Уроки хорошего поведения

      Ему честно, всегда хотелось быть правильным человеком. Все, что он имел, до данной минуты — он добился сам.       В какой конкретно момент все пошло не так? Когда он решил мстить за единственный смысл своего существования? Когда он начал использовать людей в своих, корыстных, целях? Или когда в последний раз в своей жизни доверился человеку по-настоящему?       За спиной звуки полицейских мигалок. Возмущенные лица, кажется, всюду. Ему так хочется вырваться отсюда, жаль теперь это будет несколько проблематично. Ощущение металла на запястьях. Его толкают куда-то.       Разъяренные люди кричат. Вокруг скапливаются всевозможные СМИ, что-то одновременно говорят в микрофоны, записывают на камеру. Ждут раскаяния судя по всему. Пусть ждут.       Он улыбается словно сумасшедший. Это кажется забавным. Столько внимания одномоментно. Даже не смущает то, что какой-то амбал сейчас со всей силы сжимает его волосы у корней. Тут единственный вопрос. Для чего?       Он может поклясться. Он не сбежит.       Наверное, в голове только одна мысль. Те люди, кого он действительно разочаровал. Те, кем дорожил годами и оберегал как мог. Те, чье доверие уже видимо никогда не вернуть. Те, кто и правда его считали хорошим другом или хотя бы хорошим человеком.       Теперь он остался в этом мире совершенно один. Стоило ли это того?

Определенно.

***

      Страшно? Очень, особенно когда проворачиваешь такое дело в одиночку еще и в таком огромном количестве совершенно не осведомленном об этом людей. Людей, которых не иначе, как ей пришлось собрать здесь всех вместе для того, чтоб устроить демонстративный цирк. Правосудие любит свидетелей.       Они сидят настолько непринужденно, даже странно. Еле заметный мандраж проходит по коже. Они уже опустошили бутылку вина. Атмосфера вполне располагающая к дружеской и милой беседе.       Все сидят на полу. Им показалось, что опираться спиной на диван куда удобнее, чем сидеть на нем. Саша с Савелием сидят на одной стороне, шумно обсуждая очередную историю о том, когда они в очередной раз поняли, что выбрали неподходящую профессию. Оля сидит рядом с Софией, опираясь своей головой на чужое плечо. Пальцы переплетены воедино. Но все здесь взрослые люди. Никто не будет обращать лишнее внимание на любовь.       Саша с Олей тоже лишний раз не конфликтуют, иногда только перекидываются язвительными фразочками, которыми с каждым разом все больше и больше становятся похожими на дружеский стеб. Они взрослые люди. Все решается разговорами. С их помощью можно прийти к любому компромиссу или хотя бы временному перемирию.       Но есть и то, для его разговоров будет слишком мало. То, на что она решалась столько времени, то, что в процентной вероятности на удачу обречено ровно столько же, сколько и на провал. Он прекрасный стратег, она это знает с раннего детства, он продумывает каждый свой шаг от и до, если его не ударить в самое больное он будет биться до последнего и с великой вероятностью победит. В этой ситуации она в выигрыше — она и есть самое больное, что у него осталось. — Ребят, может поиграем в «правду или выпивку»? — первый шаг сделан. Конечно никто не будет отказываться.       Порядок исполняющих определяется легко, в помощь пустая бутылка вина. Все садятся в круг. Смеются, долго спорят о том, кто кому задаст вопрос поинтереснее. Как же не хочется это рушить. Моментальное счастье, охватившее сразу четверых. Саша наконец стала улыбаться, они с Олей нашли свое спокойствие друг в друге, а Савва наконец смог выбраться из дома, хоть и так ненадолго.       София крутит бутылку и горлышко к всеобщему веселью указывает на Ольгу. Что ж неожиданно, однако шанс все равно был равен двадцати пяти процентам из ста. — Сколько кошек у нас будет в домике у моря? — парадирует голос Софии Савелий.       В плечо мужчины моментально прилетает слабый удар. Все смеются. Снова. Он выглядит таким счастливым сейчас. Вспоминаются сразу тысячи моментов родом из того злосчастного клуба. Комнаты, куда кроме Савелия никто не имел права заходить, за одним исключением. Только Софе он доверял. Она была его личным слушателем, личной надеждой на то, что ему когда-то станет лучше.       Иногда в том кабинете они просто молчали. Открывали затонированные окна и Савелий мог часами молча сидеть и курить, думая о чем-то своем. Размышляя о вечном совершенно безучастным взглядом. С каждым днем все больше и больше теряя смысл собственной жизни, растрачивая ее на абсолютно бессмысленный бизнес клуба. Он занимался плохими делами, он это прекрасно понимал, однако совершенно не знал что с этим делать. Софа всегда была рядом. Поддерживала, пыталась того хоть немного к нормально жизни. Увы, все ее многочисленные попытки уговорить того бросить весь криминал были тщетны.       А сейчас смотреть на то, что он может наслаждаться обычной, несвязанной ни с чем противозаконным жизнью, уже невозможно. Это больно. Она могла показать эту сторону жизни ему годами ранее. Могла, но получилось это почему-то только перед его «публичной казнью».

