Уроки хорошего поведения

— А теперь к другим новостям. Пять минут, пять минут, как поется в одном из главных новогодних хитов, ровно пять минут понадобилось серийному убийце для того, чтобы убить трех человек в одном из спальных районов нашего города, — твердит дежурный голос журналистки, явно недовольной такими после новогодними вестями, — об этом и других новостях Санкт-Петербурга, вы узнаете после рекламы. Вот так и начался первый новый год Трусовой и ее подопечной. Учительница за нежеланием спать просидела около телевизора всю ночь, слушая деятелей, что еще не успели стать иностранными агентами, пламенные речи военных и тихое сопение Ани, что заснула ко второму часу ночи. Всю ночь она наслаждалась постоянными орами с улиц, фейерверками и миганием гирлянды на новой ёлке. Рассматривала аккуратные черты лица Щербаковой, гладила ту по спине и даже в итоге пришлось постараться, чтобы укрыть их одеялом и не разбудить ученицу. Постепенно к Трусовой приходил и трезвый рассудок, все больше напоминающий о событиях в новогоднюю ночь. Все закончилось слишком спонтанно или даже резко. Они ничего не говорили друг другу после этого. Да и смысла в пьяных выяснениях чувств особо не было. Аня лишь осторожно легла на плечо Трусовой, а после погрузилась в сон. Может это и впрямь было не таким уж и значительным событием. Мимолетное желание обеих. Наверное такое может быть. Под пьянящий бой курантов и мутящий сознание алкоголь. Может просто стоит забыть это все, не обретая лишних бед заранее. Забыть тяжелое дыхание, губы со вкусом достаточно дорогого вина, ее в принципе. Уже не замечая тревожную информацию журналистов, Саша поглаживает девушку по волосам, нежно касаясь пальцами щек Ани, главное не разбудить. Уши улавливают какой-то инородный для уже обыденных звуков на улице рев машин, хозяева которых решили, что шесть утра самое лучшее время, чтобы проехаться мимо Сашиного дома.

Я так хочу хоть раз проникнуть в тебя полностью Пока в сознании трезвом моя голова

Музыка, вылетающая из громогласных колонок машины не то, что раздражает, скорее почему-то заставляет прислушаться. Она знает эту песню. Вопреки всех стереотипов про учителей, напротив любит слушать подобное. Ей как-никак еще даже тридцати нет, как большинству педагогов в их учебном заведении. Перематывая строчки почему-то ловит себя на мысли, что голова то как раз и не в трезвом состоянии, а все содеянное ей за эту ночь и правда было сделано под влиянием алкогольного вещества. Ей и правда хотелось бы повторить это. Повторить тогда, когда кроме адреналина ничего больше не мутит сознание, когда поступки вполне вразумительны, а на губах лишь вкус вишневого блеска. Она вновь смотрит на нее. Смотрит на то, как девушка мило сопит во сне. Еще раз поправляет одеяло, аккуратно разглаживая его. Трусова чувствует непреодолимое желание. Непреодолимое желание вновь поцеловать эту девушку, при этом понимая, что алкоголь уже почти выветрился из ее сознания. Возможно это какой-то вид зависимости — один раз попробовал и больше не в силах держаться. Но это сделать нужно. Она боится. Аня вполне может забыть о том, что было в полночь. Может сказать, что это было лишь наивное желание под действием алкоголя. А может продублировать её. Также назвать игрушкой. Написать заявление в полицию, где гомофобные следователи наверняка займутся этим делом вместо того, чтобы решать более глобальные проблемы. Или что хуже всего: ее вновь назовут ненормальной, вновь это будет человек, к кому чувства зашкаливают при каждой чертовой встрече. А ведь Щербакова уже как-то была у нее в гостях. Если это так конечно можно так назвать. Саша как сейчас помнит тот ночной звонок, когда она была буквально готова убить звонящего во время ее драгоценного сна, но заслышав голос на другом конце провода мысли о сне начали куда-то медленно пропадать. Наоборот появились вопросы, все еще не полностью раскрытые для учительницы истории и обществознания. Трусова все еще помнит, как она спросонья искала на гугл картах место изолятора, как суматошно собиралась, надевая первое, что попадалось под руку. Помнит вопросы надоедливого таксита, что решил, что четыре утра самое лучшее время для того, чтобы начать философский диалог. Запах бензина смешанного с куревом в салоне. Помнит второго, более молчаливого водителя, что по окончанию поездки предложил свою помощь в транспортировке Щербаковой до дома. Помнит, как еле дотащила ту квартиры. Долго думала стоит ли ту переодевать и не скажет ли на это что-то ученица. Но все же сняла с той уже какую-то уж слишком легкую олимпийку для окружающего их климата. Прикоснувшись к предплечьям младшей, Трусову почти мгновенно охватил холод. Повезло, если тогда Щербакова отделалась обычным переохлаждением. Помнит, что положив на кровать, она укрыла ученицу двумя одеялами и пледом, аккуратно поправив греющую ткань на плечах. Пол оставшейся ночи Саша еще наблюдала за слишком беспокойным сном Ани, иногда позволяя себе гладить ту по волосам, чтобы немного усмирить постоянное переваливание с бока на бок. Лишь ближе к рассвету Трусова смогла уйти в гостевую комнату, дабы хоть немного доспать на диване. Сейчас же перед ней вновь открывается возможность гладить ту по голове, следить за ее сном и просто слушать милое посапывание. Как же хочется остаться в этом моменте навсегда…

