Пятнадцать

Чонгук был старшим альфой в семье. Его родной младший брат всегда шутливо говорил о том, что родители испугались страшного взгляда в его глазах, а потому захотели второго ребёнка. Чонгук считал, что ничего бредовее он в своей жизни ещё не слышал. Чонгук не был высоким, красивым и сильным, чтобы пользоваться вниманием омег. Он был молчалив и часто угрюм, даже в кругу семьи. Учёба давалась ему тяжело, а заискивающие взгляды отца, «отставного мента», как он сам частенько выражался, неимоверно бесили невысказанной просьбой пойти по его стопам. И Чонгук, скрипя зубами, выучился-таки в кадетском корпусе и поступил. А вот младшенькому таких взглядов никогда не доставалось: Хосок, увлёкшись новомодной IT-сферой, с горящим энтузиазмом записался на всевозможные курсы программирования и с нетерпением ждал, куда же примут его документы. А душа мечтала, конечно, о любимом всей семьёй Петербурге. «Мечтать не вредно», — ехидно замечал Чонгук каждый раз, стоило братцу вновь завести свою шарманку. Папа всегда любя называл старшенького чёрной лошадкой: уж больно глубокими были глаза Чонгука необычного чёрно-синего цвета. Волосы тоже не отличались светлыми оттенками, оформившись, как любил говорить уже отец, «в какую-то копоть». «Что ж, копоть так копоть», — смеялся Чонгук. Друзей у Чонгука не было. И дома он никогда не проявлял особо дружественных чувств, предпочитая отсидеться за очередным учебником, лишь бы не выслушивать в очередной раз от обоих родителей их важные и полезные советы. А от папы — ещё и ворох обеспокоенных причитаний. Да не было Чонгуку одиноко. Но, конечно, понимать это никто не собирался. Брат сиял и кичился широким кругом общения и белоснежной широкой улыбкой, моментально сделавшей того душой любой компании. А приведённый им в один прекрасный день молодой и такой же жизнерадостный омега вызвал бурю положительных и восхвалительных слов, что вновь камнем легло Чонгуку в огород. Сложилось такое впечатление, словно Чонгук — какая-то неудачная попытка, неудавшийся эксперимент, от которого проще отцепиться, чем слепить то, что требовалось. Отец в один момент просто прекратил обращать на него внимание, и ни один мускул на его лице не дрогнул, когда Чонгук сообщил ему о том, что принят именно в тот университет, в котором некогда учился он сам. «Напрасно я старался», — ни капли не удивившись такому исходу, резюмировал Чонгук. Да и не плевать ли теперь было? «Я же говорил, они испугались тебя», — хихикал Хосок, как и всегда. Чонгук, конечно, не мог знать, насколько отрешённым и пустым всегда выглядело его лицо. Насколько ярко контрастировала нездоровая белизна его кожи с его тёмными волосами и глазами. Вдобавок ко всему, Чонгук не отличался крепким иммунитетом и часто болел. И только папа, кажется, всерьёз волновался за него, тем не менее, вздрагивая каждый раз, стоило хриплому смешку соскользнуть с чужих губ. Чонгуку всегда говорили, что у него неприятный смех. Чонгук на это всегда пожимал плечами. Он редко смеялся да и говорил, в принципе, тоже редко. Было особо не с кем. Он предпочитал ограничиться кивком головы или пожатием плеч, вздёрнутой бровью или едва приподнятым уголком губ. А потом случился его восемнадцатый день рождения. И Чонгук в этот поистине скучный и ничем не отличающийся от других день нашёл, наконец, своего лучшего друга. Алкоголь. Первый и во многом противный бокал шампанского пошёл тяжело. Братец постарался приподнять настроение хотя бы так. «Ты не представляешь, от чего отказываешься, Гук-и. Давай, расслабь лицо, улыбнись хоть разочек, ну же! Бокальчик на праздник никогда не помешает: и атмосферу создаст, и горло согреет, и все твои тревоги унесут в лес единороги», — уже подвыпивший, вешался Хосок на плечи тёмной лошадке и настойчиво совал под нос белое игристое. И Чонгук сдался, мысленно проклиная всю шумиху вокруг. Свой день рождения он какого-то чёрта проводил в компании неизвестных ему школьников и раздражающего безвкусного шлака, названного музыкой, очевидно, по ошибке. Праздновали тут явно все, кроме него. Горло обожгло. Приятного в этом было, решительно, мало. Но от скуки или же от непонятного ему самому упрямства Чонгук сам налил следующий