всполохи света на потухших щеках

      Вся мозаика складывается в голове Дазая, но лишь затем, чтобы расколоться и рассыпаться на части, оглушая его своим звоном и болью от кровоточащих царапин. «Жизнь взаймы».       Три охранника с неизлечимо больными родными, которые поправились и сбежали в другие страны, оставив лишь трупы дорогих людей. Ремарк просто подкупил мафиози своей способностью, пообещав новую жизнь для тех, кто больше не должен был существовать в этом мире.       Способность, отнимающая жизнь одного человека и дарующая ее другому. И такая власть находится в руках простого человека? Разве нельзя приравнивать Ремарка к богу, если в его силах распоряжаться чужой судьбой?       В голове Осаму один белый шум. Он до последнего не хочет верить, что все обернулось именно так. Что простой человек поставил перед ним невозможный выбор – жизнь Одасаку взамен жизни Чуи.       Этого не может быть. Это не может происходить на самом деле.       Дазай всегда считал себя искусным манипулятором, которым невозможно стать, если ты не умеешь считывать малейшие признаки слабости человека. Его называют демоном Портовой мафии, но все, что он когда-либо совершал, меркнет по сравнению с тем, какую месть обрушил на него обычный врач.       Обычный врач. Эта мысль отрезвляет. Не бог и не дьявол, простой человек, один из бесчисленного множества тех, чьи кости Дазай обгладывал и выкидывал тлеть на кладбища. Тяжелое дыхание постепенно выравнивается, а заходящееся в ужасе сердце замедляется, и тогда мафиози снова начинает мыслить разумно.       – Что-то случилось, Дазай-кун? – Мори слегка прищуривает глаза, впитывая в себя каждую эмоцию, мелькающую на лице юноши.       Огай знал об этой способности, именно поэтому он захотел иметь рядом с собой человека с подобной силой. Никто не крал никаких документов. Босс, сделав грамотный расчет, пришел к выводу, что нельзя допустить, чтобы эта способность оставалась без его контроля.       Поэтому он послал за ничего не подозревающим Ремарком Дазая.       Почему Мори до последнего держал в тайне название способности, не допуская, чтобы Осаму смог узнать, как она работает?       Ответ настолько очевиден, что Дазая бросает в хохот. Все разом поворачивают к нему выцветшие лица, но он не может сдержаться. Согнувшись пополам, Осаму заливисто смеется в лицо босса Портовой мафии, вызывая всеобщий ужас.       – Так вот чего ты всегда боялся, – улыбается он, слегка склонив голову набок. В карих глазах разгорается пожар жестокого веселья. – Что ж, твои опасения сбылись. Случилось именно то, что мучило тебя в кошмарах по ночам.       Он быстро разворачивается, на ходу ослабляя галстук. Быстрым и уверенным шагом он пересекает комнату, двигаясь к выходу и чувствуя на спине прожигающие рубашку взгляды голодных цепных псов Огая. Только что он плюнул ядом в лицо их хозяина. Пусть так. Сейчас у него есть забота намного важнее – придумать, как выпутаться из этого навалившегося кошмара так, чтобы не потерять ни одного из близких людей.       Дазай болезненно морщится от такой формулировки в своей голове. И когда это Чуя стал для него вдруг «близким»?       Вообще-то, всегда был.       По старой привычке он засовывает голос подсознания куда-то очень далеко и игнорирует его, широкими шагами приближаясь к лазарету. По пути он достает телефон.       – Да?       – Одасаку. Собери самые необходимые вещи и уходи из квартиры, – сухо произносит Дазай. – Заселись в какой-нибудь дешевый мотель, в котором не требуют документов. Огай знает, что ты жив. Встретимся через три часа в заброшенном парке, который я показывал тебе прошлой весной.       – Понял.       Осаму сбрасывает вызов. Толкнув холодную пластиковую дверь, он попадает в белый коридор, в котором никого нет. Обычно Док держит свое логово в идеальной до зубного скрипа чистоте, но сейчас тут и там валяются медикаменты, штативы для капельниц и шприцы. Осаму быстро движется на звук пищащего прибора и заходит в единственную занятую палату.       Чуя там.       Бледный, как первый снег под этим зеленоватом освещением, осунувшийся и совершенно безжизненный. Рядом с ним стоит прибор, монотонно сигналящий о каждом ударе его выгорающего сердца. И если бы не этот звук, Дазай бы подумал, что его бывший напарник уже мертв.       Это его вина.       И пусть Дазай до конца не понимает, почему именно Чуя и как кто-либо посторонний смог узнать про его привязанность, которой он никогда не давал права существовать даже в собственных мыслях. Но то, что это месть, приготовленная специально для него, сомневаться не приходится.       В палате вместе с Чуей находится Док, но измученный взгляд Дазая прикован только к одному лицу.       – Итак, ты пришел, чтобы рассказать мне, какого черта Чуя находится на грани смерти или просто заскочил на чай? Могу предложить яд, его у меня всегда в достатке, – голос мужчины обдает юношу холодом, которого он не испытывал ни одной самой морозной зимой.       Он стоит, опершись спиной о стену рядом с Чуей. Дазай физически ощущает в воздухе исходящую от него ярость.       – Полагаю, что первое, – спокойно отвечает он. На него не действуют ни полный отвращения взгляд Дока, ни его напряженная поза – он остается невозмутимым. – Выйдем?       – Как пожелаете, господин исполнитель, – едко отвечает доктор и, кинув напоследок тревожный взгляд на друга, выходит вслед за Дазаем.       Они заходят в пустующую палату напротив и мафиози тянется в карман за чуиными сигаретами. Не спрашивая разрешения и игнорируя исказившееся лицо собеседника, он закуривает. Дым обволакивает его глаза, скрывая все чувства, что мечутся в них.       – Способность называется «Жизнь взаймы», нетрудно догадаться, как она работает, – хриплым от сигарет голосом произносит Дазай. – Ты, Док, кажется, верующий? Хочешь приблизиться к богу? Так вот. Способность одного человека медленно вытягивает из Чуи его жизнь, отдавая ее другому. Разве это не божий умысел?       Док известен свей хладнокровностью и рассудительностью. Он, пожалуй, единственный в мафии, после Чуи и Оды, кто презирает все слухи о Дазае и не боится его. Поэтому сейчас, стиснув до скрипа зубы, он подходит к Осаму и с глухим звуком ударяет его кулаком в скулу.       Не чувствуй Дазай себя таким виноватым, он обязательно увернулся бы так, чтобы мужчина потерял равновесие и вместо нанесенного удара свалился бы к его ногам. Но Дазай чувствует себя таким виноватым, что молча принимает удар. Перед глазами плывет, во рту снова вкус горькой крови.       Осаму медленно поднимает голову и слизывает кровь с обнаженных в оскале зубов. Встряхивает головой, встречаясь с направленным на него искрящимся ненавистью взглядом, и поднимает с пола выпавшую сигарету.       – Ты заслужил.       – Сегодня я позволю тебе вести себя так, потому что ты мне выгоден. Но в следующий раз я заставлю тебя пить собственные слезы, – голос Дазая пуст, от этого угроза звучит правдивее.       – Почему именно Чуя?       Замечательный вопрос. Прямо в точку.       – Мы уже видели конечный результат этой способности, – отводит тему Дазай. – Те трое с выжженными сердцами – дело рук эспера, который каким-то образом выследил Чую. Я застрелил сына этого мужчины прямо перед его глазами, теперь он мстит мне.       – Чушь, – холодно отрезает Док. – Насколько мне известно, месть – это желание доставить человеку боль своими действами. Это означало бы, что Чуя настолько дорог тебе, что его смерть принесла бы тебе страдание. Но мы оба знаем, что плевать ты хотел на него.       – Думай, что желаешь, я не стану тебя разубеждать, – резко обрывает его Дазай. В черном взгляде читается раздражение.       Они смотрят друг на друга в упор, жадно вслушиваясь в звук прибора из соседней палаты, который в этой пропитанной враждебностью тишине слышится оглушающе громко.       – Оставь пустые фразы при себе, Дазай Осаму. Я знаю, какой ты, я – не Чуя. Он мог бы тебе поверить, потому что он всегда верит, несмотря на то, каким никчемным дерьмом ты являешься. Но я – нет.       – Плевать я хотел на твою веру, – криво усмехается мафиози, принципиально сплевывая собравшуюся во рту кровь на белый пол. – Я не дам умереть Чуе, и ты можешь быть в этом полезен.       – Думаешь, мне имеет смысл помогать тебе? – вдруг становится веселым мужчина, проводя рукой по короткой челке. – Я просто найду того, кто встал из могилы и паразитирует за счет Чуи. И убью его.       Дазай не вздрагивает от этих слов. Внутри него просыпается огромное, темное чудовище, готовое выпустить свои ядовитые когти в кого угодно, кто будет пытаться помешать ему. Чудовище ужасно жадное до чужой крови, Дазай облизывает сухие губы. Его лицо искажается сардонической улыбкой.       – Ты безнадежно глуп, если считаешь, что я дам тебе найти Одасаку, – угроза в голосе Дазая завернута в приторную патоку любезности. Он не видит смысла скрывать имя Оды, так как Док, очевидно, сразу понял, кто тот мертвый и дорогой Осаму человек. – Ты говоришь, что видишь меня насквозь?       С этими словами он легко поднимается на ноги и подходит вплотную к Доку, возвышаясь над ним. Он кусает зубами почти догоревшую сигарету и с мрачным весельем выдыхает дым в лицо мужчине.       – Так взгляни еще раз. Посмотри мне в глаза и скажи вслух, что тебе хватит сил и интеллекта в одиночку пойти против меня, – шепчет он, игриво приподнимая брови. Все в его поведении, позе и в каждом в движении кричит Доку об опасности. Животные чувствуют страх, не видя яда, стекающего с клыков змей, но держатся от них подальше. – У нас не так много времени, чтобы мериться, у кого длиннее. Я знаю, как вытащить Чую, оставив при этом Одасаку в живых.       Док закусывает изнутри щеку, бесстрастно разглядывая разошедшуюся черную бурю в лице Дазая Осаму. Чуя медленно угасает, чувствуя, как в груди буквально сгорает собственное сердце. Ради него он может выслушать этого безумца.       – И как же ты намереваешься обмануть чью-то способность, неполноценный?       Дазай лукаво улыбается.       – Сперва, в честь нашей новой дружбы позволь узнать – не мог бы ты помочь мне избавиться от гипса?