Chappell Roan — Good Luck, Babe!

— Ну ладно-ладно, посмеялись и хватит, не такой уж и банальный у меня вопрос, — складывает руки на груди Гликман, — Ты сегодня начала что-то рассказывать о своем муже, — Ольга ухмыляется, вспоминая тот момент, когда она именно заговорила о своем супруге, — Расскажи чуть подробнее       Две пары глаз удивленно уставлены на Фролову. Муж? Наверное, этот вопрос сейчас больше всего смущает Сашу. Какой еще муж? И почему, если таковой имеется она сидит и обжимается с Софией. Вот уж действительно интересная жизнь у этой дамы, что когда-то очень умело владела ее сердцем. — Мой отец был против моих первых отношений. Это был чудесный человек, показавший мне новые горизонты жизни, показавший, что жить можно не только по правилам, — каждый в комнате знает о ком речь, но она решает максимально завуалировать, пусть будет так, — Но отец говорил, что этот человек ненормальный и пудрит мне мозги. Он поставил меня перед жестоким выбором, по итогу которого я поступила как слабачка и бросила самого дорого мне человека, — Оля стискивает зубы, смотрит в пол, она не ожидала, что это будет так больно — проговаривать ей это по второму кругу, — Отец убедил меня, что это все — не более, чем игра, что из этого ничего серьезного не получится.       Трусову будто током пронзает. Слушать это так неприятно. Она вроде давно простила, давно поняла и приняла всю ситуацию, но когда в голове появляется это мерзкое сослагательное наклонение, мерзко становится от самой себя. Так уже хочется это отпустить. Так хочется, чтоб и Оля отпустила и жила дальше счастливо. Саша не в этом мире. В голове так много мыслей и все не в тему. И все неправильные, неуместные. Все триггерят. — Единственное решение проблемы, для моего отца, было найти мне молодого красивого и умного молодого человека, по его мнению, и выдать меня замуж за него, не спрашивая меня о том хочу ли я того. Около трех лет мы пытались строить наши взаимоотношения, — она кусает губу, вспоминая тот период, — Но каждый вечер, когда он засыпал я уходила на диван в другую комнату, ночами я пересматривала альбом сохранившихся фотографий с тем человеком, пытаясь понять что именно игра, то, что происходило с моим мужем или первой любовью, — она, как кажется Трусовой, улыбается по-дурацки, но так становится жаль Олю, она не заслужила этого, — Я не могла заниматься с ним сексом. Он постоянно требовал этого от меня, а мне было противно. Было противно целовать его, противно касаться его тела, я каждый день жила с мыслью, что это последний. Я каждый день жила с мыслью, что очень хочу позвонить тебе, — заминается Фролова, как это глупо конечно, — После я почти на коленях его умоляла о том, чтобы оставить это чертов статус брака для видимости отца, я сказала, что он может делать все что угодно, но только пусть оставит меня одной. Я очень благодарна, что он согласился остаться моим мужем на бумажке.       Тишина. Никто не ожидал услышать именно это. Все были готовы к какому-нибудь спору на сердце простячка, к помолвке по пьяне или вообще тому, что история с мужем была злой шуткой над Софой. Почему-то почти каждому в комнате услышанное показалось уж слишком неожиданным.       Образ, так долго державшийся у Ольги, стремительно рушится на глазах у всех. Тому подтверждение — слезы, медленно скатывающиеся по щекам. Губы девушки дрожат, она пытается успокоиться, скрыть собственные эмоции, как делает это всегда. На этот раз получается очень плохо.       Фролова чувствует тепло чужой ладони на своем плече. Софа. Она рядом, она теперь всегда рядом. Ей тяжело поднять глаза и взглянуть на Сашу, сидящую напротив. Она прекрасно понимает — ей нечего ждать Трусовой, не заслужила. Почему-то от этой мысли слезы накатывают второй волной, она не хотела плакать, не думала, что ей придется делать это здесь. Не думала, что открывать душу кому-то это настолько полезное занятие.       