Уроки хорошего поведения

***

Что мы знаем о других людях? На первый взгляд вопрос совсем прост. Мы знаем имя, фамилию, иногда даже дату рождения вместе с сопутствующим знаком зодиака. Знаем, чем он увлекается, знаем его повседневный стиль одежды, походку, чувство юмора. И даже кажется, что мы знаем о человеке все. Однако заглянув поглубже в ранимое нутро, сразу станет ясно как же мы были далеки от истины. Глаза — зеркало души. В них мы видим боль, радость, сомнения. Видим самые искренние чувства, таящиеся в человеке. В глазах мы видим безразличие, тоску, апатию. А иногда смотря в те же разноцветные хрусталики мы не видим абсолютно ничего. Это не всегда безэмоциональность, часто это бывает радостью, за пеленой которой скрывается безвыходная растерянность или же самая обычная клишированная боль. Среднестатистический человек никогда не скажет своему окружению, что ему плохо, он не будет бегать по людям, что его окружают и выпрашивать помощи. Во многих случаях это бесполезно. Часто мы выбираем пути легче — держать в себе, изливать все эмоции в заметки на телефоне, писать стихи, играть угнетающие мелодии на музыкальных инструментах, оставлять на собственном теле следы этой боли. Но наверное легче всего врать. Легче всего лгать, приукрашивать ситуацию, не договаривать. Человек в день врет минимум от шести до восьми раз, даже когда отвечает на вопрос о том, как же его дела. Всегда ли, когда вы говорите, что у вас все «нормально» — у вас все именно так? Думаю, вы тоже не против иногда приукрасить ситуацию. По статистике, составленной в одной из научных лабораторий, мужичины за день врут и обманывают чаще женщин. Однако не у всех них это выходит так искусно, как у многих дам, что могут заговорить кому-нибудь язык куда легче. У вруна зачастую скованны плечи в движениях, учащенно дыхание. Человек, который вам что-то не договаривает во время разговора часто дотрагивается до шеи или прячет ладони, ерзает ногами, изменяет привычный темп речи. Вам врут всегда и всюду. Начиная от лжи самой безобидной, по типу льстивых комплиментов, продолжая ценами магазинов, экранами телевизоров и заканчивая самой больной ложью — ложью самых близких людей. Иногда и правда легче не знать что-то о тех, кто находится к тебе ближе всего. Иногда легче забывать об их болезнях, проблемах, неудачах. Врать самим себе, убеждая себя в том, что так будет лучше. Людям свойственно надевать розовые очки, завидев проблему издалека, романтизировать эту проблему, делать вид, что ничего особо и не случилось. Иногда даже напрямую видя и чувствуя что-то неладное, люди закрывают глаза на это, только на подольше остаться в этом романтизированном моменте с дорогим человеком. Сколько книг, песен, музыкальных произведений классиков были посвящены этой лжи. Иногда прикрытые под маской любви или потери. Лжи мы посвящаем самые красивые слова, когда пишем сочинения на уроках русского или литературы, когда разговариваем об истине. Так может ложь не так уж и плоха?

***

— Аня, все нормально, — и кажется, после этих слов мир Трусовой рушится уже миллионный раз за ее жизнь. Она снова спускает все, что происходит вокруг нее на тормоза. Она даже не пытается предпринять чего-то нового, откинув эмоции и чувства, наконец обратить внимание на ситуацию, происходящую перед ней и здраво оценить поведения человека, что стал настолько дорог. Саша просто смотрит в след уходящей одиннадцатиклассницы, не роняя не единого слова из собственных уст. Просто заламывает пальцы, кусает губы, но абсолютно ничего не говорит. В голове кажется тысяча причин и вариаций подбежать и узнать на самом ли деле все хорошо у Ани, но Саша просто закрывает глаза на такую явную ложь. Как же все до жути просто. Особенно, когда это у тебя в мыслях или советах кому-то другому. Когда же ты существуешь в реальности, когда столько слов рвется из тебя, столько действий просто хотят выпрыгнуть из твоего малодушного и стеснительного нутра, но в горле лишь стоит огромный ком, который в последствии выливается в до боли длинный список не озвученного.