бокал. И вскоре счёт потерялся. Глаза покрылись сладостной дымкой, а голова словно потяжелела, переполненная неизвестными яркими вспышками. Чонгук вдруг почувствовал радость — эмоцию, что так редко поселялась в его сердце. Небывалую лёгкость. Может, даже эйфорию. Блеклая реальность стала казаться ему в сто крат красочней. Как Чонгук узнал позже, он просидел за столом всю ночь, пока натанцевавшийся Хосок не потянул его на выход. А Чонгук не смог подняться. Он упал каменной куклой. На виске остался тёмно-синий отпечаток, а нос пришлось зашивать: так уж угораздило приземлиться личиком прямо в пол. Хосок сказал, что удар от его падения разнёсся по всему кабаку. И моментально отрезвил младшенького альфу. Папа, увидев на пороге расквашенного Чонгука, поседел на несколько прядок. Никогда прежде тихий и молчаливый старший не представал перед родителями в таком виде. На смену удивлению пришёл и гнев. Отец был очень недоволен. Почему-то только Чонгуком, разумеется. «Хосок, в отличие от тебя, пить хоть умеет», — процедил он тогда. С ровненьким, слегка вздёрнутым носиком, не совсем подходящим сильному полу, пришлось попрощаться: шов лежал неаккуратно, сделанный впопыхах. Белёсая полоска сразу бросалась в глаза и вызывала неоднозначную реакцию. «Зато теперь тебя боятся ещё больше, Чонгук-и», — дразнился младший в который раз. Чонгук давно не обращал на него внимания. Глушить гнусное настроение оказалось, к удивлению, проще некуда. А стоило лишь достать из общей несуразной мышки-копилки — «говнилки», как шутил Хосок — горстку монет и попросить у первого ночного гуляки выпить за компанию. Свои карманные деньги Чонгук тратить не желал, а сотни-две на перегонку «у своих» таким проходимцам хватало с лихвой. Конечно, Чонгук не мог тогда догадываться, чем может быть опасен так расхваленный местными пьяницами самогон. Горло жгло? Жгло. Голова плыла? Плыла. В глазах мутнело? Мутнело ещё как. Так что и вопросов никаких не было. Такие перспективы родителям не понравились. Примерно... Кхм, после первой такой ночной прогулки они потребовали объяснений: от Чонгука несло, как едко выплюнул тогда отец: «дешёвкой». «Дешёвкой» в его обществе называли самодельные настойки. Чонгук не знал, о чём его спрашивают. Он чувствовал только зарождающуюся ярость. Вроде той обиды от несправедливо забранной конфеты. Он кричал, насколько позволял заплетающийся язык, а потом, как и в первый раз, отключился. С утра ждал серьёзный выматывающий разговор на повышенных тонах. Чонгук был назван «позорищем семьи», по скромным подсчётам, парочку десятков раз. Но все нотации альфа благополучно пропускал мимо ушей. Его глаза безотрывно следили за сжавшимся в кресло папой, что стыдливо отводил взгляд. Жалел. И, конечно, сдался под многострадальными умоляющими чёрными глазками. А Чонгуку осталось только коротко посмеяться. «Нет, папа. Жалок тут только ты». Ночные прогулки продолжались. В скором времени появилось и место, где можно было проваляться до утра. Несмотря на заметно повышенную к нему заинтересованность отчаянных омег, желающих получить на ночь хоть кому-нибудь, Чонгуку всё это по-прежнему не было интересно. Не противно. Просто ни капли не привлекательно. Отец вовсе объявил ему бойкот. Смешно было признаваться даже самому себе в том, что, наконец, исполнилась его в некотором роде мечта. Теперь Чонгуку в доме были не рады, что только облегчало его положение: возвращаться домой вообще не было необходимости. Хосок держал нейтралитет, особо не заботясь о состоянии старшего брата, но и не высказывая своего презрения. Вот тот, кому, как и Чонгуку, было попросту всё равно. Его занимало совсем другое: приближающаяся свадьба, купленная в Петербурге квартира — «Всё-таки поступил, зараза» — и сборы к переезду. Комнату младшенького занял Чонгук — своей собственной у него никогда не было, спал он на раскладушке в гостиной и всё свободное время проводил там же, — впрочем, почти там не появляясь. Размеренная жизнь вновь приобрела циклическую форму, удачно вместив туда практически еженедельные пьянки. Если бы кто-то спросил Чонгука, зачем он гробит своё здоровье, он бы, не сдержавшись, рассмеялся. Серьёзно? «Не знаю», — ответил бы он просто. А что