Оля не понимает, что именно заставляет ее вздрогнуть: неприятные воспоминания или неожиданно появившееся тепло второго тела рядом. Трусова прижимается к девушке в объятиях, проводит руками по спине в успокаивающем жесте, утыкается носом в шею, глубоко выдыхая. Фролова чувствует, что ее кофта медленно намокает, что больно не только ей, что ее наконец поняли. — Прости меня, — тихо около уха шепчет Саша, — Я была такой идиоткой. — Мы обе были идиотками, — также тихо продолжает Фролова, — Ты это, — останавливается на секунду Ольга, — Тоже прости меня.        Такая фраза даже заставляет Сашу отпрянуть, чтоб внимательно присмотреться к лазурным очам. Проверить их искренность, убедиться в том, что они не повседневно-холодные и безразличные. Она видит раскаяние, как тогда, у школы, когда Оля уже пыталась рассказать ей об этой ситуации, но Саша проигнорировала, видимо зря. — Теперь у нас у обеих есть люди, которые смогут позаботиться, — на секунду взгляд Саши задерживается на Софе, что все это время с пониманием улыбалась и пыталась не вмешиваться в этот сокровенный момент, и не вано, что он проходил на глазах еще у двух человек, — Ты можешь всегда обращаться ко мне за помощью или старыми фотографиями, которые я так и не смогла удалить, — немного грустно улыбается Трусова и удаляется обратно на свое место.       Может это и самовнушение, но на душе у обеих и правда легче стало. Жить стало проще с осознанием, что хоть и не самым приятным и достаточно публичным способом, о они закрыли этот неприятный фрагмент, объединяющий их судьбы.       Глоток красного полусладкого и Ольге становится легче успокоиться, на Сашу такое уже не действует давно. Давно не действует такой «слабый» алкоголь, жаль никто не принес сегодня сюда какой-нибудь водки или коньяка. Очень жаль.       Саша давно стала замечать, что все напитки ниже градусов сорока для нее на равне с газировкой или соком. Она пьет давно, пьет много, пьет по поводу и без, пьет когда грустно, пьет когда весело, пьет когда холодно, пьет когда жарко. Трусова пила как в пятнадцать лет, что было с десяток назад, что сейчас. Но это ведь нельзя назвать алкоголизмом? Нельзя ведь назвать алкоголизмом то, что все вокруг нее уже «в кондиции», а ее все никак «не впирает» и приходится пить еще больше, чтоб быть на одной волне.       Она даже не замечает, за бесконечным поглощением алкоголя, того, что бутылка снова проворачивается на полу, долго крутится, в итоге указав горлышком на нее. Саша выходит из собственных мыслей только тогда, когда оглушает вопрос слышать который она хотела меньше всего. — Ты чего в последнее время такая понурая? Что-то случилось? — хуже любой мигрени бьет по голове.       Никто ведь не захочет говорить о том, что твоя девушку недавно изнасиловали. Никто ведь в здравом уме не будет обсуждать это с коллегами на будничной пьянке. Зачем? Чтоб ее пожалели? В этой ситуации жалеть нужно явно не ее.       Поэтому она пьет. Снова. Зачем разговоры, когда есть любимый и такой универсальный алкоголизм. Она ловит на себе заинтересованный взгляд Савелия. Волнуется, возможно, но даже ему она не готова рассказать об этом. Пожалуй, об этом она еще долго никому не сможет рассказать. — Я пожалуй воздержусь, — тянет улыбку Трусова, поднимая руки вверх в знак поражения.        И вроде ситуация сходит на нет. Бутылка снова раскручивается, вновь Софией. И кажется, жизнь на мгновение замирает, когда горлышко указывает на Савелия. Гликман смотрит на молодого человека будто на мертвеца, у нее у самой сердце замирает, а по коже легких ветерком проходятся тысячи мурашек.       А Савелий улыбается. Он наверняка ждет вполне типичный вопрос, как и несколько до этого. К тому же чего ему бояться. Софа не смерти, хотя, пожалуй, он давно и самой смерти не боится. Смысл бояться неизбежного? Бессмертных нет, да и смысла в самом бессмертии тоже никакого. — Что ж, время пришло, — дрожащим голосом проговаривает Гликман, пытаясь казаться как можно увереннее, — Я все знаю       Комната моментально наполняется истерическим смехом. Никому, пожалуй кроме самой Софии, и Савелия не ясно что происходит. Саша с Олей сидят с напуганными глазами, глядя на вакханалию, происходящую здесь. — Я польщен, — он пытается отдыхаться, — Я ведь и правда думал на тебя в самую последнюю очередь. У той же Трусовой было на это куда больше причин.       