***

  Скрип колес. Черный майбах останавливается у небольшой калитки. Водитель глушит мотор, оставаясь на своем месте. В идеально чистом салоне автомобиля ни души. Единственный предмет разбавляющий мрачную обстановку — букет красных роз. Десять штук. Утро мужчины явно началось не с кофе. Он даже не спал в эту новогоднюю ночь. Лишь дождался пока первая партия празднующих алкоголиков разойдется по домам. Надел пальто под стать транспорту, бережно повязал шарф, никак не вяжущийся с остальным образом, и покинул пустую квартиру без единого следа проходящего праздника. В цветочном магазине невысокого мужчину встретил лишь полупьяный взгляд недовольной продавщицы, почему-то решившей спросить о присутствующей пусете в правом ухе. Молодой человек промолчал, брезгливо кинув взгляд на женщину, вручающую ему небрежно собранный букет. Еще бы вопрос и необрезанные шипы стали частью лица продавщицы. Час в пробках стоял такого пустынного и тихого кладбища. Потирая бороду в салоне дорогого автомобиля, блондин тяжело вздыхает оглядывая картину, окружающую его лобовое стекло. Название кладбища, что уже так мозолило глаза. Калитка, немного украшенная снегом и фигурками ангелов. Дверь закрывается. Машина оповещающе пикает. Мужчина медленно проходит вдоль окружающих повсюду могил. Цветы находятся почти в падающем положении во время поисков могилы, пальцы слегка придерживают стебли. Опустошенный взор падает на одну из самых дальних плит. На ряду с самыми заброшенными и никому не нужными та выглядит очень презентабельно. Ее здесь посещают чаще всего. Контраст относительно недорогого памятника и нового заборчика с лавочкой также выделяет ее из всего ряда. Подходя ближе шаг замедляется. Прошло столько лет, а он все еще не может спокойно воспринимать имя этого человека на гранитной плите. Видеть там же ее еще сияющие глаза. Читать в самом низу камня гравировку даты. Он никогда не забудет эту дату. Подошва оставляет след на небольшой кромке снега, смешанной с грязью. Ветер выбивает светлые прядки из небольшого хвостика, закрепленного на верхней части волос. Он вновь и вновь перечитывает инициалы, даты. Вновь и вновь в надежде, что ошибается. Уже столько лет просто-напросто ошибается. Мужчина машет головой из стороны в сторону. Пытается сдерживать слезы будто в первый раз. Он ненавидит этот чертов мир. Мир, забравший у него смысл жизни и в неведении подаривший лишь желание мстить. Желание сделать виновникам также больно. Отобрать у них самое ценное. Сломать их. Раздробить на части, а после подкрасться в тени и завершить давно начатое. Мороз щиплет руки. Мужчина медленно подцепляет замёрзшими пальцами механизм калитки. И когда перед ним открывается прямая дорога лишь к одной могиле, он делает шаг и падает. Падает на колени не взирая на дорогие аккуратно отглаженные штаны, саднящую боль в коленях и лепестки роз, что от резкого напора воздуха, решили отдалиться от стебля. Она стоит и всегда стоила куда больше нынешнего состояния мужчины. Люди при деньгах ведь тоже иногда плачут. Иногда плачут сильно, иногда очень отчаяно. Они ведь тоже люди, ну или когда-то точно были ими. Здесь, где нет ни души и он плачет, как в последний раз. Цепляется пальцами за лицо, рвет волосы, кусает губы постоянно отводя взгляд от улыбающейся фотографии напротив него. Этот ритм жизнь успел изрядно помотать его за такое количество его жизни. Выкуривать пол пачки сигарет за утро перед выходом на изнуряющую работу. Еще половину во время небольшого перерыва днем и целую пачку вечером, чтобы хоть немного прийти в себя. Приходится ко всему этому пользоваться еще и огромным количеством одеколона. Он несильно бьет кулаком по гранитной плите, всхлипывает, вновь и вновь прокручивая перед глазами картину того вечера. — Милая, любимая моя, пошел уже пятый год моего полного одиночества, — нервно всхлипывая шепчет мужчина, — Я скучаю… — ведет пальцами по припорошённой плите, — Я очень скучаю, любовь моя. Дыхание начинает выравниваться. Платком, прагматично заготовленным для этого, вытирает саднящую влагу на лице. Аккуратно кладет цветы на землю, бережно разглаживая замёрзший грунт перед этим. Обводит покрасневшими ладонями контуры памятника. Ветер дует в лицо. Почему-то даже борода и длинные волосы не спасают от этого. Он щурится, поднимая свой взор на небо и облака почему-то сразу складываются в причудливые картинки, что они так когда-то любили рассматривать. На покрасневшем лице вновь появляется слезинка. Из приоткрытого рта исходит пар. — Я почти все сделал, милая, — продолжая смотреть в небо, будто обещает что-то мужчина, — Я сделал все, почти все, они страдают, — хватаясь за калитку, шипит он, — Это так ужасно, дорогая, делать все и в итоге остаться без результата. Без тебя. Если бы я только мог, солнце мое, я бы все, все отдал. Все, чтобы хоть на секунду вновь почувствовать тепло твоих рук, а не холод этого граненого камня. С новой силой мужчина ударяет ладонью по плитке. Бьет до тех пор, пока кожа не начинает стираться, оставляя кровавые следы. Шипя, поднимается на ватные ноги. Шаг. Второй. И он без каких-либо новых ранений добирается до лавочки. Рассматривает кресты и памятники, окружающие его личный алтарь. Крики птиц. Мужчина водит израненной рукой по деревянной поверхности, собирая новые занозы. — Единственный кому я не смогу отмстить сам в полной мере — это я. За то, что рассказал этим ублюдкам про свое главное счастье в жизни. Я! Сука, я! Должен был умереть тогда, — на одном выдохе произносит мужчина, — Тогда бы все было куда проще… По крайней мере для меня Рука уже по привычке ползет в карман. Дешевые сигареты — как же достала чертова конспирация. Мужчина сжимает пачку, мысленно сжимая чью-то шею. В другом пальто остались его любимые «Chapmen». Как же это раздражает. Но делать нечего. Зажигалка поджигает конец свертка и никотин обжигает сначала горло, а сразу после и душу. — Я падаю вниз, я срываюсь со всех краев. Хотел выше птиц, но не попадаю в дверной проем, — выдыхая уже табачный дым тихо напевает мужчина, еще более опустевший взгляд прожигает фотографию на камне и ненавистную гравировку текста.

