Зайки-лужайки

Белая кошка, до того мирно дремавшая на заваленном бумагами столе, на звук открывшейся двери лишь лениво ведет ухом и приоткрывает один сапфирово-синий глаз. — Кто там, Полосатка? — зевает устало Ху Тао, не отрывая лица от сложенных на столе рук. — Вроде на сегодня мы уже всех кого надо поупокоили… Двигаясь абсолютно бесшумно не хуже кошки, Чжун Ли аккуратно оставляет на ее просторном рабочий стол поднос. — Пожалуй, я еще воздержусь от ваших услуг, директор. Даже по скидке. Это был долгий, трудный день — потому я взял на себя смелость принести вам лепешки из шатра Синъюэ и особый травяной чай. Одна мысль о еде на мгновение вновь будит внутри утомительную, раздражающую дурноту, но запах чая, легкий, с горчинкой, напоминающий о раннем, солнечном утре где-нибудь в горах, тут же ее успокаивает все раздражение. Из приоткрытого Чжун Ли окна в кабинет мягко крадется теперь прохладный, пахнущий пряностями, дымом и солью с моря бриз, луна любопытно заглядывает своим круглым, бело-желтым как лучшее мондштадское масло глазом. Ночь обманчиво мирная, тихая — одна из тех ночей, когда темные, ядовитые тени особенно яростно бесятся за границами беззаботно спящего Ли Юэ, отравляя злобой тихие пустоши и отмели, и взглядом Ху Тао невольно тянется к брошенному в углу посоху, на котором теперь уныло висят ее шляпа с жалобно обмякшими цветами сливы и помявшийся за день пиджак. «Как ты сегодня там, мой адепт Сяо? Где же ты?» — Вам сегодня лучше остаться дома, госпожа директор, — мягко, но так же непререкаемо как если бы словно маленькую взял за руку и отвел, Чжун Ли осаживает ее смутные еще намерения. — И по крышам прыгать как прежде уже тоже не стоило бы. — По крышам?.. С обиженной и разочарованной гримаской Ху Тао бочком выбирается из-за стола — все равно умудряется животом с непривычки смахнуть пару бумажек и пустую чашку, и тревожит белоснежную Полосатку зазря. — Боюсь, еще месяц-другой и мне придется просить вас передавать приветы и наилучшие пожелания для моих собственных ног. Новые, непривычные еще очертания потяжелевшего, округлившегося тела и завораживают, и вызывают смутную досаду чуть-чуть, но все что она чувствует — любопытное, радостное ожидание… Столько народу уже отправила к покою из этого мира — разве не занятно будет привести в хаос еще кое-кого. Будет весело — это точно. — Адепт Сяо… переживает, — с легкой укоризной замечает Чжун Ли, пока кошка-предательница трется об его ноги, оставляя белую шерсть на черной ткани брюк. — Вчера он настойчиво расспрашивал меня, не можешь ли ты быть больна. Щедро плеская в неразбившуюся чашку горьковатый травяной чай, Ху Тао весело хихикает. — То есть, мой живот его все еще не смущает… Проще признать меня просто толстой, значит. — Боюсь, этого варианта для него просто нет. — Он лег со мной и оставил во мне свое семя, — абсолютно без смущения усмехается Ху Тао, обеими руками поглаживая еще не особенно большой живот. — Что он ожидал? Анемо-слайма? — Может все же стоит ему сказать? — Господин Чжун Ли, как же вы не хотите проигрывать в нашем с вами споре. Со своей стороны я сделала уже все что могла, чтоб ему намекнуть — расставила по своей спальне статуэтки журавлей с персиками, написала отличный стих про рыбок на нересте и птенцов в гнезде. Разучивала на его глазах детскую колыбельную. У него еще есть все шансы сложить два и два, пока я еще прохожу в двери. Обманчиво невыразительное лицо консультанта остается серьезным, но на мгновение янтарный взгляд вспыхивает искрой веселого, живого лукавства. Впрочем, он быстро становится вновь серьезным. — У людей и адептов довольно давно не бывало потомства, и госпожа директор, это и впрямь будет непросто. Вы еще так юны… — качает он головой. — Мне