Он смеется, но чувствует, как внутри него все со взрывной силой ломается. Чувствует то предательство, которого ожидал меньше всего, чувствует что ошибся, когда вновь доверился человеку, когда его снова пырнули ножом в спину.       Она знала ведь абсолютно обо всем. О всех его нервных срывах и переживаниях, знала, что он уже давно ни от чего не может получать удовольствие, знала обо всех его выписках от частных психотерапевтов. Ему казалось она была единственным оставшимся с ним родным человеком, а она было просто чертовой журналисткой.       Чувство бесконечного предательства поглощают разум и единственное, что он может сейчас — смеяться. Идиотская защитная родом с детства, о которой она тоже естественно знает. Он никогда ничего не скрывал от нее. Она ведь и правда была во все сложные моменты рядом, а сейчас сама стала одним большим сложным моментом и нервным срывом или как часто ему говорит психиатр — истерией. — Знаешь, я думал, что это тот мент, он как раз тоже назначил сегодня встречу, а я как дурак отменил, думая, что с тобой мне будет безопаснее, сестренка, — он прячет лицо в руках, пытаясь спрятаться. — Так может уже тогда по порядку, хотя начни с того, какие причины есть у Трусовой, — она пытается максимально выровнять тон своего голоса, делает вид, что не слышала последнего слова.       И кажется противное чувство от «причин» Трусовой они испытали одно на двоих. Саша выжидающе поднимает глаза на своего еще друга, пытаясь думать не о самом плохом, пытаясь верить в то, что Савелий мог это сделать. Тот лишь стыдливо отпускает глаза, стискивая зубы, он очень сожалеет о том, что когда-то вообще приказал сделать. Хоть и по сути говорил своим подчиненным совсем о другом. — Если честно, мне всегда хотелось быть правильным человеком, мое настоящее имя Гликман Савелий Максимович, все, что вы знали до этого было приевшимся псевдонимом с липовых документов, которые я сделал, являясь сначала частью преступной группировки, а в последствие и главой этой группировки, — он выдыхает уже прекрасно понимая, куда в дальнейшем пойдут его слова.       Оля с Сашей переглядываются, слушая, пытаясь понять, где они сейчас находятся на дружеской посиделки или в каком-то сериале со странно выстроенным сюжетом. Почему их вообще ввязали в это, почему сейчас вот вообще не верится в слова говорящего перед ними человека. — Я курирую все, что касается дурь, проституции и другого криминала по типу заказных убийц, — он видит в глазах напротив удивление смешенное с явным осуждением, но кажется, в глазах Саши видит еще и явную обиду.       Это он. Он виноват в большинстве их проблем за последний год, из-за него произошел весь ужас с Аней, даже если продавал не он, то наверняка именно он разрешил продавать порошок несовершеннолетним, наверняка он спонсировал клуб в котором работала Аня, куда также без зазрения совести приняли ребенка.       Алкоголь все же бьет по рассудку и внутри Саши просыпается резкое желание мстить, сделать так, чтоб он понял боль, которую она испытывала все это время, хочется просто ударить того, да как можно посильнее, чтоб больше не слышать этого, этой ненужной правды. Чтоб не видеть его больше.       Рукой на полу Саша очень к стати нащупывает рукоятку небольшого ножа, которым они открывали их алкогольные напитки. Пальцы обхватывают пластик пока просто крепко сжимая, ожидая того, что он расскажет дальше. — Конкретно Саши это не касается никак, — Савелий тяжело набирает в легкие воздух, губы дрожат, — Это касается Аня, — взглядом он улавливает, как острие ножа поднимается в воздухе, а потом моментально оказывается около его лица.       Страх. Страх окутывает его первый раз в жизни настолько сильно, когда ему угрожали тем, что расчленят или расстреляют ему никогда не было страшно, как сейчас. Он не боится смерти. Он понимает, что окончательно потерял доверие, потерял еще одного близкого человека.