Воронова Инна Алексеевна 01.06.1997 — 03.07.2018

***

Когда дверь квартиры Трусовой захлопнулась перед ее глазами, учительница сделала то, что умеет лучше всего — ушла. Далеко не в прямом смысле. Она осталась сидеть на диване, достала все свои запасы алкоголя и начала медленно потреблять жгучую жидкость. Аня сказала лишь одно о вчерашнем вечере и мимолетном наслаждении.Помнит. Сразу после признания она суматошно собралась домой и даже не попрощавшись выскользнула из квартиры, оставив учительницу в после новогоднем одиночестве собственных мыслей. Одиночество длилось долго — всю неделю что им дали отдохнуть. Вся насыщенность каникул Трусовой заключалась в употреблении запредельного количества спиртных напитков, отключке после этого и вечном просмотре страницы своей ученицы. Время от времени хотелось просто позвонить на уже заученный номер. Спросить о том, что же тогда произошло и неужели это были простые порывы под действием вина. Голова раскалывалась, она была уже на грани чтобы хотя бы «случайно» нажать на зеленую кнопку сенсора телефона. Хотелось заказать такси и доехать до нее. Вновь увидеть глаза цвета янтаря. Снова почувствовать ее мягкие губы на своих. Ощутить тепло ее крохотного тела. А ведь то, о чем она так часто задумывалась во время собственного отдыха крайней степени вещь незаконная. Начиная от ее педагогического профессионализма и разницы в возрасте, заканчивая тем, что подобного рода отношения, в стране и вовсе запрещены. Видимо это и правда любовь. Она часто задавалась вопросом зачем ей вообще этот проблемный ребенок и как этот ребенок ее в принципе смог зацепить. В начале это было что-то по типу просто, совершенно прозрачной помощи своей ученице, свернувшей не на ту дорогу. И почему-то со временем забота стала более болезненной, почему-то ей было слишком плохо во время все еще неоправданного отсутствия одиннадцатиклассницы в школе. Саша правда не понимает почему именно ее тянет к этой невыносимой школьнице, хотя ведь рядом есть вариант старше, состоятельнее и умнее. Сердце Трусовой по не понятным даже самой учительнице причинам выбирает девушку младше, проблематичнее и куда беднее, судя по одежде, в которой та как-то прибежала в больницу. Алкоголь расслабляет разум, туманит колючие воспоминания, помогает как многие говорят «забыться». Но Саша пьет не для этого. Саша пьет потому что это уже привычка. Привычка напиваться при любых неудачах. Пить когда весело, пить когда грустно, пить, когда хочется окунуться в нужный ей мир фантазий. Под воздействием спиртного легче представлять красивую картинку мира. Быстрее начинаешь все романтизировать. Быстрее, вроде как, чувствуешь объятия и тепло любимого человека. Чувствуешь его присутствие рядом и очень нужную близость. Правда любые сказки кончаются или имеют временный эффект. На день третий постоянная окрыленность начала сменяться ненавистью ко всему миру. Ненавистью ко всему что движет или просто крутят по телевизору. Ненавистью к Ольге, к Волковой и даже Ане. После таких порывов очень странно, что в доме Трусовой в принципе осталась пара целых тарелок и кружек. Ведь, когда в голове всплывали самые болезненные воспоминания из жизни все, что попадало под руку педагогу, уходило в небытие. В истерике ложась на диван, она прижималась к одеялу, что все еще было пропитано Аней. Ее чуть сладковатым парфюмом и запахом собственного тела. Ткань мгновенно накрывала тело учительницы, обволакивая таким уже почему-то родным ароматом, создавая личное укрытие Трусовой от всех проблем. Наверное, поэтому сейчас, она, ничего не понимая и не помня от новогодних праздников, сидит на педсовете. Пытается тихо помыкать всем указаниям и напутствиям сначала Волковой, после тоже самое делая в адрес слов, почему-то еще не съехавшей от сюда, спонсорши. Проблема была в одном. Она еще никогда так тихо не сидела на этих собраниях. — Александра Вячеславовна, может Вы поможете Софии Максимовне с освоением в школе? — голос Фроловой уже порядком поднадоел. — Что за Софья? — недовольно бурчит Трусова. — Не Софья, а София, — нравоучает Ольга, на что лишь получает недовольное цоканье — Ты вообще слушала о чем мы разговаривали? — возмущению женщины нет предела. — Попрошу Вас, Ольга Евгеньевна, хотя бы в школе обращаться со мной на Вы. А то Вы, Ольга, итак слишком часто пристаете ко мне со своими вопросами в коридорах по поводу и без, — видимо алкоголь и тела учительницы еще выветрился не до конца, иначе как объяснить то, что Трусова решила покидаться фразочками при всех остальных педагогах, — И все же что это за София? — Педагог младших классов на практике. Попрошу отнестись Вас с уважением, — специально выделяя обращение, закатывает глаза Фролова. Саша понимает: сил спорить и что-то опровергать совершенно нет, поэтому лишь кивает, поджав губы. У нее резко почему-то закончились все силы даже заниматься любимым делом — спорить с кем-либо.

