Уроки хорошего поведения

— Доброе утро, 11 «Г» — звонкий голос классной руководительницы не предвещал ничего хорошего новоиспеченным выпускникам — Что-то вы какие-то совсем тухлые после каникул — пытается доносить эту информацию до всего класса, смотрит только на одну ученицу, не первый год одиноко занимающую последнюю парту. Вроде все абсолютно также, как и до каникул. Одно окно не закрывается до конца, создавая не очень приятный сквозняк, портреты исторических деятелей на стенах, чертов линолеум с дырками. Все те же недовольные лица напротив, множество ароматов, смешанных воедино, перегоревшая лампа. Саша не знает, что было после того, как они утром попрощались и вроде как та пообещала позвонить если что-то понадобится. Конечно изначально было понятно, что даже если бы что-то и понадобилось Щербакова бы не позвонила. Оставшиеся дни каникул Трусова еле досиживала в школе за бумажками, дабы не сорваться, чтобы узнать все ли в порядке у ее подопечной. Чисто из этикета, хотелось бы так думать Александре. То, что она сейчас видит перед собой не может не настораживать. Взгляд одиннадцатиклассницы смешивает в своей мгле полное безразличие с явными акцентами апатии. Александра изо всех сил пытается разглядеть в этих омутах причину такого бездействия. Показывает своей улыбкой, что все вроде как хорошо не только своре подопечных, но и слишком угрюмой Ане. Голос внутри твердит о том, что это все неправильно и нужно заканчивать с этой авантюрой помощи утопающим. Изначально это дело самих утопающих. Сердце почему то говорит совершенно о ином. Нужно узнать, нужно помочь, нельзя игнорировать. В принципе, на удивление самой себе, именно сердцем она руководствовалась последние две недели. — Ну что, ребята, надеюсь все помнят, что скоро у нас новый год. А это значит, что с завтрашнего дня мы начинаем репетицию — первые эмоции класса. недовольство — Даты ставятся по назначению директора, ничего не знаю, жду всех. Ясно, Щербакова? Любительница отстраняться от коллектива — в голове Александры Вячеславовны это было единственным способом привлечения внимания к себе. Однако даже такие неоднозначные ходы не сработали. Или же сработали не до конца. Девушка лишь мимолетно с презрением взглянула на преподавателя и вернулась обратно в свои мысли. Попытка исправить усугубила положение. — Ну раз не хотите слушать нововведения от нашей директрисы, открываем тетрадочки. Записываем на полях десятое ноября, тема урока: Концентрационные лагеря и их последствия. Девушка еще раз повторяет тему для всех своих глухих учеником и открывает старенькую презентацию, которую она делала в виде проекта еще в студенческие годы. Картинки не из приятных. Трупы, люди, больше похожие на скелеты, крематории. Информация о количестве о погибших, условиях жизни заключенных, если это так вообще можно назвать, экспериментах над все теми же несчастными людьми. Количество этих адских пристанищ с каждым разом поражало не меньше. Несколько тысяч пар очков, портфелей, золотых зубов, волос. Какой же ужас. Правда видимо не для учеников одиннадцатого класса. — Александра Вячеславовна, хотите анекдот? — выкрикивает Зимин, когда на экране появляется очередная картинка с изображением полуживых людей. Учительница никак не реагирует и видимо поэтому Юра решил, что молчание здесь — знак согласия — Ну дак вот, Девочка в концлагере спрашивает эсэсовца: «Господин офицер, а почему из трубы идет такой черный дым?» — а эсэсовец ей отвечает: " Потому что с твоего папы забыли снять калоши!» — видимо этого достаточно для того, чтобы рассмешить точно таких же полудурков одноклассников. — Очень смешно, Зимин, не удивляйся если у тебя после тоже по шутке в журнале два появится — шипит Трусова. — Ну, Александра Вячеславовна, это ж шутка — все еще смеясь, отвечает ученик. Учительница истории больше не пытается вести диалог с настолько тупоголовым учеником. Это вроде ее класс, вроде гуманитарии и вроде как должны быть проникнуты чуть ли не каждой темой, а на деле большинство просто не понимает точных предметов, вот и идет сюда. Самих этих гуманитариев единицы, скудные единицы. Девушка перелистывает презентацию, просит записывать самые