закрываю глаза — тринадцать карат

— Я жду правды, выпивки для тебя уже все равно нет, — но у горла, Саша настроена серьезна, еще чуть-чуть и лезвие коснется нежной кожи шеи.       Правда Софе ранения здесь и сейчас не нужны, через полчаса сюда приедет полицейский патруль и множество различных СМИ, именно этим она для себя в голове пытается мотивировать то, что отдергивает Трусову от Савелия и отбирает у той нож, просит быть чуть спокойнее.       И Саше правда до конца не понятно почему ей сейчас надо быть спокойнее, почему надо быть толерантной к человеку, который за пару секунд настолько стал противным, насколько только мог. Но решает все-таки послушаться, отсаживается от мужчины подальше, выжидая дальнейшего рассказа. — Аня долгое время была нашей клиенткой и по совместительству работницей, но частенько задерживала деньги за дурь и могла не появляться в клубе, поэтому к ней был приставлен присмотр, — вновь замолкает Савелий, думая, стоит ли ему вообще продолжать, безопасно ли это, — Поэтому в начале года мы с тобой и пошли в тот клуб, так как я знал, что она там будет, знал в какое время, мне нужно было, чтоб дополнительный присмотр за ней пошел еще с одной стороны.       Не веря в услышанное, Саша качает головой из стороны в сторону. Он знал обо всем еще с самого начала. Он мало того, что усугублял ситуацию последние полгода, он еще и саморучно создал ее. Он, когда то друг, использовал Сашу в собственных корыстных целях, наверняка предполагая чем может обернуться подобный «контроль». — Но это еще не все причины, — мужчина пальцами царапает дешевый ламинат, — Точнее не главная. Аня перед тем, как попасть в рехаб стала свидетелем одного нелицеприятного действа, а котором участвовал я, — зубы сжимаются, — Чтоб сохранить анонимность, я попросил своих людей припугнуть, правда они все равно сделали это неправильно, — Савелий морщится на последнем слове, самому становится противно от того, что он вспомнил.       А Саша больше слышать ничего не может, да и не хочет уже, достаточно выслушала, с нее хватит. Глаза моментально наполнились слезами. Это так ужасно, она доверяла тому человеку, который из раза в раз портил ее жизнь.       Руки дрожат, Трусова сжимает волосы у корней, ей противно становится от собственной глупости. Ей тяжело дышать, лучше бы она сейчас была с Анечкой, чем с этим упырем, нанесшим ей непоправимый ущерб. — Я не хотел, не хотел, чтобы так получилось! — пытается оправдываться мужчина, на коленях пытаясь приблизиться к рыдающей Трусовой. — Не прикасайся ко мне, чудовище! — задыхаясь в слезах, кричит Саша, пока Савелий все еще не упускает свой последний шанс, пытаясь успокоить. — Софа, скажи, что я не приказывал делать с ней это! — отчаянно молит мужчина, заглядывая в глаза некогда родному человеку, — Ты же тоже там была.       И это срабатывает как спусковой крючок для Саши. Она тоже там была. Наивно было полагать, что эта София обычный педагог начальных класс, наивно было полагать, что она обычная сестра Савелия, наивно было полагать, что она рядовой журналист, знающий только треть информации о которой пишет. Она тоже знала. Знала, но не сделала ничего.       В голове не укладывается, как девушка, может подвергнуть опасности другую девушку. А если бы на месте Ани была Фролова, та бы наверняка первым делом побежала как минимум предупреждать ее, та бы как минимум не смолчала.       В принципе она молчит и сейчас, заглядывая в глаза Савелия. Никак не комментирует то, что услышала только что. Кусает губы, щеки, тяжел выдыхает и молчит, как же все эти люди достали. Как же они приелись. Какие же они все предатели.       Трусова не хочет больше ничего слышать. Покачиваясь от количества алкоголя в крови поднимается на ноги, сверху вниз смотрит на Савелия, сжимает челюсти, пока тот со страхом выжидающе смотрит на нее. Саша замахивается, чтоб ударить, да что-то внутри не дает ей этого сделать. — Давай, ударь меня посильнее, — слышится снизу, — Я это заслужил. — Да нихуя ты не заслужил, — рука падает вниз, так и не попадая по обидчику.       У нее совершенно нет сил. Она отмахнувшись на всю эту компанию с заплаканным лицом косым шагом отправляется в сторону выхода. Правда выйти ей все равно не удается. Почти сбивая ее с ног в квартире появляется наряд ОМОНовцев. Руки Савелия заламывают за спиной и выводят мужчину. Множество журналюг появляются на месте. — Девушка, что с Вами случилось, можете дать небольшое интервью? — невысокая блондинка, навящего подходит к почти взорвавшейся от гнева Трусовой. — Да отъебитесь вы от меня! — Саша толкает журналистку в сторону от себя, как же все надоели. — У нас вообще-то прямой эфир! — слышится в след, но уже наплевать.       Саша покидает эту квартиру, надеясь, что навсегда.