___________________

             Дазай сказал ему собрать самые необходимые вещи, и Ода поступил именно так. Все, что ему нужно, было сосредоточенно в почти дописанном «Безупречном» и любимой кружке. Бумажник, фальшивые документы и ключи от квартиры уже были собраны в карманах его плаща.       Он спокойно заселился в дешевый отель с дерьмовыми обоями в цветочек и злым персоналом и отправился на их с Дазаем место встречи.       Ода идет слишком уверенно и слишком медленно для человека, за которым могла начаться охота Портовой мафии. Для чего он мог понадобиться Огаю Одасаку не знал, но, если Дазай сказал прятаться, значит нужно прятаться.       Он вдыхает в легкие свежий летний воздух, подставляя лицо игривому ветру, который принес с собой запах листвы и мокрого асфальта – сегодня все утро шел дождь. Ода быстро находит заброшенную часть парка, в которую его однажды привел Дазай, показав полуразрушенный фонтан со статуей плачущего ангела.       Он садится на край бортика, задумчиво закуривая и впуская в легкие едкий дым. С каждым днем с тех самых пор, как он очнулся в мокрой траве возле кладбища, он все ярче ощущает вкусы и запахи. В первый день во рту был лишь привкус кладбищенской земли, но сейчас он снова чувствует приятное расслабление от сигареты.       Он смакует это чувство, зная, что даже Дазаю Осаму не переиграть смерть.       Но Ода также знает, что именно ради Дазая он сам попробует надрать старухе костлявый зад. Не ради себя. Время стерло память о том, что когда-то он боролся за что-то во благо своих интересов.       Дазаю нужен кто-то, ради кого он захотел бы выйти из топей своего чистилища и посмотреть на свет. И если так ему будет лучше, то Ода протянет свою ̶р̶а̶з̶л̶а̶г̶а̶ю̶щ̶у̶ю̶с̶я̶ руку. Ведь так поступают друзья, верно?       Звук знакомых шагов тонет в плотном ковре свежих трав и цветов. Если закрыть глаза, то можно представить, что к нему на мягких лапах подкрадывается снежный барс и вот-вот коснется холодным языком сухой руки.       – Одасаку.       Но это лишь Дазай. Мужчина медленно открывает глаза и смотрит на пришедшего юношу, в ореховых волосах которого запутались лепестки розового цветения. Он задумчиво смахивает их пальцами, и они мягко слетают с волос, скользя слезами по бледным щекам.       – Нам нужно поговорить, – голос юноши с пустыми глазами путается среди листвы деревьев. Ода провожает взглядом играющих с облаками птиц и скупо улыбается. – Одасаку?       – Ты снял гипс? Я не успел ничего нарисовать на нем.       Дазай хмурится и подходит чуть ближе, Ода замечает отсутствие плаща, что постоянной тенью стекает с плеч юноши. Без него ему намного лучше.       – Ты еще обязательно нарисуешь, с моей-то вечной тягой ломать себе конечности, – тихо фыркает Дазай и садится рядом, сгибая одно колено и задумчиво кладя на него голову.       От него пахнет горьким апельсином, хоть он и не любит цитрусовые, и совсем немного сандалом. Сколько Одасаку знает его, Дазай всегда предпочитал этот парфюм другим. Но сейчас на кончике языка вместе с обычным ароматом оседает еще один – кислящая тревога.       – Что случилось? – спрашивает Ода.       – Способность, которая вытащила тебя с того света – «Жизнь взаймы». Человек, из которого постепенно уходят силы – Чуя.       Слова юноши никак не отзываются в Оде. Он почти не пересекался с рыжим исполнителем, но часто (постоянно) слышал о нем от Дазая. Будь то рассказ об очередном совместном задании или нытье о том, как Накахара в который раз достал его своей выходкой или нескончаемой болтовней. Оду нельзя назвать непроницательным человеком, и из всех рассказов он смог выцепить то, что Дазай отказывался признавать вслух.       Чуя Накахара один из немногих, кем юный мафиози восхищается.       Откровенно говоря, Ода не уверен, что существует больше двух человек, к которым юноша чувствует уважение, но рыжий экс-напарник точно был в их числе. Мужчина был готов поклясться в этом на собственной могиле. Это проскальзывало так легко между длинными фразами Дазая, мелькало в его взгляде и пряталось в кончиках губ – почти незаметно для остальных, но громко кричаще для Оды.       – Знаешь, Дазай, как я хотел бы умереть?       – Ты можешь спокойно умирать после меня, когда мою мятежную душу уже не будут волновать такие пустяки, как смерть единственного друга, – тихо шелестит выцветшим голосом мафиози и зарывается рукой в отросшие волосы.       – Иногда я чувствую себя белобрюхим стрижом, – рука мужчины лениво чешет щетину. – Они все время находятся в полете, кружатся над облаками, пьют дождь из туч. Но стоит птице упасть на землю, и подняться в небо она уже не сможет, такое странное строение тела дала им природа. И тогда стрижу приходится мучительно долго умирать от голода и жажды, если только хищники не растерзают его раньше. Тот взрыв был моим падением на землю, Дазай. Я больше никогда не смогу вернуться к прежней жизни и мне остается лишь медленно умирать на острых камнях.       – Перестань, я не хочу это слушать. Твои раны затянутся, как затягивались всегда, – брови юноши хмурятся. – Я думаю, что знаю, как вытянуть вас с Чуей из этой затягивающейся петли.       – И как же?       Дазай склоняет голову на плечо, отчего его волосы мягко соскальзывают на глаза. Он слегка жмурится, кусая кончики испачканных в летней пыли пальцев, а затем переводит взгляд на почти незаинтересованного в его словах мужчину.       – Нам повезло, что во внутренностях Чуи живет бог разрушений, который своей регенерацией оттягивает ту точку, которая была бы для него невозвратной. Я предполагаю, что существует такой момент времени, когда ваши жизненные силы будут находится примерно на одном уровне, в своем роде балансе, – медленно проговаривает Дазай, соскребывая засохшую кожу на ладони ногтем. – И тогда, если в этот день отменить способность, то у тебя будет уже достаточно сил, которые отдал тебе Чуя, чтобы твое сердце продолжило биться самостоятельно. А Чуя будет еще не в критическом состоянии, и у него будет возможность восстановиться.       