распространённые и важные факты о лагерях смерти, а дальше переходит к самому по ее мнению интересному и устрашающему. Далее по порядку на экране всплывают названия крупнейших пристанищ нечеловеческих условий. Бухенвальд, Освенцим, Дахау, Майданек, Треблинка, Саласпилс, Равенсбрюк, Маутхаузен. Каждый ужасен по своему. Медицинскими практиками, обществом прибывающим в нем, детьми, женщинами, количеством убитых за сутки. — Ну, значит, делитесь на группы, будете делать доклады по этим концлагерям. Возьмем несколько: Бухенвальд, самый крупный лагерь смерти, Саласпилс, лагерь где заключенными были дети, Равенсбрюк, женский концлагерь, Дахау, прославился жесточайшими медицинскими экспериментами и Освенцим, крупнейший лагерь в Польше. Разбираем. И вроде она каждый год занимается подобным с подопечными и презентации через несколько лет будет старше, чем и большинство учащихся в этой школе. Но произносить эти названия, смотреть эти ужасные картинки, рассказывать такой пункт истории с годами не легче. Наоборот сложнее. Может в прошлой жизни она была заключенной этих концлагерей, раз эта частичка мира так тщательно тащится за ней и не отстает уже не первый год. А детям это почему-то не интересно. Им даже становится смешно с картинок полумертвых людей. Они дают едкие комментарии на счет этого, обесценивают мучения абсолютно невиновных ни в чем людей. «Да чего было сложного питаться кофе и супом каждый день» — как-то услышала подобный комментарий Трусова, ведя подобное занятие, кто-то посмеялся с этого, кто-то начал активно дискутировать на этот счет, но никто не заткнулся. Никто молча не выслушал такую зверскую историю, похоже многих и правда не беспричинно называют потерянным поколением.

***

Неизвестность пугает. Слишком пугает. Она не выпрыгивает исподтишка, не заставляет дрожать от этого чувства циклично. Она постоянно с Щербаковой. Как только огонь раздумий начинает тлеть самые отвратные мысли разжигают почти успокоившееся пламя. Дает новую почву, давно не греет, лишь едко обжигает, оставляя свежие рубцы на коже. Бегать от этого слишком сложно. Сложно жить осознавая неизбежность, понимать, что когда-нибудь это все равно случится. Когда-нибудь ей придется окончательно принять этот факт. Сгореть окончательно, оставляя за собой небольшую часть костного порошка. Что придет на замену другому порошку, не менее окончательно избавляющему от всех проблем белому порошку. Пожалуй эта дрянь сейчас единственная вещь, которая может хоть немного поддерживать состояние одиннадцатиклассницы. Одновременно слишком сильной и в то же время до ужаса слабой одиннадцатиклассницы. Один вдох в туалете перед выходом в школу и она уже вроде ничего не чувствует, становится овощем. Смотрит постоянно в одну точку и не выдает практически никаких эмоций. Порошок помогает. Порошок уберегает от лишних вопросов, хотя казалось бы должен был вызывать их. Но правда лишь в том, что этого никто не замечает лишь потому что всем срать на нее, никто никогда не интересовался ее состоянием здесь в Санкт-Петербурге, никому дела нет до нее. Почти никому. Бабушка находится на границе жизни и смерти, дядя вместо того, чтобы помогать собственной матери пропивает последние средства и даже ни разу не удосужился посетить больную в отличии от главного позора их фамилии. Родители, а где они вообще. Были ли когда-то в жизни Ани. Наверное были, но где-то далеко за границами мегаполиса, за границами множества проблем и неудач. Родители любят и все еще знают идеальную Аню. Хорошую сестру, услужливую дочь и послушную внучку. Хорошистку в учебе, прилежную и тихую девочку, поддерживающую здоровый образ жизни. Как же они далеки от реальности. Слишком далеки. Если они приедут, их ожидания явно уедут обратно в небытие. Если они увидят ее в таком виде. Если узнают всю правду. Но скорее всего это «если» не случится, им абсолютно плевать на свою дочь. Почему-то именно так девушка и думает последние несколько лет пребывания в Питере. С несколькими визитами от них и парой картонок на праздники. Даже не подписанных картонок. Находится в настолько подвешенном состоянии вредно для жизни. Кто знает сколько ещё продлится этот ад.