***

Только дойдя до дома первого января, Аня на пороге свалилась на пол. Далеко не из-за алкоголя, что уже успел выветриться за время возвращения в свои любимые четыре стены. Она помнила все, что произошло с ней этой ночью. Память, обычно стирающая почти все моменты под алкоголем, сыграла с ней злую шутку. И эта шутка называлась до жути просто — поцелуй. Щербакова бы не придала этому никакого значения, если бы это был какой-то друг или даже подруга, но факт того, что она целовалась со своей преподавательницей и тем более классной руководительницей просто убивал. Она готова провалиться от стыда, уехать куда-нибудь далеко, только бы больше не пересекаться с Трусовой. Она готова броситься под поезд, внюхнуть белого порошка, больше нормы, задохнуться в каком-нибудь маленьком подвале от нехватки воздуха. Лишь бы больше не видеть ее. Она не помнит зачем это сделала и почему никак не сопротивлялась. Неужели ей и правда настолько приятны мягкие губы старшей с привкусом красного вина. Неужели ей и правда было приятно, когда та начала гладить ее по щеке. Почему она просто не отказала. И вряд ли это было простое влияние алкоголя на детское тело. Она помнит каждый вдох и выдох при разрыве поцелуя. В ночной темноте комнаты огни гирлянды, слегка освещающие комнату. Сирены полицейских машин, что даже в новогоднюю ночь не могут остаться на своем участке. И от этих воспоминаний сердце замирает, дыхание почему-то на секунду останавливается. Аня ведет рукой по полу. Смотрит вдаль квартиры. Абсолютно пустой и далеко не праздничной квартиры. И от этого становится еще хуже. Не понятно как было более апатично остаться на новый год совершенно одной в квартире без праздничного настроения или сейчас сидеть на пороге тех же апартаментов, пытаясь переосмыслить собственные поступки. Почти разряженный телефон валится из кармана. Экран светится. Сообщение от родителей, одноклассников и, и все. Она сама не знает на что она надеялась. Увидеть сообщение от рыжеволосой преподавательницы или не увидеть поздравление от родителей. Чат с родителями по обыкновению пуст. Сообщения отправляются здесь циклично праздникам или каким-либо потребностям Станислава и Юлия. Сейчас последнее там видео, что очень странно. Палец по инерции нажимает на картинку, дабы ознакомиться с такой диковинкой. — Анечка, с новым годом! — вещает с экрана детский голос, — Желаю, чтобы ты в новом году была такой же хорошей, красивой и умной, — улыбается Яна по ту сторону экрана, — Чтобы когда я приехала ты купила мне жвачки, которые с единорогами, а то их здесь нет. Надеюсь, что мы скоро приедем к тебе, а то без тебя тут совсем не весело, — делает паузу девочка, — С новым годом! — запись обрывается. Щербакова жмет губы. Пытается сдержать слезы, будто на нее направлены тысячи взглядов. Сжимает телефон в руке так сильно, что кажется стеклу на нем уже пора треснуть. Она на дне. Это осознание снова вернулось к ней. Она еще не понятно какое время не увидит свою сестру. Она совершенно не готова к предстоящим через пол года экзаменам. Она понятия не имеет, что произошло в квартире Трусовой. Единственное, что у нее прекрасно получается — вертеть задницой перед женатыми мужиками и нюхать порошок огромными дозами. А ведь это в принципе выход. Отличный досуг на двухнедельные каникулы. Каждый день. Сигарета по пробуждению. Водные процедуры. Поход на работу. Вдох белой жизни. Эти до ужаса противные рожи мужиков, что так и норовят притронуться. Когда ощущаешь это становится в какой-то мере тяжело. Эти мозолистые руки почему-то сразу выводят из наркотической эйфории. Они пугают. Хочется мгновенно ударить эту свинью по лицу да так, чтобы больше никогда не посмел подобным образом обращаться с людьми. Танцующими перед ним полураздетыми, но все же людьми. После таких инцидентов Аня быстро возвращалась в гримерку, вдыхала в два раза больше утренней дозы. И вроде этот клуб под таким дурманящим эффектом и разными лучами осветителей не казался таким гнилым, как пару секунд назад. Так каждый день. Она уходила вполне довольная благодаря белому порошку и с достаточным количеством денег. Даже с более чем достаточным для среднего достатка обычного жителя Санкт-Петербурга. Только кто-то эти деньги тратил на машины, недвижимость, подарки детям. Ане всего этого не надо. У нее нет детей, есть квартирка, более чем удовлетворяющая потребности для нее одной, а машина, куда она, если так будет надо, заработает и на нее. Единственное, что волновало девушку — это единственная причина ее бессмысленной жизни и одновременно медленная дорога в могилу. Однако все имеет свое свойство кончаться. Именно спустя две недели таких «марафонов» она может позволить себе закурить сигарету перед выходом в шарагу, положить остальную пачку в карман идеально выглаженных брюк. Посмотреть на порошок, надежно спрятанный в один из ящиков кухни и выйти из квартиры, сотый раз себя убеждая, что особой зависимости за время каникул не возникло. Что все будет как обычно. Как было до нового года.

