всполохи света на потухших щеках

      Чуя и сам не знает, что именно выдернуло его из липкого сна длинною в месяц: затрепыхавшееся в грудной клетке сердце, ощущение чьего-то пристального взгляда на своем лице или нечто пушистое, мазнувшее его по мочке уха. И он уж точно не может дать себе отчета в том, почему имя Дазая сорвалось с его губ. Наверное, потому что последнее, что он помнит, это раннее утро, крыша и улыбающийся юноша с фотокарточкой в озябших руках.       Веки никак не желают разлепляться, Чуе приходится приложить немало усилий, прежде чем глаза наконец-то открываются. И лишь для того, чтобы встретиться с чьими-то злыми, рыжими глазами прямо напротив его сонного лица.       — Какого хе…       Нечто рыжее, облезлое и воняющее рыбой окидывает недоуменного Чую презрительным взглядом. Парень не уверен, что животные вообще должны так смотреть.       — Мяу, — заявляет кот, продолжая нагло сидеть на груди Чуи и надменно смотреть на него сверху вниз.       — Ты с какой помойки сбежало, чудовище? — хрипит юноша, пытаясь приподняться на локтях, но туша, придавливающая его грудь к кровати, сил вообще не прибавляет. — Свали давай отсюда, монстр.       Чуя понимает, что находится в загородном домике в Оисо, хотя перед глазами все еще мутно, а во рту отвратительно сухо. Но чего он точно не понимает, так это присутствие рыжего зверя у него в доме и его хозяйское поведение. Нахмурившись, Чуя пытается повернуться, чтобы животное скатилось с него, желательно кубарем и желательно навсегда, но кот лишь молча выпускает когти и упрямо впивается ими в рубашку зашипевшего парня.       — Твою ж мать, я тут хозяин, кошара, давай вали отсюда! — наконец, недолговечному терпению Чуи приходит конец, и он рывком пытается стряхнуть кота, что полностью лишает парня остатка сил.       Задыхаясь, он откидывает покрывшееся нездоровой испариной лицо на подушки и очень яростно смеривает взглядом рыжую морду.       — Ладно. Сиди. Как только смогу, выгоню тебя отсюда обратно на помойку, понял?       — Мяу, — недовольно выдает кот, глубже впивая свои звериные когти в кожу Чуи.       Какое-то время поиграв с ним в гляделки (кот выиграл), парень отворачивается носом к стенке и задумчиво ковыряет пальцем обои на стене. Что мы имеем? Он жив, это уже классно. Значит, план Дазая все-таки сработал. Как и всегда. Он в Оисо, это тоже здорово, летом здесь дует соленый ветер и растет клубника. Как он сюда попал, почему находится именно здесь и чья это зверюга — можно выяснить чуть позже.       — Ты мешаешь мне дышать, будь полезным, иди позови кого-нибудь, — хрипит рыжий, пытаясь равномерно дышать. Что-то подсказывает ему, что использовать сейчас способность — не самая здравая мысль. — Рыжий мешок навоза.       — Мяу.       — Задрал ты со своим «мяу». Пить охота, э-хх.       И с тихим вздохом Чуя идет на жертву — толкает локтем стоящий рядом на высокой ножке торшер, грустно глядя как тот с грохотом летит на пол. Сил на то, чтобы кого-нибудь позвать, а тем более встать, просто нет. Кости и мышцы ощущаются примерно как желе.       Кот не ведет даже ободранным ухом. Как истинный бандит, он продолжает неотрывно наблюдать за Чуей, которого это уже начинает напрягать. Надо же, какой-то настырный кот смог пошатнуть его душевное спокойствие, надо бы взять отпуск и подлечить нервы.       Но все мысли о спокойном отдыхе летят в тартарары при виде материализовавшейся на пороге высокой фигуры Осаму. Чуя ожидал увидеть Дока или Тачи, возможно, какую-нибудь сиделку, ну или Огая на самый крайний случай в костюме медсестры, но точно не бывшего напарника. И точно не в его, Чуиной, домашней одежде.       Больной тяжело вздыхает, не зная, как быть. Животное на его груди недовольно шипит.       Вообще-то, у Дазая была приготовлена целая куча фраз в честь этого события. Он мог бы сказать что угодно, от «наконец-то ты очнулся, я соскучился» до «привет, я живу с тобой уже месяц и каждый вечер прихожу залипать в книги около твоей кровати и даже читаю их вслух, потому что мне тоскливо и одиноко». У него было прорепетированно сотни сценариев пробуждения Чуи и примерно в каждом втором рыжий плакал от счастья и благодарил его за помощь.       