Люблю

Ненавижу

Переживаю за тебя

Как только Щербакова исчезает уже не за первым лабиринтом коридоров, Саша медленно трогается с места заслышав звонок, что почти не доходит до третьего этажа. Ноги будто загрузили огромными баластами, а прямая осанка о которой говорил каждый второй ее знакомый, кажется, пропала с лица земли. Восемьдесят шестой кабинет встречает пустотой, пустынностью парт и духотой воздуха. Самая ужасная обстановка, которая только существует в мире. Окно открывать не вариант, следующий урок у седьмых классов, которым почему-то постоянно холодно у нее в кабинете. Трусова валится в свой учительский стул, на телефоне печатает в чат других классных руководителей об отсутствии Щербаковой на следующих уроках. Пытается тысячу раз поправить челку, трет переносицу, оглядывая старый потолок. Ей следует бы включить свет, ведь через минут сюда явятся эти несносные ученики и начнут жаловаться еще и на это. И каково же было ее удивление, когда лампочки над ней медленно включаются, будто в каком-то фильме ужасов, хотя что еще ожидать от школы, в которой ремонт не делали лет пятнадцать. Трусова поворачивает голову в сторону двери и кажется ее лицо не выражает никаких эмоций ровным счетом. Потухший взгляд, растрепанные волосы и слегка осыпавшаяся тушь. Вид то, что надо для проведения дальнейших занятий. — Боже, что с тобой, — голос будто эхом раздается по всему кабинету, блондинка подходит ближе, хмруя брови. — Называй меня уже по имени, — спокойно тянет Трусова, и даже вроде приподнимает один из уголков губ, — С чего ты взяла, что со мной что-то случилось, Фролова? — возвращаясь к осмотру потолка бурчит учительница истории. — Ну, может потому, что ты выглядишь, как будто с помойки сюда пришла, — ерничает спонсорша, — Если ты не забыла, ты обещала помочь нашему новому педагогу сегодня, — крутит стул на себя Ольга. — Да боже, — скулит девушка, — Может она сама та как-нибудь? Мне вот блять вообще не до нее, — поднимает голову Трусова. — Что у тебя за дела, что даже лень показать человеку кабинеты в новой школе, — шипит Фролова, преграждая учительнице ходы, чтобы снова начать крутиться на стуле, — Если б это была твоя Щербакова, наверняка ведь пулей бы полетела. — Завались нахуй, — резко вскакивает со стула Трусова, оказываясь лицом к лицу с спонсоршой, — Еще блять хоть один раз ты скажешь мне ее имя или фамилию в каком-то там любовном контексте, который ты, между прочим сама себе напридумывала, — замолкает Саша, — Я, сука, наплюну и на Волкову, и на тебя, и на твои деньги, и просто въебу по твоему белобрысому еблу. И опять эту чувство, когда вроде хочется рассказать человеку все то, о чем так накипело, но она лишь может вылить всю агрессию на по сути ни в чем не виновного человека, а потом ночами вспомнать и убиваться из-за того, как же оно обошлась с Фроловой. Сейчас она лишь смотрит на это на это на самом деле не «ебло», а лицо, достаточно красивое, родинка на правой скуле, что медленно поднимается вместе с стискиванием зубов. Голубые глаза, что кажется пытаются из-за всех сил сдержать подступающий поток слез, и все еще блондинистые волосы. Кажется, ничего и не изменилось с их последней встречи семь лет назад. Но то что было семь лет назад, уже давно нет. У Трусовой так точно. — Она тебе отказала, — констатирует девушка, пытаясь сохранять блаженное спокойствие, — А ты просто эгоистка, непонимающая этого и выливающая все свое дерьмо на меня, — тычет пальцем в грудь Ольга. — Иди нахуй, Форолова, — отбрасывает кисть спонсорши в сторону Трусова, — Ты, Волокова и твоя, блять, София Максимовна, — вылетает из кабинета Саша, нарочно громко хлопая дверью. Она не сделала лучше никому. Ни себе, ни Ольге, ни Ане, ни классу, у которого должен был пройти урок. Она подобно паразиту — снова все испортила.  

***

Тремор. Кажется Аня уже совсем не в силах держать свои руки и ноги под контролем. Едя домой, в каком-то старом автобусе, она искренне надеется, что ни одна живая душа не заметит ее состояние. Она аккуратно касается дрожащих губ, пальцами, что выглядят совсем не лучше. Ей впервые настолько страшно. Не страшно умерть. Просто страшно от такой давящей обстановки вокруг. Машины за окном постоянно пикающие друг другу, звуки самых разнообразных мигалок. Ноги, что почему-то только мерзнут, соверешенно не меняя температуру с помощью немного странных батарей автобуса. На ладонях красные следы, уже просто кричат о плачевности привычки и том, куда она по итогу привела. Глаза словно у сумасшедшей бегают из стороны в сторону, а пульс поднялся до непозволительных размеров. Щербакова, не заплатив, на трясущихся ногах покидает транспортное средство, только быстрее оказаться дома. Только бы почувствовать порошок, возвращающий в прежнее состояние. Подъезд открыватся не с первого раза. Сначала девушка просто попадала ключом мимо, лишь ближе к пятой попытке дверь с характерным звуком открылась перед одиннадцатиклассницой. Почти пустая квартира уже ежедневно встречала девушку тишиной и полной отстраненностью от остального мира. Портфель падает на пол, а Аня пытается изо всех сил напрячь свои извилины дабы вспомнить куда она клала чудо-порошок сегодня утром. Щербакова перерывает каждый ящик квартиры, просто скидывая содержимое на пол, не обращая внимания ни на звук чего-то бьющегося не на какую-то жидкость, что потекла скользкой дорожкой по полу. На кухне даже содержимое холодильника оказывается далеко не в том месте. Крупы, маломальское мясо — все в одной куче, лишь дойдя до нужного ящичка Аня судорожно вытаскивает содержимое, рассыпает дурманящее разум средство, берет трубочку, что уже давно заготовлена для подобных целей и вдыхает.

Beach Weather - Sex, Drugs, Etc.