***

Первый рабочий день с детьми. Еще и какая-то София. Если Фроловой так нужно, могла бы и сама позаботиться о непонятно откуда взявшейся новой преподавательнице. Девушка заходит в школу. У турникетов все тот же старый охранник, смотрящий сериалы. Разбитая плитка на полу. Почти сломанная раздевалка. Ее восемьдесят шестой кабинет, находящийся почти на другом конце школы относительно входа. Такое ощущение, что ее специально пытались спрятать от надвигающихся комиссий. По пути она умудряется встретиться почти со всеми неприятными личностями и Савелием, что шел в иное направление к своему кабинету. Даже сережку сегодня не снял. Этот день становится все страннее и страннее с каждой минутой. А самая главная странность заключается в отсутствии Фроловой, что хоть и не занимает здесь никакой должности, но каждый день как в штык присутствует в школе, как она говорит: «Осматривая, нужно давать школе бюджет или нет» Другими словами — я хочу докопаться до Трусовой. Кабинет встречает сумрачной темнотой улиц вперемешку с тусклыми бликами фонариков, падающими на деревянные парты и стулья. В помещении неестественная, для обычных дней, тишина. Ни одного лишнего звука. Одновременно с этим здесь почему-то очень душно, так что дышать становится нечем. Не закрывая дверь, дабы не задохнуться, девушка бежит к окну быстрее поворачивать рычажок механизма. Медленно вдыхает потоки холодного воздуха, параллельно наблюдая за школьниками, что уже подходят к учебному заведению. Первоклассники, радостно бегущие к воротам, вместе с родителями, что уже не так веселы от окончания новогодних выходных. Малыши с огромными портфелями что-то бурно пытаются обсудить с засыпающими на ходу папами и мамами. Дети с портфелями поменьше — средняя школа. Уже без сопровождения в лице родителей, но в большинстве своем с друзьями, пытаются выяснить задавали ли что-то вообще на каникулы. Самые высокие или же почти без портфелей — старшие классы. Все те же группы друзей, но уже не волнующиеся за домашние задание, скорее волнующиеся за то, какой урок они прогуляют в этом году первым. Единственной серой краской этого, еще пока бодрого, дня становится совсем невысокая девушка в очевидно легкой куртке для после новогодней погоды. Девушка, что на первый взгляд может даже показаться пятиклассницей, очень одинокой пятиклассницей. Но ее Трусова не узнать не могла. Это совершенно точно была Щербакова. Скорее всего с наушниками в ушах и кучей проблем в голове. В куртке, что она ходила еще осенью, легких брюках и не вызывающих никакого доверия ботинках. Шапке на голове не было. Ну кто бы мог подумать. Волосы летали на зимнем ветру, то полностью открывая, то закрывая лицо девушки для Трусовой. Перчаток на руках тоже не было. За ней нужен глаз да глаз. — Бу! — кто-то резко касается плеч Александры, издавая характерный для подобной шутки звук. Саша чертыхается на месте, оборачиваясь на объект нарушения ее сталкинга, а мысленно уже придумывает план о том, как будет медленно убивать стоящего за ее спиной. С озлобленным видом поворачивается на шутника и видит лишь довольно смеющегося Савелия, что уже каким-то образом успел снять сережку и дойти до ее кабинета. — Ты ебнулся что ли? — шипит Трусова, — А если бы меня инфаркт хватил какой-нибудь! У меня денег на похороны нет! — Я тоже рад тебя видеть, Сашенька, — довольно улыбаясь, будто мурлычет тот, — Но думаю, если бы тебя хватил инфаркт, это бы явно не понравилось объекту твоего пристального наблюдения, — смеется географ, на что лишь получается еще более недовольный взгляд толчок в плечо, — Скажи честно, тебе ее убить заказали или что ты на нее так пялишь? — Язык бы тебе отрезать, Ефимов. Все равно пользуешься им не по назначению. Сходил бы домой, порадовал Инну свою, — язвит Трусова. — Обязательно, Сашуль, как только, так сразу, — криво улыбается тот, — Ладно, давай не помри от своей любви, Трусова, я пошел, в отличии от тебя готовиться к урокам, а не смотреть в окно, — и вновь под раздраженный взгляд Савелий удаляется из кабинета. Все-таки в этой школе абсолютно ничего не изменилось. Может потому что алкоголь еще не выветрился из сознания, может потому что это был первый день после двухнедельных каникул, а может это было все вкупе, но первый урок у ее любимейших пятиклассников прошел просто отвратно. Ни она не хотела, что-то преподавать им в восемь утра, под их яростные крики и вопли, ни они совершенно не имели никакого желания учиться особенно истории Древней Греции. Трусову грела только одна мысль. Второй урок — ее еще более любимый 11 «Г». Не то чтобы она была очень рада видеть свой класс снова, опять же, в особенности прямо сейчас, но пускать слюни на одну персону уж слишком сильно хотелось вновь. Хотелось поговорить с той и наконец разобраться, что же было в новогоднюю ночь. Перемена тянулась слишком мучительно. Сначала пятиклашки вдруг решили спросить у нее что-то на счет политической позиции, будто сами больно в чем разбираются. Потом наконец объявилась госпожа Фролова и очень ненавязчиво напомнила о новой учительнице начальных классов. Только Саше было совсем все равно. Во время увлеченного монолога Ольги, Трусова лишь пристально следила за тем кто входит и выходит из кабинета. — Александра Вячеславовна, Вы меня вообще слышите? — напоминает о себе спонсорша. — Конечно, Ольга Евгеньевна, я очень внимательно Вас слушаю, — переводит свой взгляд на Фролову Саша, опираясь головой на руку согнутую в локте, — Вы сегодня в какой-то новой блузке, очень к лицу Вам, — почему-то решает