлекторной попытке разжать, губы раскрылись, как у рыбы, выпавшей на берег. — Ты мог бы хотя бы попытаться быть неудобным. Но нет. Уолтер несдержанно вскричал, надрывая сдавленное горло, когда Киллиан толкнулся вперёд, вжимая его в стену, перекрывая собой от света из окна, выбивая, выжимая воздух из лёгких, лишая любых отголосков разума и топя в беспомощных, тупых реакциях человека, боящегося боли. Уолтер в захлёбывающемся отчаянии пытался разжать протезированные пальцы, сдавливающие горло, под пронизывающим взглядом тяжело дышащего тела перед ним. Киллиан наблюдал за эмоциями на его багровеющем лице и расфокусированными глазами с параноидальным любопытством, чувствуя, как ему крышу сносит. Зажим протезированной руки ослабился, только когда тщедушные ноги между его бёдра почти перестали дрожать, а тоненькие хрипы сменило покорное молчание. Отощавшее размякшее тело, ощущающееся таким лёгким и податливым в его руках, снова неуловимо напряглось и задрожало, в отчаянии хватаясь за жизнь, но совсем не пытаясь освободиться. Упираясь в его ногу эрекцией почти стеснительно. Киллиана изогнул рот в полуулыбке, когда Уолтер, бледный, взмокший, дрожащий как пойманный в силок птенчик, постеснялся поднять на него осовелые глаза, постеснялся посмотреть в окно, постеснялся надавить на его протезированные пальцы сильнее в молчаливой мольбе, но послушно поерзал выступающим бугром — тёмное влажное пятно на спортивных штанах, боже, как же мальчик завёлся — об его бедро. — Какой хороший, послушный мальчик, — похвалил Киллианом тем елейным, тягучим голосом, который обволакивал мозги этого птенчика и делал его очаровательно тупым, как пробка. В ответ до его ушей донеслись тихие хрипы; слабое тело между ним и стеной пробрала сладкая дрожь. Киллиан надавил протезированной рукой под низ его челюсти, направляя его взгляд на себя, но Уолтер стыдливо заскулил. Его помутнённые глаза из-под ресниц, покрытых росинками слёз, бегали по всей кухне, кроме окна и того, на кого у него так крепко встал. — Ну что за прелесть. Беззубый, сладкий мальчик. Так правильно просит. Давай, трись о мою ногу. Покажи мне, как тебе хочется мне угодить. Обещаю, на этот раз твоя удобность будет вознаграждена. Киллиану доставляло низменное удовольствие видеть, как бледное, загнанное лицо Уолтера покрывается красными пятнами от его слов, а робкие, стеснительные движения его бёдер становятся запальчивыми, спешными, неловкими. Он снова сжал протезированную руку вокруг его горла, не так, чтобы в глазах потемнело, но чтобы в его голове стоял глухой шум. Уолтер прикрыл глаза и издал хриплый стон, выглядя так, что у Киллиана внутри что-то перевернулось от удовольствия. Он надавил бедром сильнее, вжимая Уолтера в стену всем весом и выдавливая из него писк, как из котёнка. Уолтер выпучил глаза в приступе удушья — попался, теперь не отведёт взгляд, пока он не разрешит. Его зрачки были расширены, как у наркомана; никаких мерзких недомолвок, только чистые, искренние эмоции и очаровательная беспомощная искренность. Киллиан ритмично потирал бедром его промежность, вырывая из его губ хрипящие поверхностные вздохи и тихие стоны. — Кто мой хороший мальчик? — Я-я... — едва слышно прошелестел Уолтер. Киллиан приподнял и снова опустил бедро в поощрении, вырывая из этих сладких губ сдавленный пошлый стон. — Мм? — Я т-твой хороший мальчик, — заикаясь, просипел Уолтер, снова пряча глаза и покрываясь яркими лихорадочными пятнами. Его эрекция дёрнулась в робком волнении, и эрекция Киллиана, упираясь в низ живота Уолтера, стала жёстче. — Вот так, — поощрил Киллиан, наклоняясь, чтобы поцеловать его приоткрытые губы, скользнуть языком между ними, дрожа в низком стоне, когда Уолтер сам, без подсказок, жадно обвёл его губы языком в мокром, развязном поцелуе. — Мой хороший, бедный мальчик. Кто же тебе зубы повыдирал, м? Больно было? Хочешь укусить, но не можешь, да? — Да, — задыхаясь от стыдливого волнения, Уолтер возвёл на него затравленные глаза. Киллиана всего пробрало от этого образа, жаждущего, дающего и умоляющего взять, извратить, сделать больно. — Прошу... — Проси, — севшим голосом приказал Киллиан. Он крепче сжал протезированные пальцы, заставляя Уолтера закатить глаза и раскрыть рот шире. — Проси. — Больно, — надтреснуто пискнул Уолтер, снова рефлекторно потянувшись к руке на своём горле. Киллиан, слишком одуревший от вседозволенности, не понял. Не ослабляя давления руки, но слегка отстранившись, чтобы дать себе пространство для манёвра, он хлёстко ударил его по лицу — второй раз, третий раз, ещё, ещё раз. Его грудь раздавалась при каждом вздохе широко и быстро, как после марафона. Киллиан тряхнул головой, сбрасывая упавшие на мокрый