Не бойся (я с тобой)

В воздухе стоит дурманный запах масел, пота и секса, пропитывая собой каждую клетку десятков тел, извивающихся в экстазе. Тихие чувственные стоны периодически заглушаются громкими вскриками и характерными шлепками сталкивающейся мокрой плоти. Здесь душно, влажно, грязно, и Деймон, обернувшись, от увиденного на миг зажмуривается.       Серебристая копна длинных волос и молочно-белая кожа на фоне загорелых лиц темноволосых простолюдинов выглядят ярким чужеродным пятном, а смущенный взгляд, с любопытством задерживающийся на совокупляющихся парах, кажется совершенно неуместным посреди этого вопиющего разврата. Таргариен сглатывает и крепче сжимает маленькую ладонь, чувствуя ответное пожатие.       Все идет по плану, Деймон. Рейнира повелась, она здесь, и пути назад нет.       — Что это за место?       — Здесь люди берут то, что хотят, — отвечает он, откидывая занавес и заводя ее еще глубже в логово порока.       Озираясь вокруг, принцесса втягивает голову в плечи, но ни на секунду не отпускает его руку, вцепившись в нее, словно это ее последняя надежда на спасение.       Сначала ее несмелый взгляд задерживается на двух мужчинах, один из которых берет в рот у другого, а затем на женщине, стоящей на четвереньках; ее огромная грудь раскачивается в такт толчкам, совершаемым мужчиной сзади, и они оба громко стонут. Вспыхнув, Рейнира поджимает губы и отворачивается, но спрятаться здесь негде — каждый сантиметр пространства тут пропитан похотью, — поэтому с другой стороны ее взору открывается оргия из двоих мужчин и трех женщин. Одна из них, получающая оральные ласки от второй, уже на пике наслаждения, поэтому протяжно стонет, пощипывая себя за соски, и в иной раз Деймона это зрелище тоже непременно заворожило бы, но сейчас он смотрит лишь на Рейниру, с извращенным удовольствием наблюдая за полыхающими щеками племянницы.       Что это в твоем лице, принцесса? Ты боишься? Смущена? Испугаешься и убежишь? Вряд ли она когда-то видела обнаженного мужчину и его детородные органы, тем более отвердевшие. Что она вообще знает о совокуплении? Что мужчина должен быть сверху и ритмично вталкиваться ей между ног? Что от этого бывают дети?       — Совокупление — это наслаждение, как видишь. Для мужчины, равно как и для женщины.       Рейнира мельком смотрит ему в глаза, облизнув пухлые губы. От нее пахнет лавандой — еще один неуместный парадокс среди мускусных запахов вспотевших тел и порочных жидкостей, что невольно напоминает Таргариену о ее непорочности. Он склоняет голову и прищуривается, пытаясь уловить девичьи чувства, поглумиться над ее неопытностью, но на губах девушки внезапно зарождается едва заметная, стыдливая улыбка, и его собственное тело отзывается волной щемящего возбуждения. Деймон едва успевает сдержать стон. Нет, это не страх. Рейнира не боится. От осознания его мужская плоть вздрагивает, вмиг оживая.       Так вот, значит, как, принцесса? Выходит, ты не такая уж и непорочная? Выходит, он просчитался?       Деймон прижимается щекой к ее лбу и шепчет:       — Брак — это повинность, да. Но это не мешает нам делать то, что мы хотим. Трахаться, с кем хотим.       Прошептав это, он твердеет. Твердеет от собственных слов, от тихих стонов, раздающихся неподалеку, а еще от мягкости ее волос, от аромата кожи, от трепетного очарования ее юности. Пытается совладать с собой, судорожно напоминает себе о том, что она — наследница престола, что она его родная кровь, а посему — запретный плод, табу, но от этого плоть его пульсирует еще сильнее, а похоть в ее взгляде теперь несомненная. Их губы осторожно встречаются, и Рейнира выдыхает в его рот, дрожа.       Ее движения неловкие, несмышленые — у нее это впервые, — но отважные и настойчивые, полные похотливого отчаяния, словно переполненный сосуд, из которого через край полилась вода. Рейнира нецелованная, но его племянница умница и очень быстро учится, и когда он расталкивает ее губы настойчивым языком, она колеблется лишь секунду, прежде чем коснуться его языка кончиком своего, пытливо и осторожно.       