И кажется она может жить дальше. Хотя в данной ситуации будет правильнее существовать. Щербакова в куче брошенных вещей ищет сигареты, мысленно проклиная Трусову за конфискацию имущества. Прикладывает зажигалку к свертку и медленно вдыхает дозу никотина, что кажется ничем по сравнению с тем средством расслабления, что она использовала пару минут назад. Дым разлетается по площади кухни, благо дома у Щербаковой нет пожарной сигнализации. Аня рассматривает в облаках силуэты, водит рукой рассеивая табачные остатки. Глубоко вдыхает раз за разом, средство мнимой свободы. Сейчас кажется для нее ничего в этом мире не существует. Кроме табачного дыма и белого порошка, что все еще лежит где-то на стеклянной поверхности стола и манит глаз одиннадцатиклассницы. Кажется, здесь не хватает какого-то жесткого секса. Как в большинстве сериалов про американских школьников. Ну да, наверное еще и рок-н-ролла. Щербакова улыбается собственным мыслям. А чем она хуже, что ей мешает прямо сейчас снять себе проститутку и вместе с ней за компанию начать выкуривать запасы косяков. Рука тянется к выброшенному куда-то телефону. Аня листает контакты всех своих знакомых сутенеров и наркодилеров, все что-то не то. Вторая сигарета идет в ход, когда Щербакова жалобно скулит не найдя ничего подходящего для себя. Взгляд цепляется за один из первых номеров. Интересно, какая будет реакцию у Трусовой если позвонить ей с просьбой найти где-то хорошую проститутку. Вновь Аня почему-то улыбается, втягивая из свертка никотин. Наверное, за этот вечер она улыбнулась больше, чем за всю прошлую неделю. Да, и позапрошлую наверное. За всем этим стоит лишь одно воспоминание. Новый год. И вновь Трусова, перед которой она опозорилась сегодня на все сто. Палец вновь тянется к контакту. Не сутенера, не барыги, не дилера. Обычной, среднестатистической учительницы истории и обществознания. Кажется и разум на секунду отрезвляется, как только она вспоминает зеленоглазую девушку с алыми прядями. И вот она была готова жать на звонок, да только какое-то уведомление всплывает на экране. Семейный чат. Аня, завтра Яна приедет к тебе на две недели. Встреть ее. Пожалуйста без глупостей. Кашель раздается по помещению небольшой кухни, выбивая все вещества, что были до этого в Щербаковой разом. — Суки

***

  — Ты же понимаешь, что разнести школу из-за этой девчонки не выход? — разливая чай по кружкам, пытается разъяснить ситуацию географ. Саша лишь глубоко вздыхает, поглядывая на часы, показывающие приближающиеся десять вечера. Дома опять придется делать кучу работы. Хотя до туда бы еще как-нибудь добраться было бы неплохо. А еще неплохо было бы напиться сейчас — У тебя есть что-нибудь покрепче? — с явной надеждой спрашивает учительница. — Пакетик подольше подержишь, — закатывает глаза Савелий, — Если ты начнешь сейчас пить, то нам придется остаться здесь с ночевкой. Голова девушки падает на сложенные на столе руки, такой ответ явно не радует Трусову. Девушка по-детски бьет ногой под столом, пытаясь хоть как-то привлечь на себя внимание. — Я ж не за рулем, — хныкает Саша, — У меня даже прав нет. — Не прибедняйся, за свои права будешь бороться в другом месте, если тебя конечно экстремисткой не признают, — улыбается мужчина. — Как смешно то блять. У тебя вообще прав нет, понял? — Не сомневался в этом, так что там на счет твоей любви всей жизни? — интересуется Савелий, а у Саши уже ком в горле стоит от подобных обращений в сторону Щербаковой. Кажется, этот разговор не принесет ничего хорошего

***

Adele - Set Fire To The Rain

Чертова Трусова — единственная мысль, что так плотно засела в голове спонсорши. Саша была тем самым человеком из поговорки, которому не стоило бы и делать добра, дабы не получить чего похуже. Фролова с прихода в эту школу уже тысячу раз наступала на эти грабли. Пыталась хоть как-то добиться расположения и внимания Трусовой: повышала зарплату, выпрашивала для той лишние выходные, если они требовались, и, что самое важное по мнению спосорши, почти игнорировала существование Щербаковой. Ключевым словом конечно же было почти И она, кажется, почти добилась такого долгожданного внимания, когда Саша утром сделала ей комплимент и даже казалось, что их взаимоотношения сдвинулись с мертвой точки, поставленной на одной из городских крыш семь лет назад. Жаль, что только казалось Трусова не то, что никогда не пыталась хоть как-то поладить с ней снова, сняв розовые очки стало достаточно ясно, что та наоборот лишь всегда сторонилась спонсорши, да поближе к этой чертовой Щербаковой. Ольга знает. Она виновата сама. Именно она поставила эту точку невозврата. Именно она сказала, слова, что отзываются в Трусовой до сих пор. Она разбила сердце когда-то одиннадцатиклассницы, что души в ней не чаяла. Но ведь все заслуживают второй шанс, не правда ли? Особенно учитывая, что большинство обстоятельств того решения Фролова хранит только внутри себя. Все чертовы семь лет. Если бы Саша только знала сколько раз до нее не доходили сообщения, с уже заблокированного номера, сколько стихотворных строк, посвященных только Трусовой, уходили в стол, сколько сигарет выкурила Ольга с того несчастного дня. — Ее решение как-нибудь поменяется, если она узнает правду?

— Учитывая ее характер. Нет, — почти каждый из диалогов с десятками психологов заканчивался на одной и той же ноте.