Дазай выдыхает неуверенностью.       – Это очень, очень тонкая грань. Если мы не успеем найти до этого времени Ремарка и отменить способность ровно в подходящий момент, то один из вас умрет. Но этого не произойдет, – юноша произносит это скорее для себя, чем для собеседника. – Ты помнишь Дока?       Ода кивает. Конечно он помнит этого похожего на высушенного паука с пронзительно вострым взглядом мужчину, которого постоянно сопровождают скрип капельницы, скользящей следом за ним, и резкий запах медикаментов.       – Пусть он не эспер, но его знания, которые он приобрел при бесконечных пытках мафии и вскрытиях тел, практически безграничны. Док профессионал своего дела, и он будет бесценным кандидатом на роль того, кто сможет определить точную дату и время условной границы ваших с Чуей жизней. Вам нужно встретиться, мы договорились на завтрашнее утро.       Ода закуривает еще одну сигарету, медленно рассматривая осыпающийся на брюки пепел.       – Зачем ему помогать?       – Назовем это личной заинтересованностью в жизни рыжего недоразумения в шляпе, – Дазай морщит нос и отворачивается в сторону.       – Ты переживаешь за него?       На слегка отдающее болезненной желтизной лицо Оды поднимается растерянный взгляд карих, теплых, как шоколад глаз юноши.       – Конечно я переживаю за него, – честно признается Осаму, выглядя слегка удивленным этому вопросу. – Он мой бывший напарник. И не то, чтобы я питал к нему какие-то особо теплые товарищеские чувства, но Чуя не может умереть из-за моих ошибок. Его смерть станет той самой могильной плитой, которая похоронит во мне все остатки ощущения ценности собственной жизни. А они только-только начали зарождаться в моем сгнившем куске мяса, которое люди называют «сердцем».       – Сегодня ты особенно драматичен, можно было бы просто сказать «да», – улыбается Ода.       – Я слышу это от человека, размышляющего о себе, как о белобрюхом стриже, – фыркает юноша, поднимаясь на ноги и медленно потягиваясь. – Кстати! Жить в отеле будем вместе, надеюсь, что ты выбрал люксовый номер?       Одасаку мысленно пробегается по отвратительно ярким обоям в цветочек, запачканным в пятнах сомнительного происхождения шторам, нескольким тараканам, приветственно пробежавшим по его ботинкам и утвердительно кивает.       – Самый лучший, какой у них был.       – Класс! Надеюсь, что там будет мини-бар, какая же это была дерьмовая неделя, – довольно качает головой ничего не подозревающий юноша.       – Ты тоже прячешься от мафии?       Дазай спотыкается, путаясь в своих длинных ногах, когда они перелезают через каменную стену парка. Ода вовремя ловит его за воротник рубашки и держит до тех пор, пока мафиози не перестает хаотично размахивать руками в воздухе.       – Ну вот, говорю же, недолго мне без гипса ходить такими темпами, – пиная носком ботинка ни в чем не виноватый камешек, гудит Дазай. – Да, немного прячусь.       – Что случилось?       – Да так, – юноша пожимает плечами. – Кажется, взболтнул что-то угрожающее в адрес Мори-сана. Очень громко. Возможно, это было во время старшего совета, который я случайно прервал. Обычный вечер четверга, на собраниях все время так, поверь мне. Есть хочется, давай по хот-догу?       – Дазай, – почему-то собственное имя, произнесенное Одасаку, заставляет юношу зажмурить один глаз и вжать голову в плечи. – Ты действительно угрожал самому опасному человеку в городе при его отлично обученных наемниках, которые при желании могут перерезать за одну ночь половину вражеских организаций?       – Из твоих уст это звучит чуть более драматичнее, чем есть на самом деле.       Ода ничего не отвечает, тяжело переводя дыхание.       – Тут недалеко есть дешевая закусочная. Я буду с горчицей.       – Идет, ты угощаешь.       

___________________

             Теперь, когда путь Осаму в Портовую мафию заказан, встречу с Доком он назначает в другом конце города – Ода прав, ищейки Огая наверняка пытаются выйти на их след. Из своего контейнера мафиози забрал лишь необходимые документы, несколько одинаковых рубашек и любимую кошку. Плащ так и остался валяться бесформенной кучей в луже накапавшего конденсата на холодной плитке лазарета.       До назначенного времени оставалось еще двадцать минут, и Одасаку не захотел тратить их на выслушивание нытья юноши о том, что приходить так рано до встречи – моветон.       – Он подумает, что мы нуждаемся в нем больше, чем есть на самом деле, – возмущался плетущийся за мужчиной Дазай.       Они решили пройтись по небольшим магазинчикам, вымытые витрины которых смотрели на проезжую часть возле нужного им кафе.       – Мы действительно сильно нуждаемся в нем.       – Но он-то об этом не знает.       Пока мужчина с любопытством крутил в руках кожаный ежедневник, внимание юноши привлекла странная резиновая курица. Она была вытянутой, с облупившейся на солнце краской и широко раскрытым клювом. Взяв игрушку в руки, Дазай надавил пальцами на ее живот и из курицы вырвался такой душераздирающий вопль, что у рядом стоящей женщины из рук выпала коробка яиц, а в соседнем отделе заревел чей-то ребенок.       – Дайте мне три таких! – в восторге прокричал юноша, пихая в руки нервного продавца орущее чудовище.       – Их осталось пятнадцать последних, возьмете? Будет скидка полтора процента.       – Давайте, – беспечно махнув рукой, Дазай с горящими глазами оплатил покупку наличными, которые вроде как снял Ода со своего счета. Но это все мелочи, недостойные внимания мафиози.       – Зачем, – только и смог выдавить из себя Одасаку, когда они вышли на улицу. Отчего-то ему было одновременно тошно и страшно смотреть на лихорадочно горящие глаза Осаму, который нес в охапке кучу выкрашенной резины.       – Что зачем?       – Тринадцать орущих куриц. Зачем.       – Пятнадцать. Я пока не решил, но продавец сделал хорошую скидку, глупо отказываться от такого предложения.       – Хм.       Но как только они переступают порог темного, пропахшего горьким кофе и дымом тяжелых сигарет кафе, вся веселость сходит с лица Дазая, стоит его глазам наткнуться на сгорбившийся силуэт в самом дальнем углу. Он быстро оглядывает с головы до ног Оду, едва заметно кивает ему, и они молча садятся за один столик с бледным мужчиной.       – Док, – в знак приветствия ведет головой Ода. Дазай смотрит с разившим от него холодом прямо перед собой, не удосужив врача даже легким кивком.       – Ода Сакуноске, – задумчиво бормочет Док, с жадностью пробегаясь взглядом по лицу мужчины. – Я не знаю, что говорят в подобных случаях.       – Тогда перейдем сразу к делу, – отрезает Дазай, складывая руки на стол. – Как Чуя?       – Смертельно болен, я полагаю. Я колю ему нечеловеческую дозу обезболивающих каждое утро и вечер вместо завтрака и ужина, как ты думаешь, неполноценный, как он?       – Мы здесь не для того, чтобы мериться тем, чей язык ядовитее, – голос Оды звучит без выражения. – Дазай рассказал свои предположения, что думаешь об этом ты, как человек, который со смертью на «ты»?       – Я думаю лишь о том, как было бы славно пристрелить тебя прямо здесь, чтобы разом решить все наши разногласия, – улыбается Док, откидываясь на расшатанную спинку стула. – Но твоя способность весьма полезна в этом вопросе. Так скажи мне, Ода Сакуноске, какого это знать, что где-то умирает человек ради того, чтобы ты смог ходить по земле своими гниющими ногами?       – Прекрати.       Голос Дазая сочится угрозой. Юноша замечает, что у всегда сдержанного мужчины напротив слегка подрагивают кончики пальцев от плохо контролируемых эмоций.       – Мы так и будем ходить вокруг да около, мечтая перерезать друг другу глотки? Или, может быть, все же решим, как помочь Накахаре? – игнорируя слова врача, интересуется Ода.       – Ему поможет только твоя смерть.       – Ты утомляешь меня, Док, – скрипит зубами Дазай. – Хватит проверять наше терпение и говори, что тебе нужно для того, чтобы рассчитать нужный день. От тебя требуется только это, Ремарка мы выловим сами.       – Мне жутко любопытно, как вы будете ловить его, если лучшие ищейки мафии до сих пор не могут напасть на след какого-то рядового врача.       Дазай макает палец в растекшуюся лужу холодного кофе, пролитую кем-то до него, и задумчиво размазывает ее по столу. Одасаку неотрывно наблюдает за появляющимися грязными разводами.       – Работа мафии строится на нескольких факторах, и главный из них – деньги, – объясняет юноша. – Ты можешь иметь безграничную власть, если для этого у тебя достаточно средств. Купить можно кого угодно и что угодно. Хотя говорят, что здоровье не купишь. Именно поэтому способность Эриха Ремарка – бесценна. С ее помощью он может заполучить поддержку любого человека. Цену за оказанную услугу мафия не сможет перебить. Привыкнув работать, полагаясь лишь на деньги и насилие, ищейки Огая будут мало чем полезны в сложившейся ситуации, потому что головы у них совершенно пустые.       Юный мафиози лениво зевает, а затем продолжает:       – К нашей удачи, моя голова работает лучше, чем у них. Я найду Ремарка к нужному времени. Поэтому, я повторю свой вопрос: что тебе нужно для того, чтобы выполнить свою часть работы?       Док и Дазай сидят за противоположными сторонами столика, пожирая друг друга взглядами. Один из них готов вспороть бледную кожу и достать все внутренности другому, чтобы точно убедиться, что он человек, и что он смертен.       Второй кипит от распирающего его раздражения, понимая, что сейчас дорога каждая минута, а они продолжают сидеть без дела.       – Хорошо, – сдается Док. – Мы поступим так, как ты говоришь. Но если это не сработает – я найду способ вытащить Чую, неважно, чья смерть для этого потребуется.       – Договорились.       – Мне нужно, чтобы Сакуноске поехал со мной на несколько дней. Не смотри на меня волком, Дазай. Я и сам не горю восторгом от этой идеи, но это необходимость. Потребуется сделать множество анализов, каждый час сверять показатели, причем одновременно и у Оды, и у Чуи.       – Я поеду с тобой, – бросает мужчина, вытаскивая из кармана светлого плаща смятую пачку сигарет. – Полагаю, что отправиться в лазарет Портовой мафии не самая блестящая мысль.       – Верно. Я оставлю вам координаты лаборатории, о которой не знает Мори-сан. Чую я перевезу туда ночью, не вздумайте привести за собой хвост, тогда мафия казнит нас всех, – хмурит тонкие брови Док, поднимаясь на ноги.       Ода и Дазай встают следом за ним, незаметно оглядываясь по сторонам.       – Мы приедем туда вечером, встретимся на месте, – коротко роняет юноша, поправляя манжеты белой рубашки. Он быстро тянется к салфетке, а затем достает из кармана брюк огрызок карандаша и начинает что-то сосредоточенно царапать на рвущейся бумаге. Закончив, он заталкивает обрывок в клюв одной из игрушек и протягивает ее Доку.       – Отдай это чиби. Только не подсматривай.       Не обернувшись напоследок, он молча проходит к выходу и, придержав дверь для Одасаку, выходит прочь, не замечая, как пищащая игрушка летит в мусорное ведро.       Из ее клюва выпадает записка, на которую случайно наступает Док, пачкая ее в грязи. Рядом с отпечатком ребристой подошвы виднеется аккуратно выведенная карандашом короткая фраза:       «Поправляйся скорее, рыжее чудовище».       