В паху начинает сладостно давить, в голове шумит. Ее пальцы у него на затылке, притягивают еще ближе, он слышит звуки участившихся шлепков где-то совсем рядом. Маленькие ладони накрывают его поясницу, вцепляясь в ткань рубашки, а поцелуи из робких быстро становятся мокрыми и глубокими, почти развратными. Девчонка широко раскрывает рот, имитируя каждое его движение, и он на миг даже забывает, что это его милая Рейнира, целомудренная дева, а не какая-то искушенная блудница. Как далеко она зайдет? Как далеко зайдешь ты сам, принц? Сможешь ли остановиться?       Несколько шагов, и Рейнира уже у стены, тяжело дышит, он касается ее покрасневших губ большим пальцем и оттягивает нижнюю, а руки опускаются, развязывая тонкий шнурок, скрепляющий полы ее льняной рубашки. Оттолкни его, скажи нет, заставь его одуматься и сохранить твою честь, принцесса — но она лишь расправляет плечи и игриво улыбается, маленькая паршивка. Органу между его ног становится тесно, он дрожит и пульсирует, и когда взгляду открываются два аккуратных полушария груди с розовыми кружочками вокруг сжавшихся сосков, Деймон на миг смыкает веки, чувствуя, что теряет себя, хотя повидал в своей жизни не одну сотню голых женщин. Прелести ее не самых внушительных размеров, но полные и округлые, и это не какая-то грязная потаскуха, не похотливая жена толстопузого лорда и не узколобая девственница-крестьянка, спешащая разинуть ноги перед первым встречным, — это его маленькая принцесса, поэтому когда Деймон касается тугой горошины большим пальцем, то хочет быть с ней очень нежным, хочет, чтобы она трепетала, впервые познавая наслаждение от мужской руки, его руки. Рейнира приоткрывает рот и резко вдыхает, а он следит за ее удивленным взглядом, сползающим вниз.       — Здесь тоже может быть приятно. Этого органа может касаться не только дитя, — шепчет Деймон, и от его слов Рейнира краснеет. Он аккуратно сжимает сосок двумя пальцами, оттягивает. — Ты чувствуешь это? Там, внизу?       Она кивает, не глядя ему в глаза. Даже в полумраке он видит, как ее щеки и шея заливаются краской, и накрывает одну грудь ладонью, поглаживает и приподнимает, а затем поворачивает девчонку лицом к стене и сминает обе, чувствуя, как она дергается, подается бедрами назад, пытаясь прижаться к его паху. Даже самые опытные шлюхи редко бывают такими отзывчивыми к ласкам, а малышка Рейнира еще и до конца не понимает, что делает. Деймон усмехается ей в затылок, убирает волосы и покрывает шею мокрыми поцелуями, от чего принцесса стонет и хватается за стену. Как далеко, Деймон? Как далеко ты ее заведешь?       Бездумно, одержимо, словно опьяненный литрами вина, он стягивает с нее штаны, и она помогает, развязывает дрожащими, непослушными пальчиками шнурок. Ткань сползает с бедер к худым коленкам. От желания в глазах темнеет, и когда его ладони касаются теплых упругих ягодиц, Деймон подавляет в себе желание отвесить им по бесстыжему шлепку и просто поглаживает, закрывает глаза и чувствует дрожь — то ли свою, то ли ее, то ли их совместную. Рейнира упирается лбом в стену, расставляет ноги — всего немного, на полшага, — но это призыв, безмолвное разрешение, и вот он уже ласкает косточки бедер, живот, теребит кончиками пальцев жестковатые волоски между ее ног, дразня, но не опускаясь ниже, ведь все внутри кричит ему остановиться. Ведь ты должна была отшатнуться, сжаться от страха и стыда, должна была проявить благоразумие, Рейнира Таргариен, отрада королевства, расставляющая ноги своему дяде посреди грязного борделя, но ты шепчешь «пожалуйста, Деймон», так жалобно, и пахнешь так сладко, что даже страх самой жестокой смерти сейчас его не остановит.       — Прошу, — скулит она, беспокойно двигая бедрами, сама не знает, о чем просит.       — Чего ты хочешь, Рейнира? — шепчет он в ее шею. — Чего ты хочешь?       Она не отвечает, но тихо стонет, когда Деймон совершает несколько толчков в ее ягодицы, чувствуя, как натянулась ткань его штанов, словно еще миг — и лопнет.       — Хочешь, чтобы я тебя испортил? — он кусает мочку ее уха, проводит языком по виску. — Хочешь, чтобы лишил тебя чести? — рычит Деймон, вталкиваясь в нее почти яростно, сжимая одной рукой бедро, а второй тиская грудь. — Хочешь, чтобы оттрахал тебя, как одну из этих потаскух?       Рейнира съеживается — всего на миг, но этого достаточно, чтобы отрезвить его, словно легкой пощечиной. Он разворачивает ее, возбужденную и раскрасневшуюся, едва узнает в ней свою восемнадцатилетнюю племянницу, тихо выругивается сквозь зубы и шипит от волны запретного возбуждения, распирающего его мужское достоинство до боли. Щека, еще по-детски пухлая, под костяшками его пальцев горячая и бархатистая, обнаженная грудь покрыта розоватыми следами его ласк, рубашка сползла с одного плеча, оголяя ключицу.       — Чего ты хочешь, принцесса? — Она молчит, хватая ртом воздух. — Хочешь, чтобы я отвел тебя назад, в твои покои?       Качает головой — быстрое, категоричное «нет».       — Скажи, чего ты хочешь. Скажи это.       Ее прическа, которую слуги наверняка делали ей часами, растрепалась, мелкие пряди вокруг лба распушились, от чего лицо ее становится совсем юным, и, о боги, Деймон опускает голову на хрупкое плечо, зная точно, что будет вечно полыхать за это в адском пламени. Отвести ее в замок, спасти от самого себя, оставить ее девственность какому-то пресному сиру, под которого решит подложить ее Визерис — одень ее, спрячь под рубахой ее все еще непорочную женственность от своих похотливых глаз, раскайся и уйди прочь. И Деймон почти готов раскаяться, почти готов уйти — почти, пока у его уха не раздается тихий, но уверенный голос:       — Я хочу тебя, Деймон.       Он кусает ее плечо, кажется, всхлипывает.       — Повтори.       Ее слова не прерываются, она не запинается, не дрожит. Деймон чувствует, как в его волосы зарываются пальцы.       — Я не хочу в покои. Я хочу быть с тобой, здесь. Я хочу, чтобы ты… — подняв его голову, Рейнира прижимает ладони к его щекам, но ее собственное лицо стыдливо окрашивается, – чтобы это был ты. Чтобы ты… сделал меня женщиной.       — Ты не понимаешь, о чем просишь.       — Все прекрасно понимаю. В жизни у меня редко был выбор. Но здесь я могу выбрать. И я выбираю тебя.       — Будут последствия.       Она целует его в переносицу, в щеку, уголок рта. Сдавайся, порочный принц, ты же знаешь, что проиграл эту битву. Рейнира ловит его губы своими, ласкает их языком, улыбается в поцелуе.       — А мне плевать.       — Нас могли увидеть.       — Ну и пусть. Никто не поверит в то, что принцесса может шататься по борделям.       — Ты пожалеешь, Рейнира.       — Нет.       — Ты возненавидишь меня.       — Никогда. Никогда, дядя.       Еще поцелуи, она осыпает ими все его лицо — настойчивая, неотступная. Не прерываясь, он подхватывает Рейниру подмышки и тащит в отдаленную комнату, подальше от любопытных глаз, зная это место, как свои пять пальцев. Тут несколько ламп, свечи, деревянное ложе с кучей подушек — ничего особенного. Но здесь они одни. Поставив девушку на землю, Деймон дает ей еще один шанс отступить, но на ее губах игривая улыбка, а перед его глазами вдруг становится бело — Рейнира стягивает с него тунику через голову, швыряет ее на пол, а затем медленно освобождает от рубахи и себя, оставаясь перед ним обнаженной, за исключением сапог и штанов, все еще болтающихся вокруг ее коленей.       