***

      кометы — Даниил Ким

      Блондинистое каре развевается на леденящем ветру, берцы на высокой платформе, постукивают по асфальту, пусета на мочке правого уха. Автобусная остановка неподалеку.       Все это из раза в раз всплывает в разуме, подвластному алкоголю. Все это вновь и вновь всплывает в памяти. Тот вечер она теперь не забудет никогда. Никогда не сможет себе простить, что не смогла отказать Савелию и пошла в тот клуб, что доверилась ему.       Громкая музыка. Запах алкоголя вперемешку с потом. Множество людей на диванчиках и танцполе.       Теперь эту куда ярче всплывает в ее голове, она вспоминает песни, которые включали тогда в клубе, сколько отдала официанту чаевых и как они разговаривали с Савелием о надоедливых учениках. — Слушай, я либо перепил, либо там девчонка из твоего класса       Усмехаясь сама себе Саша вспоминает и это. Усевшись на какой-то лавке, выдыхает, она уже целый час гуляет по Питеру, почему-то не имея никакого желания возвращаться домой, зная, что там Аня, зная, что ее нужно будет успокаивать, а правду теперь говорить слишком больно.       Дождь очень не кстати, одежда мокнет, а тело зябнет. Так хочется оказаться где-то, но не в этих обстоятельствах, хочется сбежать. Телефон вибрирует в кармане, рукавом Саша пытается стереть капли, мешающие ей ответить на звонок. Когда наконец становится виден контакт, на лице непроизвольно появляется улыбка. Анюта. — Сашуль, ты где? Тебя по телевизору показывали, что случилось? — тараторит девушка.       И сразу же становится лучше, лучше, когда она слышит по-настоящему любимый голос, такой нежный и ласковый, хоть и немного взволнованный. Ей просто лучше, просто легче и куда спокойнее. — Анют, — тихо перебивает поток мысли девушки Саша, — Давай уедем отсюда?