лоб пряди волос, и только тогда увидел зарёванное лицо Уолтера с разбитыми губами и рассеянными глазами, ох, такими тупыми, что его всего затрясло от желания сделать ещё больнее. — Ничтожество, — ещё раз. Вдруг он понял, что по ноге Уолтера, задевая и его плотно прижатое бедро, что-то потекло. Киллиан посмотрел на эрекцию Уолтера, опуская дрогнувшую руку. Мокрое пятно стало больше. И продолжало увеличиваться под характерный звук. — Уол... Уолтер, ты... Киллиан замолк и слегка отстранился, не отпуская, но больше не вдавливая. Это злило. Это нервировало. У него снова покраснело в глазах, внутри всё затряслось от ярости, крылья его носа зловеще задрожали. Уолтер тоже почувствовал, как по его ноге течёт моча, и это отрезвило его звенящую от ударов голову даже быстрее, чем первые потоки воздуха, заполнившие лёгкие. Он рассеянно моргнул, путаясь в вязких, как смола, мыслях, когда Киллиан его круто развернул лицом к стене. Уолтер издал мало слышный возглас, скорее удивлённый, чем испуганный, кладя ладони плашмя на стену и припадая к ней щекой. Его спортивные штаны сдёрнули вниз и спустили по ногам, бросив кучкой вокруг его лодыжек. Его худые ноги покрылись мурашками от стыда и нервного перенапряжения, ягодицы постыдно сжались. Киллиан снова прижался к нему сзади, опутывая руками, обдавая затылок жарким дыханием, прогибая в пояснице весом, сжимая зубами кожу шеи и развязно потираясь выступающей через брюки эрекцией о его голую задницу. Одурев от притока крови к лицу после ударов и удушья, Уолтер издавал мягкие полувздохи на каждый толчок. Он прикрыл смотрящие, но не видящие глаза, прогибаясь навстречу. Жар в его теле усиливался в ритм движений Киллиана и зарябил, как огонёк под слишком сильным ветром, когда рука Киллиана, побывавшая уже, кажется, везде — ощупавшая каждую впадину живота и спины под футболкой, подёргавшая капающий преэякулянтом член между ног, погладившая язык между приоткрытых губ, — забралась между их телами и отодвинула ягодицу, с нажимом проведя большим пальцем по краснеющему шву ануса. Уолтер дёрнулся и засуетился, прижатый к сильному силу протезированной рукой; он весь сжался, поджал ноги в коленях, попытался выпрямить спину, но маленькое сухое отверстие продолжало насильно расширяться. — Уймись, — не думая ни о чем, кроме как о том, как бы поскорее оказаться внутри этого жаркого тела, Киллиан вдавил Уолтера в стену, не давая ему отстраниться, вырывая из его губ крики неаккуратными, спешными точками между скованных мышц. — С-стой! — надтреснуто завопил Уолтер. Киллиан не остановился, но замедлился. Его тяжёлое дыхание стало сдержаннее и злее. Он смог протолкать внутрь только первую фалангу большого пальца, но у него уже в голове всё мутилось от предчувствия того, как сладко эта задница сожмётся вокруг него всего. — Где? — с явным усилием над собой спросил Киллиан, попробовав пошевелить пальцем кругами. Тугие сухие мышцы не дали ему сдвинуться даже на миллиметр и, кажется, теперь не дали бы вытащить вовсе. — Так вот он – твой характер. Уолтер снова затрясся в его руках, как осиновый лист, и проблеял что-то созвучное слову «тумбочка». Киллиан замер, давая ему выровнять дыхание и не выразить протест каким-нибудь очередным нетривиальным способом. Игнорировать запах мочи становилось всё сложнее. — Всего пара недель. Уже отвык? — Киллиан прижался губами к его уху, чувствуя, как тело под ним испуганно дрожит, но податливо расслабляется в ответ на малейшую ласку. — Такой маленький и узкий. Каждый раз как первый. Давай, расслабь попку. Будь хорошим мальчиком, порадуй меня. Уолтер в ответ на его благоглупости начал извиваться — не как червь на раскалённой сковородке, а как возбуждённая девчушка. Киллиан тут же вырвал большой палец из сухого, нездорово алого колечка мышц и ударил плашмя по бледной ягодице, заставив вскрик Уолтера взвиться на полтона выше. — Быстро, — Киллиан сделал шаг в сторону, нетерпеливо надавив на свою эрекцию живой ладонью. Уолтер при первом же неловком, слишком резком движении оступился о же штаны, спутанные вокруг его лодыжек, и грузно свалился на пол. Киллиан вздрогнул от неожиданности и перевёл на дрожащее на полу тело нездорово засиявший взгляд. — Уолтер... — в низком голосе зазвенело тревожащее напряжение. Вместо ответа до него донесся лишь всхлип, переросший в несдержанное рыдание. Уолтер не делал даже попытки подняться. Он не мог остановиться. Он не соображал. Замок от его души валялся изломанным и вскрытым, как он сам, и внутри не оказалось ничего, кроме глухого и немого чувства, которому он затруднялся дать название. Слишком много. Слишком долго. Всё стихло, когда его затылок точечно пнули пяткой. Стало темно и хорошо.