Одна ее грудь прикрыта длинными белоснежными волосами, и под его голодным взглядом девушка слегка робеет, сжимая пальцы в кулаки. Хочет спрятать от его похотливого взора еще никому не открывавшийся треугольник светлых волос между ног, но останавливает себя и храбрится, вытягивая руки вдоль туловища, смотрит ему в глаза, позволяет разглядывать себя. Смелая маленькая принцесса, настоящая воительница. Деймон нежно целует ее в губы — она девственная, ее никто не касался, помни об этом, помни, помни, — но плоть его внизу разъяренно пульсирует, и он опускается на колени, трется щекой о теплый подрагивающий живот, утыкается туда носом.       — Ты сживешь меня со свету, Рейнира.       — Пожалуйста. — Ее веки прикрыты, руки опустились на его плечи. — Прошу тебя. Я хочу…       Она пахнет женщиной — Деймон жадно втягивает ноздрями возбуждающий аромат, прижавшись губами к лобку. Расталкивает ее ноги — она покорно делает шаг в сторону — и целует закрытым ртом открывшиеся пухлые складки, целует так, как губы на ее лице. А затем поднимает взгляд и встречается с ее, доверчивым и изумленным. Рейнира тяжело дышит, силится что-то сказать, но словно никак не может отважиться, и Деймон чувствует прилив эйфорической радости — радости от того, что это будет именно он, что как бы ни сложилась дальше ее жизнь, у нее всегда будет это — умение брать свое, умение наслаждаться вместо того, чтобы подчиняться и лишь ублажать других.       Не сводя глаз с ее лица, Деймон сжимает ее бедра, раскрывая их чуть шире, и проводит расслабленным языком вдоль складок.       Их совместный стон сливается в один протяжный, развратный звук. Он повторяет движение, и от возбуждения его собственные веки тяжелеют, но он не смеет их закрыть — хочет ловить каждую секунду смущенного удивления в ее взоре, каждую черту прекрасного лица, тонущего в пороке, сдвинутых, словно от боли, бровей, приоткрытого рта, покрасневшей шеи, напряженных сосков.       Деймон вылизывает ее осторожно, бережно — так, как и полагается обращаться с юной принцессой, лишь открывающей для себя мир плотских удовольствий, — лениво лижет и посасывает губы, издавая развратные звуки, а когда знающе нащупывает кончиком языка тугой бугорок и начинает целенаправленно теребить, Рейнира замирает, вся съеживается, прежде чем задрожать и вцепиться в его волосы.       — О боже… что это… что ты…       Какая же она отзывчивая, отмечает про себя Деймон, ее тело создано для ласк, вожделения, для разврата — она никогда не будет покорной женой, лежащей, словно бревно, под каким-то обрюзглым лордом, в ней течет кровь дракона, необузданная и дикая. Деймон знал это, еще когда племянница была крошкой, видел ее строптивость, норовистость, редко кому удавалось заставить ее хоть в чем-то уступить. Рейнира должна быть свободной, должна расправить крылья, и когда его язык проникает между складок чуть дальше, чуть глубже, наконец-то встречаясь с щедрой горячей влагой, что тут же обволакивает его подбородок, девушка жалобно стонет и запрокидывает голову, пытается шире расставить ноги, прижать его ближе. Ей мешают штаны — Рейнира нетерпеливо дергает ногой, пытаясь из них высвободиться, недовольно сопит, — и он тихо смеется, выдыхая в разгоряченную плоть.       — Деймон…       — Сейчас.       Он несет ее на усыпанное подушками ложе, бросает слегка небрежно, опускается к ее ногам и расшнуровывает сапоги. От возбуждения руки его становятся ватными, неуклюжими, шнурки то и дело выскальзывают, и Рейнира раздосадовано вздыхает, накрывает ладонью глаза. Наконец-то стянув с нее сапог, Деймон опускает ткань штанов и высвобождает щиколотку, целует ее туда, не пряча похотливой улыбки. Терпение, принцесса, терпение — твоя добродетель.       — Оставь второй. Оставь его пока.       Приподнявшись на локтях, она смотрит на него молящим, немного стыдливым взглядом, сомкнув колени, но эта ночь может быть их первой и последней, и Таргариен хочет видеть ее всю, без единого клочка ткани, поэтому судорожно дергает за шнурки второго сапога, и вот она лежит перед ним, не скрывая и не стесняясь своей наготы, стройной и бледной, но чувственно, волнующе оформленной, будто созданной для того, чтобы лишать мужчин рассудка. Ее дыхание тяжелое, тело требует неведомого ему взрыва, между ее ног наверняка горит, но малышка Рейнира не знает, как попросить это словами, поэтому, ведомая инстинктом, тянущим ее за собой в пучину порока, робко расставляет перед ним ноги, открывая взгляду раскрасневшуюся, блестящую от влаги плоть. С его горла вырывается сдавленный стон. Совсем не ребенок, его Рейнира, совсем не безгрешная.       