***

— Александра Вячеславовна — протяжно шепчет географ, заходя в восемьдесят шестой кабинет — Пошли в столовую, че ты в своей коморке сидишь то? — Я отдыхаю — сквозь небольшую дрему отвечает Трусова. — Отдохнешь в могиле, пошли! Расскажешь как каникулы прошли, что нового. Мне говорили, что вы с этой гуляли, которая спонсор наша новая — такие мысли учителя географии явно не чего хорошего не сулили, поэтому тяжело вздохнув Саше все же пришлось посмотреть на своего старого приятеля. — Это было один раз и то ее потом в больницу увезли — бубнит себе под нос девушка. — А в больнице ты с кем обжималась? — хитро улыбается мужчина. — Откуда ты блять все это знаешь? Ни с кем я не обнималась, все, пошли в столовую — Александра взглядом провожает другого педагога за дверь, а после спустя несколько секунд и сама выходит из кабинета. — Пиздишь, Трусова. Не скажешь с кем, могу подсказать. Фамилия начинается на «Щ» заканчивается на «а» — прикусывает губу географ, искоса смотря на свою жертву допроса. — Да от куда ты, сука, все знаешь. Все ведь каникулы меня футболил своей Инной, а теперь устраиваешь допрос с пристрастием. Не обжималась я ни с кем, просто помогала ученице своей. — Возьми мне булочку с рисом, будь добра и раскрою тебе все тайны, Александра Вячеславовна — мило улыбается мужчина. И что тут поделать, приходится идти до буфетчицы, просить эти пирожки, дерьмовый чай и любимое кофе 3в1. С грохотом поставив все на учительский стол Саша, тихонечко присела рядом с географом. — Слушаю — Ну вообще, на счет того, что это Щербакова я не знал, чисто по описанию моего информатора предположил — мужчина тихонько делает глоток этого сахара, разведенного в чае. Хоть бы подавился гад — Но я с тебя в шоке если честно, Трусова, я ведь когда предлагал замутить с ученицей шутил, а ты видимо у нас все в серьез воспринимаешь — зря, зря, пожалеешь, пожалеешь. — Да ну, Савва, ни с кем я не мучу — агрессивно глотая холодный 3в1 бурчит Саша. — Я уже понял, ты помогаешь людям, теперь это видимо так называется — во все тридцать два лыбится географ. Как же хорошо, что он не знает еще и про ментовку.

***

Вечер. Снег, который уже никого не удивляет. Кажется он пошел тогда, когда она осталась в больнице с Трусовой. Мило, может быть бы так и было, если бы не те обстоятельства по которым она в принципе оказалась в лечебнице. Щербакова вместе со своей сестрой молча стоит на остановке. Ждут чего-то? Очевидно автобус. Младшая точно его, старшая уже давно ничего не ждет. Разве, что иногда людей, передающих ей новую дозу вещества. Такие вестники смерти, зачастую абсолютно не понимающие, что они делают. Просто снабжают ни капли не вникая в судьбы других, но оно Ане и на руку, будет еще ей какой-то хрыщ говорить о здоровом образе жизни. Вообще давно она не навещала своих старых приятелей. Не отдавала им деньги напрямую, не разговаривала о жизни, если это вообще можно так назвать. Гаражи она эти не любила, но цифры на телефоне показывали приближение их встречи еще и в клуб сегодня и к бабушке. Слишком загруженный график. Видеть приятелей этих то особо конечно не хотелось, но что тут уже поделаешь, или она придет к ним вовремя, либо они заглянут домой, а там они точно не нужны. Будет еще Яна смотреть на то, как какие-то полудохлые мужики орут на ее сестру, бьют или вовсе по привычке где придется закинутся у них. Такого счастья Щербаковой не нужно. — Ань, все в порядке? — дергает Яна старшую сестру за рукав куртки — Это же наш автобус, что ты стоишь — и правда их, за размышлением старшая Щербакова как-то и не заметила нужного им транспорта. Девушка честно оплачивает места за двоих, при этом сама даже не садится, некуда. Еле дотягивается до поручня, прожигает взглядом вечерние виды Питера. Было бы все это очень романтично, если не было на самом деле все так меланхолично. С таких рифм Щербакова ухмыляется сама себе, лыбится как идиотка глядя на какую-то очередную мусорку на остановке. Места уже давно освободились, а ей и тут неплохо, у окна, в тесной компании собственных мыслей под влиянием очередного вещества. Их остановка следующая, а выходить как-то и не хочется. Может остаться здесь и жить в автобусе, все лучше, чем умирать в социуме. Социуме настаивающем