сделать комплимент учительница истории. — А Вы, я смотрю в хорошем настроении, Александра, — улыбаясь, немного смущается девушка. — Не обольщайтесь, Ольга Евгеньевна, — подмигивая, пытается продолжить осматривать входную дверь Трусова. Со звонком Фролова удаляется, а Саша, видимо из-за невнимательности не увидев нужного для себя человека, с улыбкой поворачивается к классу, мгновенно ища взглядом самую дальнюю от нее парту. Улыбка быстро уходит с лица, когда она не видит там совершенно никого. — Доброе утро 11 «Г», — сквозь зубы кидает Трусова, глазами в надежде продолжая бегать по всем рядам, все еще веря в после новогоднюю пересадку, — Надеюсь, вы хорошо отдохнули — окончательно убедившись, что Ани здесь нет, будто обиженный ребенок садится на свой стул Саша. Ей почему-то очень хочется плакать, просто взять и разрыдаться на месте, да только ни один из присутствующих не поймет причины этого психоза. Причина как раз-таки и не явилась на этот урок. Она уже кажется сотый раз то сжимает, то разжимает кулаки, вновь и вновь пробегаясь взглядом по ученикам. — А где Щербакова? — решает все же озадачить этим вопросом и другие, более молодые головы. И снова гул. Все вновь что-то бурно обсуждают. Смотрят на место пропавшей девушки и вновь о чем-то говорят, что не может уловить слух Трусовой. Дети смеются, перекликаются между собой, выставляя Александру в еще более неловкое положение. — Ладно, давайте. Тема сегодняшнего классного часа, — задумывается Трусова, заглядывая в листочек с планом, что им высылают откуда-то сверху каждую неделю, — Традиционные ценности, — почти по слогам читает девушка, совсем не понимая, что по сути скрывается под этим словосочетанием, но прекрасно понимая, что хотят, чтобы она сказала детям. И она ведь на самом деле не имеет права говорить детям свою точку зрения по этому поводу. Она должна говорить все то, что так старательно писал кто-то свыше, она должна говорить детям неправду, только для того, чтобы ее не уволили после этого, нужно сказать, что правильно жить — это папа, мама, я. Но как о таком вообще возможно говорить, когда она уже две недели будто озабоченный подросток не может отойти от этих мягких девичьих губ. — Александра Вячеславовна, извините за опоздание можно войти в кабинет? — с грохотом дверь открывается, и на пороге она наконец видит Аню, с одним неприятным для себя фактором — Юрой Зиминым. Щербакова только переступая порог восемьдесят шестого кабинет прячет глаза в пол, подальше от мгновенного изумрудного взора, пока Зимин улыбаясь, опирается на дверной проем, ожидает ответа на свой вопрос. И вновь гул в классе. Все смеются, начиная выкрикивать что-то в адрес запоздалой парочки, не смешно тут наверное только двоим. Той кто пытается тщательно спрятать свой взгляд и той, кто пытается хоть как-нибудь обратить на себя внимание. — Где вы были? — не отрывая взгляда от Щербаковой, почти шипит на учеников Александра Вячеславовна. Ученица всё также сверлит пол крайне виноватым взором, пока Зимин не понимая никакой проблемы, продолжает лыбиться, глядя на учительницу, что кажется совсем не разделяет его веселья. — Что молчим? — подходит к опоздавшей парочке Трусова, всё также не отрывая взгляда от одиннадцатиклассницы. Руки сложены на груди, зубы стиснуты так, что кажется, что педагог взорвется на месте, — Почему от тебя так воняет куревом, Зимин? Если бы не Щербакова, стоящая рядом, то наверное Трусова уже бы рвала и метала. Ее просто ужасно триггерит этот запах, именно этих дешевых сигарет. Весь класс замирает в ожидание этой драмы с явными элементами боевика в будущем, пока противная улыбка ученика в проходе начала медленно слезать с его лица. — Да Вам кажется, Александра Вячеславовна, — ужасно отмазывается парень. — Сигареты либо мне, либо директору, — протягивает ладонь педагог прямо перед лицом ученика. Зимин лишь растеряно смотрит то на классную руководительницу, то на Щербакову, что наконец соизволила поднять свой взор, дабы разобраться во всей этой театральной постановке, — Я так понимаю мы идем к директору, — почти уже вскипая, шипит Трусова. Немного обойдя учеников, открывает дверь, как бы приглашая Зимина прогуляться по коридорам. Позади слышится гул класса, только этого не хватало Александре Вячеславовне. Все пытаются оправдать этого мерзавца, выкрикивают что-то, пока опоздавшие продолжают молча ждать развязки этого действа. — Вот, — неожиданно для всех Щербакова достает из кармана брюк полупустую пачку и протягивает педагогу. Не веря тому, что она сейчас видит, глаза Трусовой округляются до невозможных размеров. Дыхание становится еще более тяжелым, чем было до этого ошеломляющего жеста. Кулак правой руки нещадно сжимает бумажную пачку. Оказывается представление только началось. — Оба. Подойдете после урока, — произносит Трусова, убирая помятую упаковку куда-то внутрь выдвижного ящика, — Зимин, твоих родителей я жду на профилактическую беседу, — возвращаясь к бумажке с заготовленным планом, добавляет учительница. — А почему только моих? — недовольно выкрикивает юноша. Взгляд мгновенно падает на Щербакову, на которую казалось уже также обрушилось не менее двадцати пар глаз. Девушка медленно идет к своей парте, под опять слишком недовольный гул одноклассников. Трусова видит только спину, но чувствует куда больше, чем тягостную походку. Она готова простить ей даже эту идиотскую выходку с сигаретами — Потому что я так сказала, — как отрезает Трусова, — Продолжим, тема нашего сегодняшнего классного часа «Традиционные ценности».