И каждый раз, возвращаясь домой хотелось просто взвыть, написать каждому из этих, так называемых профессионалов, гневный отзыв, но где-то в глубине души внутренний голос скулил, и к сожалению для себя подтверждал, что эти слова скорее всего правда. Она долго думала. Думала стоит ли ей покрасить волосы в ярко розовый, сделать пирсинг, набить множество бессмысленных татуировок или просто уйти в запой. Выбирала из того, чем чаще всего занимаются подростки выливая свою агрессию и боль, но ей не было это позволено и известно, а это до жути пугало. Какие-то существенные изменения в ее внешности просто бросали в дрожь. Поэтому выход был слишком банален. Курить. Сейчас еле сдерживая слезы она удаляется в один из множества туалетов. Благо урок уже начался. Ни единой души, лишь три кабинки с плохо закрывающимися дверьми, грязное зеркало и запах электронных сигарет. Но Фроловой ближе что-то более старое и проверенное, нежели с ароматом персика или яблока. Девушка открывает окно, достает упаковку «Петр 1» и снова, будто насмехаясь над собой, разум создает такие болезненные ассоциации, а память возвращает в школьные годы. В то время, когда они жили ровно наоборот, когда курила, как паровоз Трусова, а Ольга лишь молча наблюдала каждую перемену, а после чувствовала тепло любимых губ вперемешку с еще таким противным табаком. Ходя кругами из стороны в сторону туалета, девушка вдруг натыкается взглядом на зеркало. Тушь все-таки растеклась. Вот так и доверяй потом этим ярким надписям «водостойкая». Холодная вода, чуть освежает разум и один глаз вот уж почти смыт, взгляд падает на часы. София Максимовна. Кран в мгновении ока выключается, на ходу девушка пытается смыть остатки черных следов под вторым глазом, но кажется, все попытки были слишком тщетны. — Здравствуйте, Вы София Максимовна? — чуть задыхаясь спрашивает Фролова, наконец добежав до входа, где ее ждала новоиспеченная учительница начальных классов. И как же Ольгу вновь приземлил тот факт, что у девушки цвет волос, кажется, оттенок в оттенок совпадал с такими многострадальными алыми прядями. — А Вы Александра Вячеславовна? — улыбаясь, спрашивает будущий педагог, — У Вас я тушь растеклась на правом глазу. Могу дать салфетку, — ничем не смущенная девушка начинает искать что-то у себя в портфеле, а позже достает оттуда целую упаковку бумажным платочков. — Спасибо большое. Я Ольга Евгеньевна, Александра Вячеславовна не смогла сегодня к сожалению подойти, — пытается хоть как-то улыбнуться Фролова, буквально сгорая на месте от стыда, — Милый цвет волос, — непонятно была ли эта попытка комплимента и очередной камень в свой же огород.

***

 

Три дня дождя — Отпускай

Дом милый дом. Наверное так может сказать почти каждый человек, ну, у которого этот дом конечно имеется. У Саши его нет. Есть квартира, собака, но этого клишированного всюду дома нет. Ее место жительство — это огромная помойка, прибирающаяся раз в год и использующаяся только по средству опустошения напитков, градус которых обычно превышает любую норму. Ну да, нельзя забывать еще про проверку ненавистных домашних работ. Дак почему бы не сделать все как обычно? Заливая первый стакан, она достает стопку тетрадей пятиклассников. Их нужно еще пытаться проверять на так или иначе трезвую голову, если их родители заорут, то проблем она огребет с полна. Красная ручка быстро проходится по таким кажется совсем глупым ошибкам в работах о том, как же жили люди в Древней Греции. На контурные карты семиклассников приходятся второй и третий стакан бесцветной жидкости. Ясно дело, что большинство работ просто списаны с ГДЗ, ну в принципе, так они только облегчают работу Трусовой сейчас. Но индивидуумы, решившие сделать все сами, конечно молодцы. Однако так запороть работу это надо еще уметь. Пожалуй стоит им намекнуть на существование таких полезных сайтов в интернете. Умные и возможно в какой-то мере оставшиеся трезвые мысли подсказывают учительнице истории и обществознания сменить почти закончившуюся бутылку спиртного на хотя бы кофе 3в1 или чай, но как только перед ней появляются пробники ее одиннадцатиклассников, один только их почерк дает понятие, что даже если она заварит себе все пакетики чая вперемешку с кофе ей этого просто-напросто не хватит. Еще и это режущее глаз имя: Анна Щербакова Конечно, ее почерк в отличии от остальных выглядит очень даже презентабельно, но все имеющиеся факты просто перечеркивает одно имя. Может Савелий и правда прав. Стоит отпустить все сейчас, пока ситуация не ухудшилась в разы. Хотя, казалось бы куда еще хуже. Она почти находится на социальном дне общества, а все ее действия и решения больше схожи на нестабильную школьницу, чем на человека уже как-никак окончившего ВУЗ. Ей нужно перестать обращать внимание на эту девочку, просто попытаться забыть все, что когда-то произошло между ними, а после выпуска вырвать одну из страниц альбома, заблокировать номер и страничку в социальных сетях. И опять же это кажется все слишком просто. Отпустить. Ее, ситуацию, воспоминания А станет ли лучше? Она начнет меньше пить или лучше есть? Навряд ли. Учитывая ее характер, наверняка нет. Скорее все станет еще хуже. Ведь забываться и отпускать она умеет только одним способом. Способом после которого ее скорее всего не только уволят с работы, но и положат в какой-нибудь диспансер. Так и сейчас, совершенно забив на пробники ее стакан вновь наполняется жидкостью, что уже несколько лет не обжигает горло как следует. Она просто молча опустошает посуду раз за разом, увязая в своих мыслях все глубже и глубже. Для чего вообще любовь. Кем она придумана и почему так болезненна. Почему бьет всегда в то место, где рана не то что не зажила, а все еще кровоточит. Иногда лечит этим, но позже скорее всего вновь бьет куда сильнее первого раза. И Саше не нравится это. Не нравится, что все кто ей когда-либо нравились ей просто отвергали ее либо создавали лишь проблематичность в жизни. Не нравится жить, зная, что даже если она на словах сможет послать человека, то сердце все равно будет тысячу раз делать кульбиты на месте при виде объекта своего обожания. Но попробовать наверное стоит. Попробовать забыть. Попробовать хоть раз прислушаться к совету другого человека.  