на одних порядках и законах при этом сразу же руша все к чертям, противореча самому себе. Единственный верный порядок в нем: Если нападают — бей первым. Какое же дерьмо. И тут же все далеко не о физической силе, далеко не о ней. Аня поворачивается к сестре, протягивает руку и девушки удаляются из транспорта. Но они еще не домой. Чтобы идти туда нужно быть уверенным, что там есть, что поесть, а в этом Щербакова не уверенна при чем очень сильно. Пятерочка, как всегда, куда им еще заходить, когда тут и карта с баллами и куча просрочки, стоящей в два раза дороже обычных продуктов. Ну да, продавцам ведь не до этого, у них дел полно и так. Обычный набор. Молоко, по акции, вроде с нормальным сроком годности, две пачки сосисок — две по цене одной, греча или макароны, чай «Grinfield» и вафли, которые так обожает Яна. Единственное в чем они застопорились сегодня это выбор жвачки. — Ань, ну давай возьмем эту с единорогами! — на пол магазина кричит Щербакова младшая. — Да блин, Янчик, это всего лишь маркетинговый ход для таких же дурочек как ты — бурчит уставшая Аня — К тому же с мятой куда вкуснее, чем эта штука, зуб даю. — Зуб она дает, ну тебе, что сложно купить мне единорога? — Конечно хоть завтра, поедем в волшебную страну за этими галлюциногенными существами — без злобы усмехается старшая. — Бука ты — наиграно обижается Яна и уходит к кассе. Аня еще несколько раз посмотрит на это единорожье недоразумение и возьмет две жевательные резинки, себе с гномами и Янчику с конями, имеющими волшебный рог. У кого-то точно скоро будет галлюциногенное царство. Дом как обычно не предвещал ничего хорошего. Эта квартирка не была Аниным домом, скорее местом, где она ночует каждый день. Местом, где живет ее любимая сестра, где когда-то лежала бабушка, курилка, притон. Все, но не дом. Дома то у нее и не было и видимо уже никогда не будет. Ключ медленно пытается открыть дверь. Не получается. Странно. Бабушка вернулась. Первая мысль, которая приходит в голову. Щербакова старшая расплывается в улыбке, пытается отогнать мысли о барыгах или о ком похуже. Она уже слышит шаги за дверью. Они не похожи на бабушкины, ну а вдруг она просто запамятовала. Механизм открывается. Это не бабушка. Мужчина с идеально выбритой бородой мило улыбается девушкам, Яна без промедления бежит к нему в объятья, пока Аня абсолютно безучастным взглядом прожигает Станислава. Это не тот кого она так желала увидеть. Это мужчина. Вроде как ее отец. Значит мать тоже тут. Пока Аня продолжала с пустым взглядом стоять в подъезде ко входу уже подоспела и Юлия, в объятья которой также кинулась Яна. Ну да, они же вроде как ее родители. Вроде как и воспитывали их до какого-то возраста и деньги скидывали и открыточки на дни рождения посылали. Идеальная семья, на что ту еще жаловаться. Аня медленно проходит в квартиру, ставит пакет на пол, пытается хоть немного скрыть свою неприязнь к этому действию. А зачем они сюда вообще приехали. Отпуск они предпочитают свой проводить не здесь, ну да зачем им дети, когда в перспективе песчаный пляж и солнечные ванны. Зачем приезжать в какой-то Питер, если у них все время болеет какая-то тетка в Самаре. Зачем все это делать, если всегда можно просто скинуть на Анин счет пару десятков тысяч в месяц и зачастую после не отвечать на звонки. Ну у них же дядя есть. Конечно есть, точно так же как и дом у Ани. Дядя это ведь идеал того, что просто могло случиться в этой жизни. Не пьет, не курит, не употребляет, спортом занимается, где-то у себя в мечтах и слепом представлении Станислава и Юлии. Дядя всегда поможет. — Слушай, ты че в край ахуела? Три часа ночи блять! Ничего не проси у меня сейчас, поговорим утром! — вещание прерывается. Дядя всегда поможет — Ты как и твои родители просто отброс общества! Я помогаю вам только из жалости — кричит мужчина на всю улицу, привлекая внимание многочисленных прохожих. Дядя всегда поможет — Ало, че надо? — Вы сегодня сможете навестить бабушку? — звонок обрывается, ничего нового. Два слова. Лучший дядя. Юлия целует Аню в щеку, мило улыбается, ждет подобной реакции от дочери, а ей противно. Противно от всей это обстановки. От наигранных эмоций и чувств. От этих мерзких улыбок, существование которых в жизни Ани исчезнет