Разводя колени еще шире, Деймон припадает ртом к налившимся створкам, и теперь ей нет пощады. Размашистые, мокрые движения языка сменяются точными, прицельными толчками по твердой пульсирующей горошине, заставляющими Рейниру то распахивать глаза от удивления, то протяжно выстанывать в потолок. Юной и неопытной, принцессе неведомо притворство, незнакомы постельные интриги королевских семей, поэтому ее тело бесконтрольно извивается и трепещет, поднимаясь все выше к пику наслаждения, которого никогда не испытывало. Она шепчет что-то без разбору, просит — «пожалуйста, Деймон, пожалуйста», — и в его ушах стучит пульс, а члену в штанах становится так тесно, что он высвобождает его, твердый и дрожащий, обхватывает ладонью и тянет.       Когда он проникает в нее одним пальцем, Рейнира вздрагивает и замирает, но это не боль — в ней очень тесно, но так мокро, что он проскальзывает внутрь без проблем. С ним она не испытает боли. Деймон слышит свой обреченный стон — стон осознания, стон безысходности. Он действительно сделает это с ней сегодня. Боги всемогущие, он испортит ее. Возьмет себе то, что и не должно было достаться никому, кроме него.       Посасывая клитор, Деймон начинает медленно двигать пальцем, ощущая узкие, нежные стенки, проталкивая его все глубже, и теперь он не видит ее лица, потому что девушка запрокинула голову, вдавив ее в подушку. Деймон не видит ее, но прекрасно слышит — слышит, как она приближается, как учащаются ее выдохи, как становятся отрывистыми и ритмичными. Напрягшись, Рейнира комкает в пальцах ткань покрывала и, приподняв голову, устремляет на него испуганный взгляд.       — Отпусти себя, принцесса. Отпусти, — шепчет он, продолжая пытки языком. — Не бойся. Я с тобой. Я поймаю тебя.       И она отпускает.       Ее губы раскрываются в безмолвном крике, а мышцы внутри начинают сокращаться и сжимать его палец так сильно, что двигать им становится невозможно. Содрогаясь от пика наслаждения, Рейнира выгибается — изящно, грациозно, словно опытная любовница, а не девственница, впервые испытавшая сладкий оргазм.       Деймон целует низ ее живота, и от давления в паху становится дурно.       — Ты сведешь меня с ума. Заведешь в могилу, Рейнира, клянусь, — лепечет он, не отдавая себе отчета, а затем наваливается на нее, целует скулы и шею, словно в горячечном бреду, и она, едва оправившись, отвечает ему тем же, слегка расхлябанно и вяло.       — Я будто умерла. И снова воскресла.       — Так должно быть каждый раз, когда ты решишь с кем-то возлежать.       Она понимающе кивает. Ее поцелуи небрежные, распутные — неискушенные, но оттого еще более сладостные, вызывающие в нем новое, незнакомое чувство.       Их тела внизу соприкасаются — затвердевший орган упирается в горячую трепещущую плоть. Сдерживать себя становится невозможно, и Таргариен, заглядывая в ясные пытливые глаза, пытается в последний раз воззвать к своей совести, найти в себе силы прекратить и спасти их обоих от падения, но теплые ладони накрывают его щеки, и от нежности прикосновения внутри него что-то обрывается, летит вниз — что-то, что уже не остановить.       — Сделай это. Прошу тебя, сделай.       Он мотает головой — обреченно, исступленно, прощаясь с остатками разума, упирается лбом в ее ключицу.       — Я хочу тебя. Хочу. — Несмелая рука обхватывает его плоть внизу, неумело ласкает. — Всегда тебя хотела. Никого больше. Только тебя.       