***

Впервые за одиннадцать лет Аня наверное так донимала учителя. После вчерашнего вечера пришло какое-то чувство неполноты жизни. А номер что так часто мигал перед ее глазами, видимо лишь подпнул ее в правильном направлении. Почему-то под веществами чувство некой влюбленности и инфантильности умножалось в тысячу раз, да и смелости было куда больше. Если вчера она как пятиклашка боялась вставить даже слово поперек Трусовой, сегодня же в более приподнятом настроении ей почему-то было интересно что же творится с ее пробниками по предмету, который, ей к слову, нужно сдавать через полгода. Хотя кажется вечер их пнул вчера совершенно в разные направления — Александра Вячеславовна, Вы проверили пробники? — как бы то не было странно, но смело решается «менять свою жизнь» Аня. И тут не совсем ясно что же ее так толкает сейчас на этот поступок. Переосмысление или утренняя доза, что кажется превысила обычные стандарты. — Нет, — пытаясь не поднимать взгляд от листка с заданиями, отвечает Трусова. — А когда проверите? — видимо испытывать чужое терпение — это новое хобби одиннадцатиклассницы. — Когда время будет, — сквозь зубы отвечает учительница, — Иди лучше займись делом, Щербакова, или, не знаю, покури с Зиминым, — сжимая в кулаке ручку, шипит девушка. — Что-то случилось, Александра Вячеславовна? — слегка дотрагиваясь до кисти педагога, спрашивает Аня. Да. Да, случилось. Как же хочется просто кричать эти слова в лицо ученицы. Рассказать все, все, что она думает на ее счет. Все что чувствует, даже сейчас, когда та мимолетно дотрагивается до нее. Хочется как в школе просто заливаться краской от таких действий и бормотать себе под нос что-то неясное, но к сожалению сейчас ее роль в школе — это учить, поэтому одергивая руки, Трусова лишь молча покидает кабинет. На этот раз даже не хлопнув дверью.

***

Противный голос женщины по ту сторону информационной службы постоянно отгоняет абсолютно все мысли Щербаковой. С минуты на минуту сюда должен приехать состав вместе с ее сестрой. Аня время от времени оглядывает огромное табло, проверяет тысячный раз расписание, а сама тихо потрясывается. Не из-за холода и даже не из-за ломки, ей страшно, увидеть Яну, а точнее то, как Яна увидит ее. С последней их встречи многое поменялось. Расположение мебели в их комнате по средству постоянных «перестановок», стиль одежды Ани, телосложение и к сожалению даже разум девушки. Щербакова стала и впрямь больше похожа на скелета нежели на обычную одиннадцатиклассницу. Глаза впали настолько насколько могли, а синяки под ними точно не сулят ничего хорошего. Что уж говорить про то, что от когда-то здорового тела у Ани остались буквально кожа да кости. Нет, это не было похоже на состояние анорексии, которым постоянно пугают по телевизору, но вряд ли то, что увидит Яна через пару минут ей понравится. И Ане невероятно страшно таким образом разочаровать сестру или стать вовсе чужим человеком. Щербакова до сих пор не знает причину такого неожиданного визита Яны, встреча с которой могла до этого только сниться. Она не знает почему она едет одна и почему вообще возвращается в то место с которым у нее связаны не лучшие воспоминания. Щербакова как можно сильнее пытается привести свои мысли в порядок, сосердотачивается на том, что она скажет сестре, на том, как бы трястись сейчас меньше и не пугать этим Яну. А если ей решили устроить так называемый «сюрприз», и они приехали все вместе. От таких мыслей начинает гудеть голова, а на ногах стоять почти невозможно. Поезд прибывает на станцию. Долго останавливается, скрипя тормозами. Аня взглядом сразу начинает искать нужную макушку, в толпе здоровенных людей. . Орущие что-то женщины с детьми, пьяные мужчины, которые вышли перекурить на остановке, дети, что, кажется сейчас попадут под колеса. Ну в принципе, если это снять, то можно неплохо заработать в телеграмм каналах. — Аня! — голос из-за спины. Не успевает Щербакова повернуться, как на нее налетает совсем крошечная Яна. Жмется всем телом, откидывая небольшую сумку куда-то в сторону. Она тоже скучала. — Милая моя, — также не взирая на мороз, без каких-либо перчаток обнимает ту Аня. На глазах почему-то мгновенно наворачиваются слезы. Она же обещала себе, что не будет плакать. По крайней мере не при Яне.