через несколько дней, максимум неделю. Ей неприятно, что сейчас ее целуют и обнимают, а завтра начнутся наезды по поводу и без. Неприятно, что эти двое без предупреждения ворвались в личное пространство Ани, заходить в которое позволялось только Яне. Единственному человеку, которого она любила и искренне дорожила. Она честно не хотела, чтобы сестра увидела их вновь, не хотела, чтобы плакала после их отъезда. А ведь ей — Ане, потом утешать Яну за эти необдуманные поступки их недородителей. — Мне нужно в больницу к бабушке — пытается вырваться из надоедливого хвата отца Аня. — Анют, мы уже съездили к ней. Все нормально — какое же мерзкое «Анют» звучит из его уст. Никогда ж так не называл и продолжал бы. — Хорошо, тогда я пойду приготовлю ужин — ужасно наигранно улыбается девушка. — Да что ты так переживаешь, Анют — еще раз она услышит эту форму имени и они услышат очень неприкрытую правду о себе — Мы уже все приготовили Почему она переживает очень интересно ему. Действительно. Ведь за время их отъезда у них все как по маслу шло, всегда хватало денег на еду и лекарства, а Ане не пришлось устроиться на такую работу ради тех же денег. Сесть с ними за один стол стало еще сложнее. Терпеть их взгляды направленные на них с сестрой, слушать какие-то небылицы об их работе. Как же все это раздражало. Еда получилась не вкусной, в придачу к этому еще и остыла к приходу Щербаковых младших. — Ну что, девочки, как день прошел? — как же хотелось ответить: «неплохо, пока вас не увидели» — А что ж ты про день спрашиваешь? Давай сразу про год или сколько прошло с вашего последнего визита — нервно втыкая вилку в макароны, ерничает Аня — Или я может что-то неправильно поняла и у нас все нормально, как и было когда-то там до? — Ань, послушай пожалуйста — видимо что-то внутри Юлии проснулось материнское, но ее любимый муж решил предотвратить все попытки изменить их взаимоотношения. — Я вижу большой город на тебя плохо влияет, Анна — наверно не только большой город — Ты на тут говоришь что-то про то, что нас дома не бывает. А ты хоть знаешь почему? Знаешь сколько мы пашем для того, чтобы вы здесь жили так хорошо? Мы вам оплачиваем еду, квартиру, лекарства бабушке! Какая же ты неблагодарная сволочь оказывается, Аня. Тут у тебя все и друзья и семья, дядя, тетя, Яночка, а тебе чего-то не хватает — и ведь говорит он это так, будто лекцию читает на полном серьезе. — Я поняла тебя, спасибо за ужин — цедит сквозь зубы Аня и удаляется из помещения.

***

Как же они раздражают. Думают, раз приехали сюда не пойми откуда и не пойми зачем могут строить тут свои правила. Все он. Все он. Конечно он ведь оплачивал хлеб, который сегодня нарезал и ел с маслом, которое также оплачивал сам. Видимо эта деталь как-то выскользнула из памяти Ани. Те вечера в клубе, работа не по возрасту, несколько часовые хождения по магазинам только бы выбрать те продукты которые входят в их мизерный бюджет. По мнению отца всего этого не было. Они как сыр в масле катались. Бабушка все это время просто очень продолжительно болела простудой ничем не угрожающей жизни, а Аня так, раз в день спрашивала о ее самочувствие. Не терпела ее же тиранию по отношению к себе. Уроки совсем не шли. Скорее даже ли против нее. Ручка протекла на черновик сочинения по литературе, вторая вообще писать не хотела и только спустя несколько минут страданий пустила синий след на лист. Телефон разрывается от глупых сообщений одноклассников. Что. Где. Как. Неужели возможно дорасти до такого возраста и ничего абсолютно не соображать. Она была уже на грани, чтобы отключить сообщения, но эту мысль прервал недавно добавленный номер телефона. Александра Вячеславовна (удалить после окончания школы) Что ей то еще надо. — Ало — сразу после этих трех букв слышится смешок на том конце провода, под чем она там — Аня? — Добрый вечер, Александра Вячеславовна — не понятно для самой себя Аня расплывается в улыбке, слыша даже такую самую обыкновенную форму своего имени — Что-то случилось? — крутя ручку между пальцев, спрашивает девушка. — Да, ой, ну то есть нет — вновь заливисто смеется преподавательница — Слушай короче — после голос затихает, начинает шум, собеседница куда-то бежит — Слушай — запинается учительница — Слушай — уже шепчет Трусова — Ты слышишь меня, Ань? — у одиннадцатиклассницы только на душе теплее, когда уже второй раз произносят ее имя. Слишком странное чувство. — Я слушаю Вас, Александра Вячеславовна — с замиранием сердца также шепчет Щербакова. — Я сейчас на горе какой-то, представляешь, Ань? Сижу, смотрю на звезды, они так медленно перемещаются по небу — никогда одиннадцатиклассница не думала, что ей будет настолько интересно слушать бредни пьяного человека — Мне вот кроме тебя никто не ответил, представляешь? Никто больше не хочет внимать мои рассказы о звездах, а это на самом деле так увлекательно. Вообще ладно, Анют, не буду тебя больше напрягать. Готовь там доклад, пиши сочинения, хорошего вечера — также как и начался, точно также спонтанно этот диалог и завершился. Это было другое «Анют», такое ее наименование только греет душу почему-то. Почему-то прогоняет все мысли об этих же докладах и сочинениях. Задает более бодрый настрой чем любая зарядка, помогает жить или радоваться своему существованию. Трусова даже скорее всего не вспомнит кому она звонила и по какому поводу, не вспомнит, что говорила, в каком контексте. Может оно и к лучшему. — Что улыбаешься, Ань, мальчики пишут? — и вновь это «Ань» становится слишком обжигающим. — Ага — девушка вновь продолжает структурировать свое сочинение.

***

Школьный день — сложный день. Ничего не мешает сделать его еще хуже. Поскольку сегодня идеальные родителя взяли на себя ответственность отвести и привести Яну от одного пункта назначения до другого Аня может заняться своими небольшими делишками по пути от школы до дома, а потом не до ходя до своего места жительства вернуться обратно в шарагу. Правда родителям своим ей тоже не особо то и верится, маломальское доверие утрачено очень давно. Пытаясь не забивать свою голову еще и этим Щербакова уже по давно запомнившемуся пути рассекает улицы города в поисках нужных гаражей. И это не так и сложно. Вновь нужный ритм по металлической стенке. Куртка марается, ничего нового. Точно такой же тупоголовый страж этого пристанища. И Олег. Пожалуй этот молодой человек единственное, что хоть немного поменялось в этом месте. Лицо стало чуть побледнее, мешки под глазами побольше и по ярче. Худоба все та же — абсолютно нездоровая. Вот употреблять меньше надо. А вот нет. Еще кое-что поменялось. Лампа. Они поменяли лампу. До жути интересно куда же они дели прошлую. На диванчике какие-то очередные торчки и алкаши, однако лицо одного сильно цепляет. Она его где-то видела, но это не столь важно. Сколько она уже видела подобных этому существу. — Мне тут рассказывали, что ты конкретно подсела на наш товар — выдыхая дым самокрутки, бормочет Олег — Что-то случилось? — конечно ему абсолютно плевать на ее состояние, но любопытство берет свое. — Да так-то нет — страшно смотреть ему в глаза, страшно сказать ему что-то не то. — Врешь ведь, просто так столько не потребляют — парень встает и достаточно нетвердым шагом направляется к Ане — Я не люблю когда мне врут — Олег хватает девушку за горло, импульсивно поднимает ее лицо к себе. Фирменный прием — Почему вчера не пришла? — хватка слишком крепкая, на коже вновь останутся следы. — Случились непредвиденные обстоятельства — шипит девушка, пытаясь не смотреть собеседнику в глаза. — А такие разве в твоей продажной жизни бывают? Утром в школу ушла, вечером мужиков обслуживаешь — скалится парень, с каждым словом все сильнее и сильнее сжимая шею Щербаковой. Аня молчит. Смысла что-то отвечать сейчас нет да и сил на это тоже. Ей бы живой выбраться от сюда. — Еще раз не придешь по нужной дате, останешься без того, что тебе стало так жизненно необходимо — резко ослабляет хватку Олег — Свободна! — кричит молодой человек, вновь оставляя девушку в полном непонимании. Она была на грани. На очень тонкой грани