Рейнира не наивная, но о близости между мужчиной и женщиной у нее лишь базовые знания, поэтому она не осмеливается продолжать и только горячо дышит в его ухо, шепча слова поощрения. К точке невозврата она подводит его неумышленно, когда приподнимает бедра, когда его головка касается горячей влаги между ее ног, между набухших складок, свидетельства ее желания, и Таргариен проклинает себя, свою слабость, проклинает ее податливость, и вот он уже проталкивается в тугое кольцо мышц, она съеживается и терпит боль первого вторжения, а по телу его разливается жар — жар отчаянного стыда, от осознания их родства, от беспомощности перед ее женским естеством, от того, что привел ее сюда и сорвал все свои планы, от того, что все же совратил. И разве не заслужила принцесса в свой первый раз чего-то большего, нежели грязное совокупление в залитом чужим семенем доме терпимости?       Она отворачивает лицо в подушку, скривившись.       — Прости. Прости, — безвольно шепчет он, не в силах остановиться, но она ищет его губы и жадно впивается, говорит, что все хорошо, просит немного подождать.       Он ждет и снова входит, на этот раз глубже, одновременно вталкивая язык в ее рот, и Рейнира тихо всхлипывает, покраснев от нового ощущения. Был бы кто-то другой с ней так же нежен? Или взял бы ее силой, сухую и равнодушную? Большинство мужей ничего не знает о теле женщины. Деймон целует принцессу между бровей, в каждую веснушку на ее курносом носе, содрогаясь от собственных непонятных чувств.       — Больно?       — Нет. Но… непривычно, — смущенно бубнит она.       — Ты должна быть мокрой. Перед проникновением. Никому не позволяй делать иначе.       Его толчки становятся глубже и чаще, он хочет притормозить, но охваченное похотью тело не слушается. Деймон захватывает в рот тугой сосок, чувствует, как она резко сжимается вокруг него, слышит тоненький стон, повторяет движение, теперь теребя бусину языком. С губ Рейниры сходит грязное ругательство. Он переворачивает их, и, оказавшись сверху, Рейнира какое-то время мешкает, с любопытством смотрит вниз, где его разбухший орган заполняет ее, влажную и ярко-розовую. Это пытка, но он терпит, пока она не начинает двигаться, неопытно, но быстро ловит ритм, когда его руки, устроившись на стройных бедрах, помогают ей, заботливо обучая.       Серебристые пряди достают ей до талии и полностью покрывают грудь — Деймон откидывает их за плечи, хочет видеть ее наготу, сминать ее, пощипывать. Постепенно Рейнира храбреет, сама насаживаясь на него, и наслаждение окрашивает ее миловидное круглое лицо, временно лишая еще не сошедшей детскости и превращая в пылкую юную любовницу. Упираясь ладонями в его грудину, она теперь не просто двигается — она трахает его, сомкнув веки и гонясь лишь за своим наслаждением, и он ей позволяет, лежит под ней покорно, сцепив зубы, порочный принц Таргариен под своей не менее порочной принцессой.       — Вот так. Вот так, малышка. Всегда бери свое. Никто не имеет права у тебя это отобрать.       Сталкивающаяся мокрая плоть издает развратные звуки. Его тело гудит, наливается, вся его вселенная концентрируется в том месте, где они соединены, в этой точке блаженства, до боли сжимающего его мужские органы. Он хватает полушария ее небольших ягодиц — они почти полностью помещаются в его ладонях — и перехватывает ритм, ускоряясь, вталкиваясь в нее снизу, с упоением наблюдая за подпрыгивающей молодой грудью.       Чувство, что подкрадывалось к нему постепенно, теперь накрывает его мощной волной, и он ощущает приближение финала, чувствует, как в считанные секунды его плоть распирает до предела — так нестерпимо сладостно, как еще, кажется, никогда в его жизни. Рейнира опускается на его грудину, кусает скулы, а он проскальзывает рукой между их тел, нащупывает снова затвердевшую горошину, дарящую ей столько блаженства, нещадно трет, и теперь это поистине совокупление, примитивный танец грехопадения, покрывающих их обоих тонким слоем липкого пота.       