***

Нервы — Боль осталась

Далеко не приподнятое настроение. Скорее настроение снова закурить. Курить, пока губы не начнут дрожать то ли от холода, то ли от переизбытка табака. Курить, просто до того момента, пока сигареты не отравят организм раз и навсегда. Оказывается показывать и рассказывать что-то кому-то крайне сложная задача вкупе с тем, что надо бы еще и отвечать на вопросы еще пока ничего незнающего педагога. Трусова бы с таким не справилась, наверное. Она оглядывает собственные руки, пытается понять дрожат они или ей просто кажется. Вот если бы все так было легко с сердцем. Хотя по сути если оно не дрожит, то ты уже труп. О тебе наконец вспоминают, говорят слова, что очень сложно было сказать еще при работающем сердце. При сердце замирающем время от времени, но в тоже время пылающем от переизбытка чувств и мыслей. Почему в голове одна эта Трусова? Почему с ней так хочется поговорить, рассказать наконец о всем, что произошло когда-то. А стоит ли ворошить прошлое? Стоит ли вспоминать это снова. Снова делать больно ей, себе, всем. И, кажется, сердце делает тысячу кульбитов, когда у входа в школу она видит ее. Почему-то просто стоящую одну у турникета, листающую что-то в телефоне и даже улыбающуюся. От картины этой, уголок губ тоже поднимается вверх и глаза, вроде как, находят малейший огонек. — Саша, — так по простому, не как обычно слишком формально. Она будто впервые за эти семь лет смогла почувствовать это имя в полную меру. Та удивлена не меньше, неуверенно поворачивается на знакомый голос, пронзая растерянным взглядом, — Нам нужно поговорить, — кусает губы Фролова, — Пожалуйста. — Выйдем, — головой показывает Трусова на дверь, подмечая здесь лишние уши в лице охранника, — Говори. У тебя минут десять, пока не выйдет Сава, — знакомая напускная самоувернность, скрывающаяся за легкими сжатьями руками предплечий и покусыванием внутренней стороны щек. — Я знаю, что возможно ворошить то, что было так давно уже не стоит, но я просто хочу прояснить ситуацию. Я хочу попытаться отпустить сама, я не требую ничего от тебя, — аккуратно подбирая слова, почти шепотом проговаривает окончание фразы, — Понимаю, что скорее всего ранила тебя в тот вечер… — не успевает договорить Фролова, как я сразу же начинают перебивать. — Скорее всего?! Скорее всего, ты издеваешься, Оль? — сквозь зубы шипит Трусова, — Ты понятия не имеешь, как ты меня ранила в тот вечер! «Это только ты ненормальная, со мной все в порядке. Ты не понимаешь!» или может быть «Это как игра, будто для тебя это было чем-то большим». Ты еще сомневаешься что это может, блять, ранить?! Ты думаешь, если я запомнила твою уебанскую речь тогда наизусть это меня даже не тронуло? — губы сжимаются вместе с кулаками, а на глазах медленно появляется пелена воспоминаний, а вместе с ней, как и всегда, пелена слез. — Саша, пожалуйста, дай мне договорить, — куда тише произносит под таким напором спосорша, рукой слегка прикасаясь сжатым кулакам, — Все, что ты сказала. Это действительно так, — тяжело выдыхает девушка, — Я просто хочу сказать тебе, что все «мои» слова — это неправда. Правда, что они причиняют невероятную боль, а неправда, неправдой они были пронизаны с ног до головы. Я никогда не переставала любить тебя, всегда хотела, чтобы тебе было хорошо… — ее вновь перебивают. — Хватит блять мямлить! О какой любви вообще может идти речь? Ты просто, просто пользовалась мной и моей любовью! — и слеза все-таки катится по щеке, ей пытаются помочь, но Саша сейчас точно не настроена на то, чтобы Фролова прикасалась к ней, — Шаг назад! Просто отойди от меня, — дрожащим голосом произносит Трусова. — В тот вечер мой отец узнал о наших отношениях, — тихо всхлипывая начниает девушка, — Он угрожал мне, что если мы не расстанемся, то он убьет и тебя и всю твою семью, тысячу раз повторял что я позорю его фамилию, -дрожащим голосом пытается еще связывать слова Фролова, пока мороз, совершенно не играющий в их сторону, начниает морозить мокрую кожу, — Я все еще люблю тебя, Саш, — голова опущена, она слышит, что Савелий тут, пытается разобраться почему у обеих сейчас психоз и почему те плачут. — Мне жаль, — тихо кидает Трусова и тянет географа в сторону его машины.