___________________

             Дазаю нехорошо. Он сидит на жесткой койке лаборатории в подвале, больно выгибая себе пальцы на руках, и нервничает. Цепляется перебинтованными руками за длинную челку, оттягивает ее до белых искр перед глазами и нервничает, нервничает, нервничает. Воздух вокруг него пропах страхом и сигаретным дымом.       – Ты выглядишь нелепо с сигаретой в руках.       Дазай растерянно оборачивается на сиплый голос сидящего на соседней койке Чуи. Три часа ночи, голубоватая лампа перемигивается холодным светом под потолком, действуя Осаму на нервы. Он быстрым движением руки рассеивает дым вокруг себя и тушит сигарету о тумбочку, щелчком пальцев отправляя окурок в урну.       – Чиби не спится? – усмехается он, пытаясь вести себя непринужденно. Выходит совсем паршиво, особенно для такого первоклассного лжеца.       – У тебя кости внутри трясутся от волнения, они гремят на всю комнату, как уж тут уснешь.       Губ Чуи касается горькая улыбка, он запрокидывает голову, разглядывая выцветшие стены из-под полуопущенных век. Дазай вздыхает, замечая, какими острыми стали привычные черты лица бывшего напарника, и какими тонкими и бледными кажутся руки в россыпи темных веснушек, лежащие на его груди.       – Тоже курить хочется, – чуть слышно признается рыжий, опускаясь в постели чуть ниже на своих локтях. – Но Док сказал, что сейчас для меня это непозволительная роскошь.       Они какое-то время молчат, громко думая каждый о своем. Дазай поджимает под себя озябшие от гуляющего сквозняка ноги и вперивает задумчивый взгляд в грудь Чуи. Среди клетки тонких ребер там медленно сгорает его сердце, осыпаясь золой на мокрые органы, которые совсем скоро откажут. Жизнь юноши медленно угаснет и вытечет холодным кровотечением.       – Дашь сигарету? – рыжий закусывает потрескавшиеся губы и отводит взгляд в сторону.       Дазай молча мотает головой, зарываясь в тонкие простыни.       – Что тогда ты здесь делаешь? – стараясь скрыть разочарование, недовольно интересуется Чуя и слегка морщится, чувствуя острую горячую боль, растекающуюся по левому боку. Чувство, словно кто-то раскаленными щипцами перемешивает его внутренности в кашу.       Док рассказал, что с ним происходит. Вкратце. Но этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы он начал ожидать от Дазая каких-нибудь слов.       – Жду, пока твой друг закончит издеваться над Одасаку, и мы сможем отсюда уехать, – глухо отвечает куда-то в свои колени мафиози. Его раздражает жужжание моргающей лампы, запах стерильности и собственная беспомощность.       – Ясно.       Мотылек отчаянно бьется в пыльное окно под потолком, отбивая себе крылья, пока не падает замертво на кровать рыжего юноши. Он задумчиво рассматривает насекомое, невольно сравнивая себя с ним. Сейчас он тоже бьется в какое-то невидимое стекло, расшибая в кровь руки и лоб.       Дазай поднимается на ноги и, ступая босыми ступнями по холодной плитке, приближается к чужой кровати. Он осторожно берет мотылька за сухие крылья и перекладывает на газетный лист, лежащий на тумбочке. Садится рядом с тяжело дышащим юношей на одеяло, стряхивает с него оставшуюся пыльцу с крыльев и выдыхает:       – Прости меня, Чуя.       Накахара очень хотел услышать что-то подобное, но он все равно не был готов к словам, сорвавшимся с темных губ бывшего напарника. Это же Дазай, верно? И нет, Чуя никогда не занимался его демонизацией, как это предпочитали делать остальные, и все же слова извинения он слышит от кареглазого впервые.       – За что ты извиняешься? – запинаясь, хрипит он, слегка сдвигаясь в сторону, освобождая место для Дазая.       Юноша несколько раз медленно моргает, разглядывая собственные пальцы, а затем поднимает взгляд, болезненно морщась – вблизи Чуя выглядит еще хуже. Задерживаясь взглядом на острой скуле, укушенной болезнью, Осаму вздыхает и залезает на чужую кровать с ногами.       – За то, что сейчас ты здесь.       – Не ты применил ко мне эту способность, – пожимает худощавыми плечами рыжий и заходится в сухом кашле. Дазай съеживается все больше с каждым хрипом бывшего напарника, стараясь занимать как можно меньше места.       – Но я тот, из-за кого ее применили, – устало возражает он, откидываясь на жестяную спинку кровати. Если он повернет голову, то сможет уткнуться носом в плечо Чуи, чтобы тот смог понять его слова – Осаму действительно плохо от того, что происходит сейчас.       Но он не поворачивается.       Рыжий мафиози закрывает глаза, чувствуя, как дрожат его тонкие, пронизанные сиреневыми нитями вен веки. Устало сжимает пальцы, вслушиваясь в ночные шорохи незнакомого места и звук чужого дыхания на уровне своей грудной клетки. Сдерживает стон, до скрипа сжимая от боли зубы и сползает вниз, ложась рядом с Дазаем.       Тихо.       – Почему я?       – Я не знаю.       – Дазай. Посмотри на меня.       Последние слова он произносит одними губами, но Осаму не слышит, а чувствует их в воздухе и медленно поворачивает голову. Юноши лежат на одной подушке, поэтому Дазай ощущает на губах сухое дыхание Чуи, глядя прямо в глаза напротив. Их лица почти касаются, и кареглазый мафиози торопливо сглатывает.       – Почему?       – Ему нужен был кто-то, кто дорог мне, только и всего.       Дазай жмурится, он не хочет, чтобы рыжий смог прочитать в его глазах плескающиеся мысли и переживания. И он не может догадываться о том, что лежащий совсем близко Чуя делает сейчас то же самое.       Грудь Накахары перетягивается тугим резиновым жгутом, и вовсе не от той боли, что он привык чувствовать в последние дни. Это слова, признание, которое он так давно желал услышать сейчас перехватывало его легкие и трахеи. Дазаю не все равно.       – С чего он решил, что это так? – осторожно приоткрывает глаза Чуя.       – Скорее всего услышал нашу ссору в подвалах.       – Не понимаю.       – Наверное, он сделал из этой беседы между нами более правильные выводы, нежели мы с тобой сами, – тихо шепчет Дазай, разглядывая в синих глазах отражение моргающей лампы, и неожиданно понимает, что она уже совсем не раздражает его своими голубоватым мерцанием.       У Чуи першит в горле, он открывает рот, готовясь что-то возразить, но в это мгновение открывается дверь и по комнате проходится громкий вопль. Оба мафиози вздрагивают.       – Курица. Снова эта курица, – бормочет сонный Одасаку, поднимая с пола одну из разбросанных игрушек.       Осаму с неохотой отстраняется от вздрогнувшего Чуи, поднимается с его кровати и забирает из рук друга резиновый кошмар. Он через плечо оборачивается на юношу, и что-то больно скребется в груди, когда он замечает его подавленный взгляд.       – Ты можешь ехать в отель, Дазай, – Одасаку устало потирает красные глаза. Рукава его рубашки закатаны выше локтя, оба предплечья забинтованы – Док не оставил на нем живого места.       – О чем ты? Этот изверг в халате из магазина ролевых игр не отпускает тебя? – вскидывается Дазай.       – Эй, придурок, следи за языком, – больше по привычке ворчит из своего угла Чуя. Осаму закатывает глаза, его мутит от такой преданной привязанности.       – Док сказал, что не отпустит меня до самого утра, – грустно сообщает Ода, потирая затылок. Выглядит он совсем побито.       – Никуда я не поеду, – бодро сообщает Дазай, пытаясь растормошить съезжающего по дверному косяку друга. – Останусь на ночь здесь.       Пока юноша усердно хлопает мужчину по щекам, а тот вяло отмахивается от приставучего друга, в комнату заходит Док. Сегодня за ним не волочится капельница, зато в руках он несет небольшой блестящий кейс. Увидев его, Чуя вяло ныряет под одеяло и стонет в подушку.       – Убейте меня, – жалобно воет он где-то в ворохе одеял. – На моей заднице уже нет места для уколов.       – Значит буду колоть в пятку, – отрезает врач, роясь в куче и выуживая оттуда потрепанного Чую. – Давай, поворачивайся.       – Вы двое, отвернитесь! – шипит он, а Дазай с восхищением замечает, что у полуживого рыжего откуда-то все еще остаются силы на смущение – слегка покрасневшая шея выдает его с головой.       – Ни за что на свете, – радуется подлый мафиози, демонстративно разворачиваясь к месту действия и копаясь в кармане брюк. – Я еще и сфотографирую обязательно, потом разошлю портовым, им понравится.       В Дазая прилетает больничный тапочек, и легкий толчок в бок от Оды, который послушно отвернулся к стене и утащил за собой разошедшегося Осаму. Юноша засомневался в благородных намерениях друга, когда услышал, что тот просто-напросто заснул. Вздыхая, Дазай послушно ковыряется в бинтах на запястьях, чувствуя на спине чужой возмущенный взгляд.       Когда экзекуция подходит к концу, Док, особо не церемонясь, встряхивает спящего Одасаку за шкирку и уводит его в темноту лабораторных коридоров. Мафиози неловко топчется на месте босыми ногами, споря сам с собой, а затем вздыхает и опускается на единственную свободную койку.       Он упирает взгляд в шелушащийся потолок, кладя голову на свои руки и укрываясь до подбородка тонким пледом. По плечам пробегает озноб, он чихает и затихает, вслушиваясь в звуки за окном.       – Чу, ты не умрешь. Я вытащу тебя отсюда, даю слово, – спустя несколько долгих минут произносит он, поворачиваясь на бок и сонно моргая. Тонкая полоска лунного света, проникающего из приоткрытого окошка, ласково пробегается по его щекам и ресницам.       Но его слова слизывает тишина, которая нарушается лишь срывающимся дыханием заснувшего Чуи.

___________________

             Утро начинается не с кофе, и даже не с любимого Чуей какао. Оно начинается с галдящего над ухом Дазая, который рьяно пытается вытрясти спящего рыжего из кровати.       – Твою ма-ать, дай умереть спокойно, придурок, – сонно бормочет он, накрывая голову подушкой, которая не спасает его от назойливой болтовни бывшего напарника.       – Солнышко проснулось, новый день на дворе! – голосит Осаму, вырывая из ослабевших рук Чуи подушку и рывком усаживая его на кровати. Тот несколько раз медленно моргает и заваливается обратно, но Дазай, раскусив уловку, ловит его и не дает принять горизонтальное положение.       – Что тебе нужно, – хнычет Чуя, закрывая предплечьем слезящиеся от недосыпа глаза. – Иди ищи другую жертву своего ебанутого характера. Сколько вообще время?       – Четыре утра, мы поспали ровно час, – Дазай наклоняется к юноше и, смеясь, дует в нахмуренное лицо, обдавая Чую запахом виноградной зубной пасты. Рыжий жмурится, отпихивая от себя довольного парня. – Ну же, давай просыпайся, неуклюжая шляпная вешалка.       Смирившись, больной тяжело вздыхает и поднимает уставший взгляд на сияющего Дазая. На его лице до того страдальческое выражение, что даже неугомонный Осаму смягчается.       – Ты шаркаешься по больничным палатам уже несколько дней, смотри какой ты тощий и бледный, – объясняет кареглазый. Последние слова он выкрикивает, чем-то гремя в коридоре, а затем заталкивает в комнату инвалидную коляску.       Чуя тут же просыпается, всю ленивую дрему сносит предчувствуем грядущей катастрофы.       – Ни за что.       – Я еще ничего тебе не предложил, – обижается Дазай, но коляску подкатывает ближе к кровати.       – Я ни за что на свете не сяду в это кресло, пока ты находишься в радиусе ближе ста метров, – твердо отрезает Чуя, в очередной раз заходясь в сухом кашле. Отняв ладонь от лица, он рваным движением вытирает ее о простыни, пачкая их в крови. Морщится, зная, что Дазай наверняка заметил это.       Но даже если это и так, мафиози ведет себя точно так же, продолжая недвусмысленно поглядывать на коляску и в нетерпении пристукивать ногой. Чуя незаметно лезет под подушку, недолго копошится и перекладывает что-то в карман своего худи.       – Заканчивай ломаться и поехали уже, когда тебе еще представится возможность покататься на инвалидном кресле? – гнет Дазай, бесцеремонно хватая Чую за жилистое запястье.       – Если я так и продолжу с тобой общаться, то, наверняка, очень и очень скоро, – упирается рыжий, из последних сил цепляясь пальцами за скользкую спинку кровати. – Дазай, отъебись! Я сейчас начну орать и сюда прибежит Док, который воткнет тебе клизму в задницу, да отвали же ты!       Последние слова жалобно булькают где-то в горле, когда он приземляется задом на коляску. Довольный Осаму, не давая ему времени опомниться, швыряет в кресло одеяло и быстро катит ворчащего больного к выходу.       – Хватит бубнеть, и так опаздываем. Если нас заметит твой дружок, то твоему заду тоже не миновать клизмы, так что давай потише, если дорожишь им, – восторженный шепот Дазая доносится откуда-то сверху, Чуя может поклясться, что сейчас на его губах играет самая лукавая улыбка из всех, какие есть в его репертуаре.       – Меня сейчас стошнит, – честно предупреждает Чуя спустя несколько минут дикой тряски.       – Блюй куда-нибудь в сторону, – рассеянно просит Дазай, пытаясь разобраться с лифтом.       – Ты такой забо-у…       Из коляски доносятся отвратительные влажные звуки, и Осаму резко тормозит, меняясь в лице. Он наклоняется над согнувшимся Чуей и получает болезненный щелчок по носу.       – Повелся. Как ребенок.       Рыжий, полностью довольный собой, улыбается, и в его глазах загораются знакомые смешинки. Дазай не может удержаться от того, чтобы не улыбнуться в ответ.       – Веселись пока можешь, потащимся по лестнице – лифт не работает, – мстительно заявляет кареглазый мафиози и под протестующее шипение тянет коляску к лестничной клетке.       – Ты меня с крыши решил скинуть?       – Типа того.       Здание, в котором Док обосновал свою подпольную во всех смыслах лабораторию, полностью опустошенно и заброшено. По документам оно принадлежит фармацевтической организации, по факту же оно снабжается всеми необходимыми коммуникациями, но здесь, кроме Дока и нескольких доверенных лиц, никого не бывает.       Поэтому вся утренняя вылазка проходит довольно гладко, не считая того, что Чуя все же свалился из коляски на особо сильном толчке прямо на лестницу.       – Больно же, – возмущается он, потирая ушибленную коленку.       Дазай цыкает и закатывает глаза, опускаясь рядом.       – Какие мы нежные, вы только посмотрите.       Наклонившись, юноша быстро дует на царапины, а затем, щекоча чужое колено длинной челкой, сухими губами целует обнаженную, саднящую кожу. Тихо охнув и недолго думая, Чуя этим же коленом бьет Дазая в челюсть.       – Да за что?! – клацает зубами пострадавший, отшатываясь от гневно хмурящегося бывшего напарника.       – Да за все. За подъем в пять утра, за твои тупые закидоны и за то, что уронил меня с этой сраной коляски, – заползая обратно и скрещивая на груди руки, отвечает Чуя. – И за то, что я до сих пор не знаю, зачем твоя суицидальная задница тащит меня в пять утра на крышу.       Дазай фыркает, продолжая поднимать коляску по лестнице, на этот раз более осторожно – челюсть все еще неприятно ноет.       – Двойной суицид с чиби точно не входит в мои планы. Терпение явно не твой конек, почти добрались, – пыхтит он, выкатывая скрипящее инвалидное кресло на последний пролет. Как и ожидалось, на двери висела цепь с внушительным проржавевшим замком.       Облокотившись рукой на подлокотник и устало уронив на нее голову, Чуя полусонно разглядывает, как аккуратные руки Дазая возятся над замком. Он следит за каждым движением его длинных пальцев, между которыми блестят отмычки, пока все это не вводит его в дрему.       – Почти вовремя! Заря только занимается.       Радостный возглас заставляет Чую вздрогнуть, он пытается разлепить глаза, но когда его лица касается утренний ветерок, они распахиваются сами собой. Он захлебывается свежим воздухом, и голова тут же идет кругом от нахлынувших эмоций.       С высоты двенадцатого этажа эта не застроенная высокими, похожими на муравейники, зданиями Йокогама кажется такой бескрайней и завораживающей, что у Чуи пропадают все слова, которые были готовы сорваться с его языка недовольным потоком брани. Он ловит ртом рассветное дыхание города, пьет вместе с кричащими в небе птицами туманную влагу и улыбается. Искренне, по-настоящему радуясь новому дню и расплескавшейся по небу оранжевой карамели.       – Устал сидеть взаперти? – понимающе, без любого намека на обычную язвительность интересуется Осаму, подвозя замершего Чую ближе к краю и усаживаясь рядом на влажный от росы рубероид.       – Есть такое, – тихо кивает тот, глубоко вдыхая. Он рассматривает вдалеке движение ранних автобусов, распушившиеся кроны деревьев и бескрайнюю водную гладь, по которой лениво плывут первые лодки и огромная баржа.       Дазай молча накидывает на плечи Чуи съехавшее одеяло и ловит рукой каким-то чудом залетевший сюда пух отцветающих одуванчиков. Склонившись, он сдувает его на веснушчатое, залитое пьяным золотом рассветного солнца лицо рыжего и смеется, глядя как тот не спешит выпутывать из волос белые облачка.       – У меня кое-что есть, – вдруг произносит Чуя, глядя на Дазая снизу вверх.       Осаму даже не пытается притвориться, что ему не любопытно. Он внимательно наблюдает за тем, как, немного мешкаясь, юноша лезет в карман и достает оттуда белеющий прямоугольник.       – Вот бы путевка в санаторий, – усмехается Дазай, придвигаясь немного ближе.       – Мечтай, – фыркает рыжий и протягивает ему небольшую фотографию в рамке.       На ней… Дазай. Она сделана в его еще не обустроенном контейнере, на руках Осаму сидит довольная Порция, а сам он улыбается. Юноша несколько минут смотрит на цветной прямоугольник, моргает, пытаясь прогнать наваждение, но оно никуда не уходит. Он осторожно проводит пальцем, пытаясь поверить в то, что находится перед его глазами. Осаму никогда даже не задумывался, что способен выглядеть со стороны таким настоящим, совсем «живым». Наверное, Чуя незаметно сфотографировал его перед тем, как они поехали в торговый центр.       – На единственной фотографии, что у тебя есть, ты с закрытыми глазами в тени, – тихо произносит Чуя, запрокидывая голову и рассматривая молочный след от пролетевшего самолета. – Теперь ты можешь, если захочешь, поставить рядом с той фотографией эту и, глядя на нее, вспоминать, что в твоей жизни всегда будет что-то, что заставит тебя улыбнуться еще не один раз. Что-то, что в следующий раз остановит лезвие в твоей руке и заставит жить дальше. С днем рождения, перебинтованная тупица.       Осаму молча смотрит на фотографию, мягкая улыбка трогает его глаза, а ветер подхватывает произнесенную на выдохе фразу.       – Спасибо, Чуя.       ***              На следующий день Чуя впал в кому. Док, устало сев на пол возле его кровати, тихо произнес:       – У нас осталась одна неделя. Сделай что-нибудь.       Превратившийся в каменную статую Дазай, стоящий в тени, больно сжал дрожащие пальцы и вышел из палаты, чтобы не видеть отбрасываемые чадящим солнцем всполохи света на потухших щеках Чуи.