тут можно объяснять? Это стало привычкой, что целиком заполнила его разум. Без привычных градусов в крови голова начинала раскалываться на части, настроение катилось в бездну, и дело порой доходило до судорог. Не мог он больше без этого. А бороться со своей проблемой причин не видел. В его жизни не было света, кроме того, что начинал искриться бликами в глазах в очередном баре по воскресеньям. Ради хотя бы минутки того безмятежного спокойствия, что приносили с собой жгучие капли, Чонгук готов был терпеть весь последующий калейдоскоп: обморок, рвота и тошнота, барабаны в висках и налившиеся свинцом мышцы. Из университета он был отчислен: как-то не находилось времени на учёбу. Да и смысла в ней было мало. Чонгук полностью отрезал себя от настоящего, существуя от отключки до отключки, от одной бутылки до другой, от головокружения до привычной темноты. О нём самом забыли тоже: придёт — приползёт — домой, так положат таблетку на столик и плед на плечи накинут, а не придёт, так и лишних хлопот не будет. И только новые смятые купюры в кармане куртки заставят улыбку расцвести. Папа охладел к нему почти до крайности. Но продолжал давать деньги, теряясь под неестественно чёрным взглядом. «Видишь, Гук-и, папа точно боится тебя», — никак не упустил бы возможности подтрунить Хосок. И Чонгуку эти слова не показались бы теперь просто шуткой. Неприятный запах уже въелся под кожу, будто позеленевшую, «фонари» под глазами исправно светили бледно-синим отливом, в глазной копоти застыла странная мутная вода, давно затопившая остатки некогда юношеской искренности. Руки постоянно дрожали и пугали морозным холодом. Спина сгорбилась, ноги почти никогда не возвращались в прямое положение. И это только то, что касалось внешних изменений. Думать о внутренних Чонгуку претило. А если прибавить сюда очерствевший характер: ещё более хмурый, угрюмый, пугающе раздражительный и абсолютно звериный в своём гневе... Впечатление складывалось пренеприятнейшее. И всё бы ничего, если бы в итоге Чонгук-таки не доигрался. А доигрался он до сахарного диабета. В какой-то степени это было даже смешно: вот уж чего, но этого Чонгук никак не мог ожидать. Конечно, обнаружить патологию на ранних стадиях не представлялось возможным, так как Чонгук не особо волновался о некоторых изменениях в своём теле. Скорее, сопоставить эти симптомы с диабетом ему даже не приходило в голову. Да, он замечал за собой повышенную утомляемость и слабость, часто колющее сердце и поплывшее зрение, но списывал это на изыски похмелья и не сильно заморачивался. Настораживали только разом «почерневшие» зубы, что у всего семейства были ровными и белыми как на подбор. Не утешало также и заметное похудение. Но, впрочем, на это легко было закрыть глаза. А вот когда дело дошло до мучительной пустыни во рту и почти животной жажды, Чонгук начал беспокоиться. Никуда не делись и тошнота, продолжавшаяся порой несколько дней, и невыносимое головокружение. Родители тоже забили тревогу и силком потянули в больницу. Результаты были неутешительные. Чонгук как сейчас помнил повлажневшие глаза папы и напряжённый взгляд отца. Диабет первой степени. Слова тяжело слетали с языка, а мозг отказывался верить. Чонгук был в ярости. Он ненавидел в тот момент абсолютно всё: себя, родителей, своё никчёмное здоровье и проклятую жизнь. Единственной радости, естественно, пришлось лишиться. Но Чонгук далеко не сразу с этим согласился. Напившись до беспамятства на следующий же день, Чонгук очнулся почему-то дома, а чужая тяжёлая рука по пробуждении хорошенько проехалась по лицу. «Если хочешь помереть, скажи сразу, позорище несчастное. Твой папа ночами не спит, переживает за такого, как ты. Мерзавец. Была б моя воля, давно бы выкатился отсюда к чертям собачьим. Ты посмотри на себя: тебе всего восемнадцать, а ты уже отчислен, пробухался так, что рядом с тобой дышать нормально невозможно, и диабет собственноручно заработал. Думаешь, кто-то с тобой шутки шутит? Ты теперь болен. Болен так, что шаг влево, шаг вправо — инсулин съехал. И всё по кругу. А ты как малолетка себя ведёшь. Как тебе только от самого себя ещё не противно...» Чонгук прислушался к словам отца. К собственному удивлению. И