***

Четвертый урок в среду — пожалуй единственный урок, когда у Саши с Савелием совпадают окна. И, наверное, порядочные учителя в это время должны трепетно проверять контрольные работы и домашние задания своих учеников, но либо они не совсем порядочные, либо очень ленивые, поэтому каждый четвертый урок в среду преподаватели посещают очень культурное мероприятие — столовая. Савелий как обычно с каким-то пюре на воде и котлетой, а Саша пытается обходиться пирожками или слойками, однако сорок минут дают о себе знать и уже через минут пятнадцать девушка бежит к повару дабы купить еще одну булочку к еще не закончившемуся кофе 3в1. — И вот я им говорю: «Покажите Прикаспийскую низменность», — а они стоят около этой чертовой карты и вообще не втыкают о чем я, — возмущается географ, проглатывая очередную порцию пюре — Потом думаю: «Ладно, хуй с вами», — прошу показать Каспийское море. И что ты думаешь? Его они сразу нашли, — неподдельно удивляется мужчина, — Какое-то и правда потерянное поколение, — мотает головой педагог. — У меня сегодня мой же класс спалился с сигаретами, — потирает переносицу Трусова, недовольно отпивая порцию кофе. — Очень странно, что наша школа еще стоит на месте, зная твое отношение к курению, — немного посмеивается мужчина, — И кто же этот счастливчик или счастливица, — размазывая пюре по тарелке, размышляет мужчина, — Эта что ли твоя? — ответа не следует, — Да уж, это пожалуй тот самый случай ,когда человека спасает любовь — вновь усмехается Савелий. — Завались, а, — сжимая волосы у корней, напрягается девушка. — Эй, ты что так закипаешь? Что случилось? — оставляя вилку в тарелке, спрашивает педагог. Ответом на такой казалось бы короткий вопрос служит огромная триада Трусовой, точно описывающей все ее чувства, берущие свое начало еще с того злосчастного дня учителя. Савелий слышит всю эту неподдельную дрожь в голосе девушки, видит косые взгляды поваров, совсем непонимающих, что тут происходит. Он чувствует это. Ощущение полной безнадежности и безвыходности, буквально сам тонет в нем. Начиная легким шлейфом драмы Саши, заканчивая медленным погружением в игры собственного разума. Наверное он ненавидит это чувство. Любовь Простой химический процесс организма приносит слишком много проблем, одновременно с мимолетными моментами счастья. Романтизируя одно, ты забываешь о другом, чем-то чрезмерно плохом. И наверное это было бы хорошо, но ко всему плохому всегда приходится возвращаться. Также как и приходится в последствии платить за свое счастье. Но у всего есть две стороны. Наверняка у любви она тоже есть. Хотя нет, она определенно есть. Вопрос остается только в том, что нужно отдать за это и как не погрузиться в это с головой в случае трагедии. Савелий видит пелену слез, накопившуюся в Саше за уже далеко не один рабочий день. Слышит о том, что Щербакова избегает ее и уже хочется рвать и метать на месте ученицу. Хочется, чтобы та извинилась хотя бы за эти чертовы сигареты, а не просто убежала, дабы не обсуждать, что посерьезнее бумажных свертков с табаком. Ему и правда хочется, чтобы у Саши все было хорошо. — Что вы тут расселись? — позади раздается до противного знакомый голос, отвлекающий пару учителей от трапезы, совмещенной с приправой из разбитых надежд и необъяснимых чувств, — По кому слезы льем? — Завали, — в один голос отвечают учителя спонсору. — Что вы злые то такие, я к вам с благими намерениями так-то, — подсаживается к педагогам блондинка, поднимая руки вверх, будто сдается им. — Ты меня заебала, Фролова, ты знала об этом? — утыкаясь лицом в ладонь шепчет Трусова. — Могла предполагать, Александра Вячеславовна, — отпивая чай из принесенной кружки, чуть улыбается та, — Кстати со следующей недели я буду замещать кадры, ушедшие из вашей школы, — спокойно продолжает Ольга. — Физика — ужасный предмет, — улыбается Саша, все также прикрывая глаза ладонью, — Надеюсь, ты будешь чем-то более достойным, чем Волкова. И я даже не хочу спорить с тобой на счет того, какой она золотой человек. — А с чего ты взяла, что я буду спорить? — задается вопросом девушка, — Я никогда не говорила, что она хороший человек. — Ты много чего говорила, Фролова, — с какой-то особенной горечью произносит Саша, наконец поднимая на ту свои покрасневшие глаза. — Дамы, может обсудим, что-нибудь немного отвлеченное от темы наших межличностных отношений, — чувствуя напряжение медленно растущее между девушками, вновь возникает географ — Я рад за Вас, Ольга Евгеньевна, что Вы смогли получить еще одну должность в нашей школе, — улыбается педагог. — Извините, — отвлекается от разговора Трусова, видя у входа в столовую до боли знакомую фигуру, завидев Александру Вячеславовну, которая сразу скрылась за дверьми и лабиринтах коридоров, — Я отойду, — вскакивает с места учительница и уже бежит в сторону «пропавшей» ученицы, под взгляды почти ничего не понимающих педагогов.