***

Пять дней с приезда Яны как и подразумевалось тянулись слишком долго. Они отдалились даже за такой небольшой промежуток времени. Родители точно долго промывали той мозг насчет Ани, долго грузили тем, чтобы слишком не привыкала. Иначе как объяснить, что после каждого родительского звонка Яне, Ане приходилось еще несколько часов узнавать, что случилось и привлекать на себя внимание. И такое положение дел достаточно одинокое, ей не было так одиноко даже когда она одна лежала в куче сброшенных вещей под веществами или в баре перед похотливыми лицами мужчин. Одиноко сейчас, когда родная и любимая сестра просто отвергает ее, меньше общается, а иногда и вовсе игнорирует вопросы. Ане на самом деле невыносимо больно приходить из школы каждый день и видеть, что та вроде бы и хочет начать разговор, раздается противный родительский звонок и ребенок вновь выглядит так, будто не получил подарок на новый год. Вот если бы этот подарок что-то решал. Аня наверняка бы задарила Яну всем, чем только можно, только бы постараться вернуть прежнее общение, прежнюю улыбку на лице. А ведь в день приезда, на вокзале, казалось, что все осталось по прежнему. Казалось, что даже разлука не повлияла на их взаимоотношения. Как же Аня ошибалась. Видимо в тот момент просто сыграла усталость девочки и долгое нахождение в одиночестве в поезде. Однако, если бы это было единственной проблемой, возможно, Аня попыталась бы закрыть глаза. Но с возвращением Яны, прием белого порошка стал до невозможности сложным. Приходилось чуть ли не прятаться по углам, дабы хоть немного улучшить состояние своего организма, что уже безвозвратно привык к этой дряни. Курить тоже приходилось по расписанию, так чтобы Яны не только не было дома, но и квартира успела после этого проветриться. В периоды ломки приходилось из кожи вон лезть, чтобы как обычно не разнести полквартиры и не накричать на сестру. Но к сожалению все имеет свойство кончаться. Тем более то, на чем держится сейчас психическое равновесие Щербаковой. Дозы хватало ровно на один раз — прийти в себя после школы, после максимум двенадцать часов и она вернется в самое ненавистное состояние. Ей придется снова пройтись до тех гаражей, за не имением в данный момент возможности пригласить этих людей к себе. — Ян, тебе ничего не надо? Я в магазин пойду, — кричит Аня, закрывая темный рюкзак. Должно быть кое-никакое прикрытие всегда. В нем несколько учебников, расческа, обувь. В принципе с первого взгляда и не отличишь. — Можно мне шоколадку с орехами? — слишком скромно. Эта скромность уже начинает пугать. — Конечно, — улыбка, совершенно не натянутая, что не характерно Щербаковой старшей. Ну, а почему бы сейчас не улыбнуться, вполне обычный поход, особенно будет удачным если ее еще и не изобьют там, хотя даже если изобьют, главное, что порошок будет на месте. Наушники в ушах и мир уже не кажется таким гнилым. Играет новыми красками что ли. Хотя судя по Аниному плейлисту не скажешь, что она особо позитивный человек, единственное, что разбавляет свод песен, так это новые хиты Инстасамки, теперь даже без мата. Голова качается в такт битам, абсолютно плевать, что могут подумать прохожие, под веществами и веселую музыку, почему бы нет? — Я отключаю телефон. И я потрачу миллио-о-он, — миллион бы сейчас было бы очень даже неплохо, хотя судя по тому сколько времени она проводит в баре, скоро и он будет у нее в кармане, — Эту сумку мне муж купил, эти Rolex'ы муж купил, — настроение игриво-блатное, что-то предвещает ей хороший вечер. Уже привычный лабиринт гаражей, по которым ходить под такую музыку и не страшно, как до этого. Достаточно уверенными шагами Аня приближается к тому самому обителю смерти. В этот раз даже рассматривает другие железные коробки, рисунки на них. Выстрел Она наверняка слышала его. Наушники моментально убираются в карман. Она в нескольких метрах от нужного ей гаража за углом другого. Она более чем уверена, что этот звук как-либо связан с теми людьми, что нужны ей сейчас как воздух. Разум будто мгновенно отрезвляется и, кажется, стоило бы бежать и не оглядываться. Стоило бы просто пойти купить шоколадку сестре и надеясь, что все уляжется зайти сюда завтра перед школой. Но голос, очень напоминающий голос Олега, будто не дает сдвинуться с места. Он орет на кого-то, а после орут на него и второй голос на удивление будто бы еще более узнаваемый. Выглядывая из-за железной постройки перед Щербаковой открывается слишком устрашающая картина. Она не видит лица блондина, что стоит с пистолетом в руках и направляет его прямо в лицо барыги, зато отчетливо видит мерзкую рожу Олега, что под дулом оружия становится еще более противным. Аня видит, как они продолжают спорить о чем-то. Неизвестный блондин чуть ли не надрываясь орет на мужчину, что даже на коленях пытается что-то доказать. Щербакова почему-то не верит, что пистолет может выстрелить, она почему-то просто стоит и столбом наблюает за этим вместо того, чтобы например вызвать полицию, ей кажется, что обычный способ припугивания и не более. Выстрел И все покрывается пеленой перед глазами, сердце кажется учащается в тысячу раз. Олег с пулей во лбу, истекает кровью около того самого гаража. И словно собака, которую отпустили с цепи Аня бежит так, как никогда не бегала на физкультуре, спотыкается, вязнет ногами в снегу и лужах, но бежит куда подальше от сюда. Руки, кажется, так еще не дрожали не при одной ломке будто она сама убила его. Будто она во всем виновата. Она ведь в теории могла и помочь тому, вызвав службы безопасности или хоть как-нибудь отвлекая внимание того блондина, правда рискуя в этом случае собственной жизнью. Она все еще не верит в это. В то, что пусть и самого ужасного чмошника, но больше нет на этом свете. Перед глазами вновь и вновь мелькает одна и та же картинка: выстрел и бездыханное тело. Щербакова пытается отдышаться на одном из углов мегаполиса. Получается не очень. Она смотрит на каждого прохожего, будто прося о помощи. Хочется подойти к любому, кинуться на шею и рассказать о том, что произошло несколько минут назад. Она готова даже исповедаться, да только ноги дрожат будто она пробежала длиннющий кросс не останавливаясь. В магазин она почти заползает, опустив голову вниз и спрятав руки в карман, вдруг на ней остались следы крови, хотя это уже больше паранойя. Пока она добирается до нужных полок с шоколадом в голову пробирается мысль, что заставляет дрожать куда сильнее. У нее ничего нет. А нет Олега — нет дозы