после его ухода впервые за много лет заплакал. Осознание проблемы медленно резало по черепушке, сбивая дыхание. Чонгук понял, что боится. Боится последствий своих необдуманных, действительно незрелых поступков. Отец был прав. Шутки давно закончились. Потому что Чонгук изначально смеялся только сам над собой. Пришлось ежедневно бороться с собой. А, не имея никакого стимула, это было очень и очень сложно. От присасывания к бутылке останавливало только рациональное чувство страха и беспомощности перед собственным телом, что готово было угробить его в любой момент. Пришлось привыкать к новым аспектам своей жизни. Первые дни (после срыва и пьянки, разумеется) пришлось протащиться по бесчисленному списку врачей, сдать кучу анализов и с едва не дёргающимся глазом слушать о том, насколько всё плохо. Из-за его безалаберного поведения болезнь стремительно прогрессировала: он уже успел угробить сетчатку глаз, довести почки до нефропатии и получить от кардиолога похлопывание по плечам со словами: «Вы ещё чудом не заработали инфаркт миокарда, юноша». А Чонгуку оставалось только сглотнуть вязкую слюну. Чонгук готов был рыдать от бессилия. Расшатанные истерикой нервы требовали успокоения, но что-то подсказывало ему, что, ещё хоть капля спиртного — и его точно придётся откачивать в ближайшем подъезде. Каждый день стал походить на ночной кошмар: Чонгук почти не спал из-за частого мочеиспускания, ощущал тянущие боли в груди и ненормальную тягу к сладкому, а из-за хронической усталости порой невыносимо было даже подниматься с кровати; несмотря на более частые приёмы пищи, вопреки выписанной диете, килограммы продолжали падать, ярко выделяя торчащие рёбра и появившиеся скулы. Каждый день приходилось по нескольку раз измерять уровень сахара в крови, следовать строгой диете с подсчётом углеводов, содержащихся в продуктах, вести дневник, самостоятельно определять необходимый углеводный коэффициент и, конечно же, вводить нужную дозу инсулина перед каждым приёмом пищи. От формул рассчёта инсулина уже мутило. Несмотря на то, что врач назначил начальную дозу, её совсем скоро пришлось корректировать. Да о какой постоянной дозе вообще шла речь, если углеводный коэффициент был индивидуален и мог меняться в течение дня даже без видимой на то причины?! Фиксировать приходилось всё: для еды — время приёма, вес и количество углеводов; для инсулина — время, доза и место введения; а также время замера глюкозы. Режим питания-таки удалось настроить и перестать срываться в холодильник каждые полчаса. Возможно, Чонгук смог смириться с этим после того, как вновь провалялся в обмороке больше двух минут и чуть не довёл папу до инсульта. Честно говоря, Чонгук слишком часто задумывался о том, что проще было бы просто застрелиться. Но Чонгук боялся умирать. Не хотел. Врачи уверяли его, что после того, как его режим устаканится, общее состояние со временем более менее придёт в норму. Оставалось лишь набраться терпения и продолжать бесконечные замеры глюкозы с утра до вечера, чтобы, не дай бог, ошибиться с паузой между введением инсулина и приёмом пищи. Больше всего Чонгук заебался высчитывать именно её. Хотя заменители заметно облегчали положение. Но со временем всё действительно стало лучше. Ежедневные ритуалы тоже стали привычны и уже не вызывали нервной дрожи. Конечно, вернуть своё тело в прежнее состояние Чонгук не сможет уже никогда. Но это событие, наконец, окунуло его во всю ту гадость, что он творил с собой, и показало, к чему это всё привело. Алкогольная зависимость тоже не испарялась просто так, напоминая о себе в особо трудные моменты. Но Чонгук взял себя в руки. Он поступил в технический колледж на следующий год. И начинал потихоньку верить в то, что однажды сможет с уверенностью сказать, что не жалеет о том, что живёт. «Настало время жить нормально, братец», — неожиданно тепло подборил Хосок на семейном ужине. «Может быть, смогу», — ответил Чонгук, немного неловко улыбнувшись. «Если не сорвусь», — сказал он в зеркало своему отражению. А для того, чтобы сорваться, причин было предостаточно. Но Чонгук, уже наученный превратностями Судьбы, знал, что даже ожидаемая беда может прийти оттуда, откуда ты её совсем не ждёшь.