***

И кажется Щербакова решила устроить какой-то посленовогодний кросс. Иначе это не назовешь. Пробегая по очередной сломанной плитке, Александра Вячеславовна смотрит время на часах. До звонка на перемену еще пятнадцать минут. Она должна успеть. Она видит Аню, что не менее медленно убегает, играя в очень импульсивные догонялки. То резко поворачивая на углу, то перепрыгивая небольшие препятствия в виде лавочек или ведер с водой. Один экшен. Пожалуй подобное Трусова видела только в каких-то иностранных боевиках. Александра Вячеславовна то ли в силу возраста, то ли в силу недостатка собственных возможностей заметно отстает от ученицы. Однако, один главный козырь в ее рукаве всегда имеется — она знает эту школу, как свои пять пальцев. А Щербакова бежит ровно в направлении одного из тупиков для ее отступления. И вот последний коридор. Саша хищно улыбается, видя, что одиннадцатикласснице совершенно некуда бежать. Даже чуть сбавляет темп своего бега, Щербакова в чертовой ловушке, в которую она сама себя и загнала. Это был последний, третий, этаж школы. С деревянными окнами, что были точно такими же, когда здесь обучалась Трусова, с кабинетами, большинство из которых использовалось для подсобных помещений, зеленой краской, уже почти полностью осыпавшейся на пол. — Не пытайся, отсюда есть только один выход и он за моей спиной, — обычным тоном произносит педагог, все ближе подходя к девушке. Учительница видит, как глаза той в безысходности прикрываются и та морально готовится ко всему о чем будет рассказывать Трусова. Одиннадцатиклассница вжимается в стену, ладонями опираясь на шершавую поверхность. Она и правда в ловушке, однако это еще не самый главный фактор, что ее смущает прямо сейчас. Ломка, резко начавшаяся от отсутствия каких-либо веществ в ее организме. Даже никотина, немного приглушающего ее страдания, сейчас на руках не было. Дыхание Щербаковой сбивается еще сильнее, когда классная руководительница почти впритык подходит к ней. Это похоже на начало конца. Голова будто очень медленно разрывается на множество мелких кусочков. Пальцы, упарившиеся в стену, начинают еле заметно подрагивать. Сердце, кажется, прямо сейчас вылетит из грудной клетки. — Я больше не буду курить, Александра Вячеславовна, извините пожалуйста, — почти скулит девушка, пытаясь выровнять дыхание. Учительница лишь потрясенно смотрит на ту, совсем не понимая причины такого «страха» Ани. В очередной раз за этот день хмурит брови, с ног до головы осматривая ученицу. Вроде бы ничего особенного, кроме слишком сильной нервозности. Смотрит, как та будто пытается найти опору в осыпающейся от краски двери. — Ань, что случилось? — аккуратно дотрагиваясь до плеча девушки, мягко гладит ту Трусова, — Успокойся, все хорошо. Одиннадцатиклассница медленно поднимает янтарный взгляд, наполненный отчаянием вперемешку с мольбой, от чего педагогу становится мгновенно не по себе. Учительница бегает глазами по жалостливому лицу девушки, пытается найти причины такого волнения. — Александра Вячеславовна, извините, — как мантру повторяет раз за разом Щербакова, опираясь дрожащими руками уже на предплечье Трусовой чуть ли не падая на месте — Простите меня, — со слезами на глазах заглядывает в глубокие омуты изумрудных глаз, — Извините меня пожалуйста за этот новый год, — растерянно шепчет она, — Я ничего не понимаю, — кусает губу она, чтобы хоть как-нибудь притормозить поток нескончаемых слез. В этот момент для Трусовой встает все на свои места. Извинения, тремор, слезы одиннадцатиклассницы. А для Ани далеко не все так просто. Резко начавшаяся ломка, смешавшаяся с такими неопределёнными чувствами еще больше не дают покоя ее голове. Сердце почему-то бьется еще чаще, глядя в таком виде на Александру Вячеславовну, руки трясутся куда сильнее, а слезы даже не пытаются задерживаться в глазах. — Аня, все нормально, — слишком сложные слова, произносящиеся почти членораздельно, — Ты ни в чем не виновата. Иди домой, я скажу другим учителям, что тебе стало плохо. И Саша как всегда отпускает ситуацию — уходит от нее, в надежде, что все станет лучше само собой.