***

Вновь эти репетиции, дети, множество педагогов. Вот вроде полтора месяца еще до нового года так торопиться с этим всем шоу. Все ей повеселее, подинамичнее, покрасочнее, будто у нее тут не школьники, а профессиональные актеры. Нашлась тут новая Яна Рудковская. Одноклассники напрягают не меньше слишком мало шума от них сегодня. Странно все это. Неужели успели где-то по пути до актового зала встретиться с Волковой. Даже если и так, то очень хорошо, что Аня с ней не пересеклась, то еще удовольствие. Снова слишком душно, запахи различных дезодорантов, пыли на креслах и в принципе людей. А время их танцев и песен все не подходит и не подходит. Единственное что радует это Трусова наконец-то соизволившая появиться на этом весьма неоднозначном мероприятии. — Ну, что, алкоголики мои малолетние пора потрясти булками — слишком она радостная какая-то сегодня, учитывая, что фразы ее слушают сейчас не только родители других классов, но и Волкова за спиной. — Александра Вячеславовна, Вы случаем ничего не перепутали вновь? — какой же ужасный голос. — По моему все факты верны — лыбится Трусова, может еще от вчерашнего не отошла кто ее знает. Дождавшись пока абсолютно каждый класс отрепетирует свой стишок, песенку или сценку 11"Г» наконец-то поднимается на эту дряхлую сцену. Естественно начиная с того, что Аню интересовало тревожило чуть меньше. Песня. Они все-таки оставили этот «Делориан». Это будет огромный новогодний конфуз. — Сразу говорю если хоть один сматерится вы поете «В лесу родилась ёлочка» — кричит Александра из-за ноутбука с музыкой. Это будет еще большим новогодним конфузом. Атмосфера объединения класса, должна была получиться. Ну видимо только должна была. Все трутся друг об друга, что-то орут, машу руками и все это вроде как под одобрительную улыбку Трусовой. Ну конечно, не ей же стоять и позориться перед всей школой здесь. Какой-то одноклассник наступает на ногу. Вот черт. Он черт. Когда садистская душенька классной руководительницы была более менее удовлетворена тем, что смогла узреть большинство отпустили, а самые счастливые девочки и самые несчастливые мальчики вместе с Аней остались учить чертов вальс. — Александра Вячеславовна, может не сегодня уже? — ноет один из учеников гуманитарного класса. — Полностью поддерживаю Вову — устало бубнит Щербакова — Отпустите уже нас пожалуйста — девушка пытается сделать глаза как у кота из Шрека, но по видимости либо у девушки это плохо получается, либо на Трусову такие уловки уже не работают. — Ну раз вы спелись, значит вы в паре будете, с позитивным настроем — показывает большой палец ученикам Александра, она точно еще не протрезвела после вчерашнего. — Ахуенно просто — шепчет парень, когда педагог удаляется. Дальше обычная практика. Ножка вправо, ножка влево, три шага на месте и из раза в раз ни у кого ничего не получается. Все путаются в собственных конечностях, даже насквозь пропитанные энтузиазмом девочки устало вздыхают и проклинают всю эту затею. Мальчики чуть ли не падают на своих партнерш, пытаясь сделать шаги навстречу. Все стукаются лбами, так как не могут определиться куда идти. Все кроме одной самой незаинтересованной пары. Зато как этой парой заинтересована Трусова. — Вы что самые умные? Стоите тут — приостанавливая весь это «бал» кричит учительница — Ну раз умеете все значит показывайте, дорогие мои Аня и Вова, неплохое сочетание бездействия — на счет бездействия чистая правда, неплохое сочетание — наглая ложь. Это все и злило Трусову, она тут пытается им что-то объяснить, дать жизненный опыт так сказать, а они просто мило разговаривают в углу. Не очень понятно что именно из всего описания учительницу раздражало больше, но сейчас это не суть, в данный момент первая задача — поставить их на место. Александра включает музыку. Конечно же эти двое уныло пытаются принять попытку хоть какого-то танца. Вова будто джентльмен смеясь подает руку Ане, та принимая эту средневековую игру мило улыбается молодому человеку, кладет руку на плечо партнеру. Наклоняется к уху одноклассника, быстро говорит сторону в которую они пойдут под эмоциональные вскрики других ребят и конечно же под слишком пристальным наблюдением классной руководительницы. Пара идет в одну сторону и вроде даже притопы получаются так как и нужно, в другую также неплохо и как только они попытались усложнить всю свою хореографию провернув Аня под рукой Вовы они падают. Щербакова падает на одноклассника. Им смешно, а Трусовой за наблюдением прикусившей большой палец не очень. Взгляд бегает от одного учащегося к другому, не очень понятно что делать. — Ну я же говорила! Нужно было не стоять, а тренироваться — поджимает губы Александра, а после подает руку Ане без того способной встать с места — В общем, сейчас на Ане вам покажу основные ошибки — Трусова сразу же берет девушку за талию — Взгляд должен быть направлен друг на друга и не отрываться от глаз партнера, естественно в рамках разумного. После мужчина делает шаг вперед, а девочка одновременно шаг назад и так по кругу — начинает идти в сторону Ани Саша, та не промах быстро соображает, в танцах она явно была не последней личностью. — А кто из нас мужчина? — кружась уже не первый раз, прикусывает губу Аня. — Умно, Щербакова. Но пожалуй доминировать буду я — хищно улыбаясь, Александра продолжает поддерживать зрительный контакт. — Как скажите, Александра Вячеславовна — девушка чуть поднимает свою голову, чтобы вновь взглянуть в глаза педагога, но та наоборот изучающе, даже удивленно смотрит на шею ученицы — Вы же говорили, что нужно поддерживать зрительный контакт — ничего не понимая, интересуется Щербакова. — Ребят, не стоим тренируемся — не одним же им здесь кружить снежинками — Что у тебя с шеей? — не обращая внимания на остальные факторы, обеспокоенно спрашивает классная руководительница, налету перекладывая свою ладонь на шею ученицы. Чертов Олег. — Да это пустяки — Щербакова трогает собственную шею, сталкиваясь с рукой Трусовой. — Но у тебя же тут какие-то синяки или что это не знаю, засосы? — без тени стеснения вновь задает вопросы Александра. Ее весьма неординарные мысли явно уже пошли куда-то не туда. От этого даже становится как-то не по себе. Трусова представляет то, как бы могли оставляться эти следы, сразу же становится мерзко от самой себя. К чему вообще все эти дискуссии между разумом и сердцем. Она просто ее ученица, пора бы уже это за помнить. Из такого рода недоразумения отвлекает телефонный звонок, раздающийся эхом по всему залу. Самый обычный, чтобы не выделяться из общества. Не сложно догадаться чей. — Это мой — достаточно громко утверждает Щербакова и удаляется в сторону рюкзаков. В голове сразу же несколько вариантов того, кто это может быть. Родители, дядя, бабушка, Олег, очередной спам. С большинством сейчас нет никакого настроения разговаривать. Уж слишком как-то стало легко на душе после тренировки этого вальса, стало спокойнее и почему-то даже не так хочется употребить по приходу домой. Но те, кто может ее сейчас беспокоить спокойно претендуют на то, чтобы после быть посланными куда подальше. Кто вообще звонит так поздно. Кому, что вообще может понадобиться от нее вечером пятницы. Все кто хотел бухать уже ушли, родители у нас и так же очень самостоятельные, но если это они, то скорее всего как всегда запутались в том, где лежит какая-нибудь крупа, Олег, с ним она уже виделась, казалось бы все что он хотел и мог сказать он ясно выразил. Если это какие-то микрозаймы, вырвавшие ее из таких приятных рук. В принципе очень странно, что ей в последнее время стало настолько приятно общество своей классной руководительницы. Ее пьяные рассказы, возмущения, что казались Щербаковой очень смешными, шутки, может ей конечно кажется, но шутить та стала куда чаще. Ее прикосновения почему-то куда приятнее родительских, ей не мерзко, не противно от этого, а наоборот слишком хорошо. Касания не жгут тело одиннадцатиклассницы, зачастую греют, успокаивают, поднимают давно потерянное настроение. Когда они танцевали с Вовой было весело бесспорно, с Трусовой тоже весло, но немного по-другому. Девушка смотрит на сенсор только что звонящего телефона, сразу же кривит лицо. Ей все-таки испортили настроение. Еще ничего не сказав испортили. Мама Щербакова принимает звонок, прикладывает телефон к уху и уже готовиться услышать очередные беспочвенные возмущения. — Ало — женщина плачет, неужели все у них там настолько плохо. — Да, привет, что-то случилось? — почти не вникая в разговор, спрашивает девушка, отмахиваясь на вопросы своих одноклассников, улыбается и показывает всю «значимость» этого разговора. — Ань — Юлия вновь запинается — Бабушка умерла — миловидная улыбка быстро сползает с лица одиннадцатиклассницы, глаза бегают по обивке ближайшего кресла, слезная пелена быстро накатывает, но она не может заплакать здесь, слишком много людей. Неизвестность наконец покинула ее.