уже двадцать! — Всего двадцать. —Ай, — обиженно закатывает Ху Тао глаза. — Для вас иногда как будто даже бабуля Пин — всего-навсего девчонка с колокольчиком. Когда Чжун Ли начинает так излагать, серьезно и вдумчиво, словно под пыльным грузом веков, ей вечно хочется выкинуть что-нибудь особенно смешное и глупое, или хоть показать язык как в детстве. Впрочем, почти сразу он все равно возвращается к мысли, от которой она так старалась его — и себя саму тоже — отвлечь. — Я боюсь, что едва ли он сможет стать для вас такой опорой как ожидают женщины в вашем… положении. Он любит вас бесконечно, он умрет за вас сотней самых мучительных способов если будет нужда, но… — Вечно у этих адептов просто беда со слухом… — нарочито насмешливо фыркает Ху Тао. — Я сто раз ему говорила — ты только живи. Вот что мне на самом деле надо. Я стою на ногах крепко, я не шатаюсь, чтоб ему меня подпирать, — упрямо вздергивает Ху Тао подбородок, но на мгновение отравленная древним злом темнота кажется слишком уж всеобъемлющей и бесконечной, а сама она — слишком маленькой, слишком слабой и жалкой, чтоб защитить от нее и Сяо, и себя, и этого нерожденного еще птенца в своем животе. — Хотя это не отменяет того что по правде мне самую малость страшно, господин Чжун Ли… — опускает она подбородок на сплетенные пальцы и ежится. Из окна темнота тянет руки пронизывающим, только ей одной, должно быть, сейчас ощущаемым холодом; мягким, уютным светом фонарей сияет в обманчивом покое ночи Ли Юэ, и никому никогда дела нет до того, чьим мучением и вечной жертвой сберегается этот покой. Это все не вина Сяо, в нем нет, нет и никогда не было настоящего зла. Ну а ей придется самой сберегать и защищать от тьмы груз, что сама на себя взвалила. В голову против воли лезут мысли о папе и маме, о дедушке — о тех, кого уже нет и не будет рядом, кто из далекого, безмятежного небытия за гранью мира живых никогда уже не обнимет в молчаливой поддержке, не протянет теплой, крепкой руки… Теплый, тяжелый сюртук, пахнущий благовониями и драгоценным деревом, и едва уловимо словно в шахтах крошкой кристальной руды, ложится вдруг на ее худые плечи. — И все же я считаю, вам не одержать верх в нашем споре, госпожа директор, — мягко вкладывает Чжун Ли в ее застывшую руку не остывшую еще чашку с горьковатым травяным чаем с ароматом раннего, согретым солнцем утра, напоминающим что любая темнота не вечна над Ли Юэ. — Как только вам удалось убедить Янь Фэй и Гань Юй молчать о вашем секрете, чтоб его не услышал ветер. Напряженно сжатые губы Ху Тао немного мягчеют в лукавой, хитрой как прежде улыбке. Янь Фэй как всегда необычайно догадлива, а Гань Юй застенчива и смущена, и обе, сами полукровки, дочери древних Адептов, предложившие ей помощь и защиту, добры были необыкновенно. — Сказала им, что боюсь сглаза вслух, — тихо хихикает она, согревая о еще теплую чашку ладони и снова поглаживая ими живот, а Чжун Ли укоризненно вздыхает, качает головой, пряча смех под ресницами. Но когда она молча смотрит на него, прямо, пытливо и честно, встречает ее немой, невысказанный вопрос так же прямо, спокойно и так же без слов, обещая: «Я буду здесь» Рядом с этой спокойной, пусть сейчас глубоко и тщательно скрытой силой, веками оберегавшей весь Ли Юэ, вопреки разуму и здравому смыслу ей вновь становится очень, очень легко, как бывало когда дедушка прежде брал ее за руку в темноте, чтоб провести среди страхов и духов. Все же теперь у нее есть этот анемо-слайм в животе, которому она читает стихи и сама сочиняет песенки, и любимый недогадливый и хмурый адепт, которого впереди ждут изрядные потрясения, друзья, которым так много придется теперь объяснить и умолчать — еще больше. И Чжун Ли. А завтра уже будет солнце.