Деймон ощущает ее сокращения буквально за секунду до того, как взрывается сам, как изливается в нее, глубоко и резко, дрожа, как в лихорадке, не веря в то, что это его собственный голос звучит так отчаянно и безоружно, смешиваясь с нежными стонами второй «маленькой смерти» его милой принцессы, доносящимися до него сквозь громкий стук в ушах.       Выплеснув в нее свое желание до последней капли, Таргариен чувствует себя невесомым и бестелесным, поэтому устало утопает в подушках, раскидывая слабые руки и ноги на деревянном ложе. Теплые губы касаются его шеи и плеч, оставляя там десятки крошечных поцелуев.       Постепенно его дыхание возвращается к норме, а реальность начинает приобретать очертания. На грязных засаленных стенах играют причудливые тени, отбрасываемые лампами. Где-то за шторой раздаются громкие, режущие ухо женские стоны, больше похожие на визги. В воздухе стоит запах пота и несвежего тряпья. А его член все еще внутри юной принцессы, обнимающей его за плечи и целующей виски. Деймон сглатывает пересохшим горлом. Что же они натворили?       Когда Рейнира поднимает голову, в ее глазах будто тлеют игривые искорки. Разрумяненные щеки полыхают, а губы никак не могут сомкнуться из-за удовлетворенной улыбки. В освещении ламп она, со своими веснушками и забавной улыбкой, снова выглядит ребенком, которым он видел ее в последний раз четыре года назад, и Деймон отводит взгляд, пытаясь уйти от незнакомого, крайне неприятного чувства, распирающего грудь. Принцесса тянется к нему за поцелуем, но он отворачивается, не позволяет — лишь гладит ее вспотевшую спину.       — Нужно убираться отсюда. Тебе здесь не место.       По ее лицу пробегает тень обиды. Рейнира недоуменно хлопает ресницами, но потом, облизнувшись, кивает. Поднимаясь, она тихо шипит, когда его не до конца обмякшая плоть выскальзывает из нее вместе с телесными жидкостями — ее желанием и его семенем. Они медленно текут по ее внутреннему бедру, и девушка смущенно касается белесой субстанции пальцами, подносит их к лицу.       — Это…       — Это то, от чего ты можешь понести.       Она вспыхивает и вытирает руку о грязную простыню, а грызущее чувство внутри него становится невыносимым, и он притягивает принцессу к себе, прижимает лицом к шее, которую она сразу же принимается целовать.       — Я ни о чем не сожалею. Я всего хотела сама. И отец все равно выдаст меня замуж в ближайшие недели.       Деймон не хочет думать о том, что подразумевают ее слова. Не хочет думать о том, что если она понесет, то его ребенка будет воспитывать кто-то другой. Этого не случится. Он целует ее в светлую макушку, вдыхает запах волос. От мысли о том, что ее тела будет касаться другой мужчина, становится тошно. Нужно одеть ее и увести отсюда. Рейнира притягивает его и целует, и на этот раз он не отстраняется, отвечая на смелые ласки ее языка и чувствуя, как его мужская плоть невероятным образом снова оживает.       Как же он так ошибся на ее счет? Как просчитался таким гнусным образом, подумав, что ей не хватит смелости? Рейнире, которая бесстрашно каталась верхом на драконе уже в пятилетнем возрасте? Которая может собственноручно зарезать животное и, вероятно, человека тоже? Которая никому и никогда не дает собой помыкать? Которая всегда берет то, что хочет? И почему он был уверен, что с ним, сегодня, она не возьмет? Что не ответит взаимностью? А если он обманывал себя, то зачем?       Таргариен проводит рукой по теплым изгибам. Он поищет ответы на эти вопросы завтра. Сегодня он сделал что-то очень плохое. Хуже, чем любой из его безнравственных, омерзительных поступков. Он привел свою племянницу в бордель и совратил на виду у трахающихся потаскух. Деймон зажмуривается, чувствуя осторожные поглаживания внизу своего живота и нервно сглатывая.       Рейнире почти девятнадцать, и как минимум пять из этих лет ее тело жаждало прикосновений мужчины. Вряд ли она сейчас позволит ему одеть себя. И вряд ли остановится, отведав вкус разврата лишь единожды.