× × ×

На одну из тысяч вечеринок, проводимых в их не таком уж, к слову, большом городишке, приехавший погостить Хосок всё же сумел его затащить. Чонгук стоически отпирался, но сдался спустя почти час нытья. Монотонного и раздражающего. Рядом с лицом младшенького братика в стену приземлился кулак. Младший сглотнул и едва не лишился чувств прямо там. Но довольно оскалился, когда Чонгук с кислой миной согласился. – Смотри, как народу много! — едва ли не подпрыгивал Хосок, озираясь по сторонам. Словно никогда не был на тусовках гораздо крупнее. – Обычная пьянка, — буркнул Чонгук, сжимая плечи и выискивая укромное местечко, где можно будет отсидеться, пока младший веселится. И, желательно, в одиночестве. Такового пока не находилось, что нещадно портило настроение. – Не все ходят на дискотеки, чтобы напиваться. «Как ты, братик», — читалось в виноватых глазах. Светло-карих, прямо как у отца. Мягких и добродушных. Чонгук нахмурился, вырывая руку из захвата. – Ну, Гук-и, я не специально, — канючил, – само с языка слетело, ну честное слово. – Если не хочешь, чтобы я с горя напился, исчезни с глаз моих и не появляйся, пока не нагуляешься. С этими словами Чонгук потянулся к самому малолюдному уголку, не обращая внимания на обиженные выкрики за своей спиной. Но он знал, что Хосок не пойдёт за ним. Тон, с котором он говорил, ясно давал понять, что терпение скоро закончится. А выходил из себя Чонгук моментально. Какое-то время Чонгук подпирал собой стену, но ближайший столик опустел, и Чонгук рассудил, что не прочь потратить лишние деньги хотя бы на сухарики, на худой конец. Хотя бар был не таким уж плохим, заказывать что-то здесь было рискованно. Да, спустя довольно длительный промежуток времени — а прошёл уже почти год, как он числился диабетиком — можно было не трястись над каждым миллимолем глюкозы... Но Чонгук в этом плане оставался жутким параноиком. Врачи не раз отмечали, что симптомы диабета проявлялись у него очень остро, и организм реагировал на недостаток инсулина довольно болезненно. Так что, как говорят, «лучше лишний раз перебдеть, чем...» Взгляд зацепился за приближающегося человека слишком поздно. Чонгук не успел предотвратить чужое падение: чьи-то тоненькие ручки ухватились за его плечи, и их обладатель едва не поцеловался с полом. Никаких других звуков, кроме неровного дыхания, не последовало, и Чонгук облегчённо выдохнул: ничего не разбилось. Чёрные глаза встретились с бледно-серыми. – И-извините, ради бога, — забормотал омега, судя по телосложению и мягким чертам лица, и поспешил отодвинуться. – Я просто... Тут так темно, ничего н-не видно... – Глаза разуй, значит, — отрезал Чонгук, прекращая поток объяснений. Омега замер, комично захлопнув рот. Чонгука даже потянуло усмехнуться, но он, естественно, этого не сделал. Мальчик, а по-другому назвать столь миловидное личико Чонгук не мог, прислонился к той же стене, где некогда стоял он сам, накрыл свои плечи руками и опустил голову, погрузившись в какие-то свои мысли. Чонгук тщетно пытался не обращать на него внимания, но его силуэт то и дело попадал в поле зрения и ощутимо выбешивал. В конце концов, Чонгук с шумом отодвинул стул рядом с собой, заставив мальчика вздрогнуть, и кивнул туда головой. Повторять дважды не пришлось. Выглядел