***

Наверное она зря согласилась на эту инициативу. Замещать Волкову во время отъезда и вести при этом полную отчетность. Она конечно не против физики и всего, что с ней связано, можно сказать, что Фролова даже любит этот точный предмет. Однако одно дело любить, совершенно другое — это кому-то его преподавать, особенно, если это гуманитарный класс, которому в принципе по ошибке поставили этот урок. Особенно, если это класс Трусовой с ее ненаглядной — И что мне прикажите с вами делать, 11 «Г»? -, наверное вопрос больше к себе, нежели аудитории, которой абсолютно плевать на это окно, — У вас же даже учебников нет, — сдувая прядку со лба, констатирует девушка. Она почти никого не знает в этом классе, все они выглядят, как придурки. Видимо стереотип в ее голове про то, что все гуманитарии глупые начинает медленно подтверждаться. Хотя, если так подумать, то Трусова далеко не глупая, очень даже умная, по крайней мере была такой несколько лет назад. Что вообще умеют эти лодыри? По сути должны неплохо разбираться в истории, обществознании, цитировать классиков, ну или хотя бы ответить на самый простой вопрос на английском. Хотите сказать, что они так могут? Их вид явно говорит об обратном. Она действительно осуждает каждого присутствующего своим взглядом, осматривает с ног до головы и не видит абсолютно ничего хорошего. Вот как можно не любить такой прекрасный предмет как физика? С ними даже поговорить не о чем. Фролова продолжает изучать учеников и на свое же удивление не находит ту самую, что уже кажется стоит поперек горла несколько последних месяцев. — А где Щербакова? — она ожидала ответа? пожалуй ей стоит проконсультироваться со своей старой знакомой и понять, что такой вопрос в классе абсолютно всегда безрезультатен. Тысячи вариаций того, где же пропадает одиннадцатикласница и скорее всего ни одной верной. Хотя, в принципе то плевать. Ей не горячо не холодно от присутствия той, скорее немного свежее без нее. Лампочка над головой. Почему-то все время мигает. Туда-сюда. Раздражает. Туда-сюда. Режет глаз постоянным просмотром. Туда-сюда. Издает вместе с этим множество неприятных звуков. Туда-сюда. Заставляет стискивать зубы. Туда-сюда. Такими темпами скоро вся школа останется без электричества. — 11 «Г», — слишком резко и громко выдает девушка и наверное на этот раз на нее точно обратили внимание, — Может кто-то сможет позвать электрика или кто у вас в школе справляется с мигающими лампочками? — натянуто пытаясь улыбнуться, девушка сжимает руки в кулаки под учительским столом. Дверь открывается и Фролова не знает истерически улыбаться ей или сделать вид, что совсем не знает человека, только что вошедшего в кабинет. Однако, полностью игнорировать дрожащую, как осиновый лист, ученицу слишком сложно. Щербакова абсолютно ничего не говорит заменяющему педагогу, просто медленно плетется к своей последней парте, пытаясь привлекать как можно меньше внимания. Фролова видела такое состояние у человека лишь раз в жизни, на какой-то студенческой пьянке, у парня, что сидел на сильных веществах и именно в тот момент, когда дозы у него не было. Ольга, как страшный сон помнит, как тот кидался на каждого, дрожал, стучал зубами, катался по полу. В начале было даже немного смешно по незнанию, но когда тот начал биться головой о стенку, кажется, каждый участник вечеринки мгновенно протрезвел. Сейчас она внимательно пытается рассмотреть состояние Щербаковой, хмурит брови, выглядывая внешне, уже знакомые ей, признаки, кажется, она даже забыла о собственном вопросе к классу. Она более чем уверена в своем диагнозе, более чем уверена в том, что у Щербаковой ломка. Однако, в ее случае это способ отыграться, просто преподать урок ученице, чтобы та наконец поняла, как делать не стоит. — Аня, сходишь тогда за мастером? — их взгляды встречаются, Щербакова не знает кто это, но даже если бы и знала, то в таком состоянии просто была не готова играть в угадайку. То презренье, что Фролова увидела во взгляде ученицы она запомнит еще на долго.

***

Как же ей больно. Она чувствует буквально каждую клеточку своего тела, чувствует каждое чертово касание и будто обжигается от всего. Дыхание не выравнивалось еще со школы, когда эта неизвестная учительница так любезно попросила ее пройтись по школе. Вот тварь Она не может никак унять сумасшедшую дрожь, бегающую круги по всему телу туда-сюда. Она пытается понять от чего больше разрывается ее голова от жара будто при ангине или резкого окоченения всех конечностей. Щербакова сидит на кухне, прижав ноги к груди, пытается хоть как-то успокоиться, дрожащими пальцами поднося сигарету к губам. Вторая рука будто ищет опору на полу, пытается вцепиться в него, как в спасательный круг. Головой несильно бьет по стене, пытаясь придумать хоть что-нибудь. За стеной сестра. Маленькая, абсолютно ничего незнающая сестра. Ане ужасно стыдно показываться той в таком состоянии, она сейчас меньше всего сейчас хочет, чтобы детство второклассницы вот так просто прекратилось из-за ее сестры наркоманки. Ей хочется чтобы сейчас здесь в принципе никого не было. Просто чтобы мир остановился, а она вышла, чтобы больше не портить чужие судьбы. Тяжело дыша она поднимает глаза в потолок, шипит, когда обжигается о почти кончившийся окурок. Должен же быть какой-то вариант. Сквозь боль и сжатые зубы она пытается хоть как-то удержать телефон в руках, дрожащим голосом записывает голосовые сообщения всем, когда-то вторым, вариантам. Перед глазами вновь эта картинка. Выстрел, второй, мертвое тело на земле и какой-то урод, что мог просто убить ее вчера. Воображение играет плохую шутку, когда в картинке она уже не наблюдатель, а сидящий и просящий о помощи. Она сама будто бы вновь находится там. Пистолет перед лицом и размытые лицо вокруг, единственное, что она видит достаточно четко — это Олег, будто поменявшийся с ней местами просто наблюдает за гаражом. Она кричит когда судорога поражает ногу. Ее терпение просто было на исходе. Щербакова вцепляется руками в волосы, чуть ли не рвет их на себе. Она так облажалась. Она такая идиотка. Она настолько ненавидит себя и свою ущербность. Будь у Яны родственники чуть по нормальнее, возможно, она бы была сейчас куда счастливее и не видела того, куда прибежала на крик. Яна заслуживает большего, чем в восемь лет просто с ошарашенными глазами смотреть на то, как собственная старшая сестра сидит и бьется о стену в припадке. Она заслуживает самых лучших слов в свой адрес, а не того бурчанья, которым сейчас пытается оттолкнуть ее Аня. Одиннадцатиклассница тянет руку сестре в успокаивающем жесте, она и правда хочет хоть как-нибудь исправить с первого взгляда абсолютно безвыходную ситуацию. Яна жмется к ней и от этого так щемит в груди, щемит от того, что та не бросает, а хоть как-то, по-детски, но пытается ее успокоить. — Ян-ночка, п-п-пож-ж-жалуста-а, — пытается поднять глаза Аня, — По-по-позвни Т-т-трусовой, — она еле может выдать эти слова, протягивает телефон сестре уже не в силах почти никак взаимодействовать с внешним миром. Последнее, что она помнит это почти плачущий разговор сестры с педагогом на том конце трубки, сестру, что кажется тоже начала дрожать, но не переставала обнимать и достаточно обеспокоенное: — Аня! оказывается Саша совершенно ничего не знает об окружающих ее людях…