омега очень молодо: скулы, как и у Чонгука, выделялись отчётливо, кожа была слегка загорелой, глаза же ничем примечательным не выделялись, едва сверкая скучной серостью. Светлые волосы отчего-то казались ломкими, будто их недавно пожгли. И в целом, вырисовывался типичный в своём представлении серый мышонок. И такая же серая одежда только подкрепляла этот образ. – Тебе больше негде постоять? — сказал Чонгук, стоило омеге смущённо приземлиться на соседний стул. – Раздражаешь. – Тут просто... Спокойнее как-то, не так шумно, — всё так же бормотал. – Я могу уйти, если вам неприятно... – Сиди уже, — Чонгук пододвинул меню. – И пожри чего-нибудь, я оплачу. Тощий как жердь. Мальчик залился краской, но не решился перечить. Наверно, как и постоянно говорил Хосок, испугался. Чонгук удовлетворённо хмыкнул. Было приятно, когда тебя слушают. – Как зовут? – А? — оторвался от созерцания меню на странице с кучей скидок. – Зовут как, спрашиваю, — альфа, закатив глаза, выхватил книжечку и, долистав до нормальных закусок, всучил обратно. – И я не нищий, так что хорош анорексика строить. Жри, пока дают. – Ч-Чимин, — ответил с дрожью в голосе. – А в-вас? – Чонгук. Покорно заказав себе приличный ужин, Чимин удивлённо посмотрел на альфу, стоило официанту отойти. – А вы не б-будете?.. – Не буду. И прекрати заикаться. Раздражаешь. Чимин кивнул, старательно отводя взгляд. Даже поёжился. – Я просто... Вы немного... – Страшный? — подсказал Чонгук. – Нет! Нет, конечно, нет... А глаза выдавали с потрохами. Чонгук хрипло кашлянул, прикрывая растущую улыбку. Этот мышонок казался забавным. – И откуда ж ты такой взялся, Чимин? — перевёл он тему. – Явно не местный, раз ходишь трёшься по углам. – Я поступать приехал и поступил, вот... Я из деревни, поэтому не привык к таким большим вечеринкам. Друзья мои где-то тут были, но я потерялся немного. – Восемнадцать, значит. – А? А! Да, да. А вам? – Девятнадцать скоро. Не заметить примесь шока в чужих глазах было сложно. Конечно, альфа по понятным причинам выглядел намного старше своих лет. Принесли ужин, и омега, раскрепостившись, пустился в рассказы о своём детстве, которые Чонгук слушал вполуха. Он, сам для себя неожиданно, представил вдруг себя рядом с этим омегой. И получившаяся картина очень даже ему приглянулась. – Ты поел? — перебил он очередную увлекательнейшую историю и посмотрел на наручные часы. Что ж, Хосок вполне в состоянии и сам добраться домой. – Да. Спасибо большое, я отдам вам деньги попозже... – Забудь, — отмахнулся, подзывая рукой официанта. – Ты где живёшь? – В об-бщежитии, — словив потемневший взгляд, заметно вздрогнул. – Ой, прости... – Пойдём, провожу. На этот раз Чимин неверяще распахнул глаза. – Не стоит... Чонгук одним резким движением поднял мальчишку из-за стола, сдавив запястье, и спросил, нет, заключил вновь: – Я тебя провожу. Невысказанная просьба поискать друзей осталась таковой. Чонгук перехватил запястье уже куда нежнее и с превосходным чувством наблюдал стремительно краснеющие уши. Такая же, едва заметная краснота под глазами ускользнула от его взгляда. Чонгук подумал, что иметь под рукой такого омегу будет очень удобно и тратить много сил для его заполучения не придётся. Ведь кому ещё, кроме него, будет нужен... ...его серый мышонок?