Но сейчас Чуя выглядит почему-то больше недовольным и помятым, нежели счастливым, поэтому все, что может выдавить из себя замерший на пороге Дазай это:       — Ты уже познакомился с Пельмешком?       Наступает какая-то комичная пауза, во время которой Осаму робко топчется с ноги на ноги, не решаясь приблизиться. Брови Чуи картинно ползут на лоб.       — К-кем? — хрипит он.       — Пельмешком, — объясняет Дазай, почесав перебинтованное, виднеющееся из-под короткого рукава футболки предплечье. — Он каждый день в это время залипает на то, как ты спишь.       — Этот монстр?       — Он душка, не обижай котенка. Ты только посмотри на его милую мордашку.       Чуя косится на взъерошенного кота и видит на его морде иррациональное желание убивать.       — Э-э, кажется я где-то читал, что они думают, что ты умер и караулят, чтобы успеть сожрать тебя во сне, — через силу сипит Чуя, дышать ему все тяжелее. — Возможно, я бы даже сказал тебе «спасибо», если бы ты убрал эту тяжеленую зверюгу с меня.       — Ой, точно, — Дазай выныривает из своих мыслей, в несколько шагов приближается к кровати, и, кряхтя, взваливает на руки сопротивляющуюся рыжую тушу. — Как чувствуешь себя?       — Голова побаливает, хочется умереть от слабости, а так очень даже неплохо, — стараясь звучать беззаботно, произносит Чуя, разглядывая свою же одежду на Дазае. — А что ты тут, собственно, вместе со своим монстром делаешь?       Дазай, опуская косолапого кота в кресло, не спешит поворачиваться лицом к рыжему. В глубине души он чувствует облегчение, что Чуя не торопится узнать у него о том, что случилось.       — Мы тут живем. Я и Порция Пельмешек.       Этими словами Осаму застает Чую врасплох. Он несколько раз моргает, глядя синими глазами на невозмутимого юношу и повторяет:       — Порция пельмешек?       — Пельмешка привела Порция, он тусовался где-то по местным помойкам. Ты понимаешь, мы с тобой Двойной черный, а они Порция Пельмешек. Скажи же здорово звучит!       И Дазай заливается тихим смехом, слегка потряхивая шоколадными прядями, а Чуя просто молчит, понимая, что звучит это, вообще-то, очень тупо.       — Мда, вижу, что ты тут развлекаешь по полной, — выдыхает Чуя, обводя взглядом комнату.       В целом, тут довольно чисто, если не считать разбросанных книг и упаковок сладкого, которые неаккуратно громоздятся на прикроватном столике. Книги выглядят незнакомо, Чуя щурится, пытаясь рассмотреть названия, но, заметив это, Дазай тут же собирает их и прижимает к груди.       — О нет, у чиби во время комы отбило все чувство юмора, — фыркает он, незаметно пятясь вместе с книгами к выходу. — Ой, хотя постой, у тебя же его и так никогда не было.       — Были бы силы, я бы тебя выпнул отсюда, — хмуро констатирует Чуя, чувствуя, что его начинает утягивать обратно в пучину черных снов.       Снов. Рыжий мелко вздрагивает, выуживая что-то из глубин сознания. Кажется, ему что-то снилось, снилась фраза. «Тьма тебе не страшна». Но она неполная, лишь обрывок чьих-то когда-то очень важных слов, которые он успел позабыть.       — Док предсказывал, что ты скажешь именно так! — радостно вскидывается Осаму. — Прям слово в слово, ну надо же. Вы как две лучшие подружки.       Все вертящиеся на языке вопросы Чуя решает отложить на потом, точно так же он поступает с препирательствами с несносным и неясно откуда явившимся юношей.       — Дай попить, — просит он, устало закрывая глаза.       Дазай, глазеющий на него с неприкрытым весельем и любопытством, вредничает. В груди что-то приятно скребется о клетку ребер, он действительно рад слышать знакомый голос. За месяц ему наскучило разговаривать с кошками и с самим собой.       — Чиби должен сказать волшебное слово.       — Ты паразитируешь в моем доме, волшебное слово — скажи-спасибо-что-я-не-вызываю-полицию.       — Годится, — довольно фыркает Дазай и, неловко спотыкаясь о растянувшегося прямо на проходе Пельмешка, уносится вместе со своими книгами. Все происходящее все еще настораживает Чую, он словно проснулся в старом ситкоме. Жизнь рядом с Дазаем всегда была такой — странной, взбалмошной и интересной.       Когда Осаму, весь в кошачьей шерсти, возвращается в комнату вместе с графином и стаканом воды с лимоном, Чуя уже вновь забылся во сне, пытаясь вспомнить вторую часть фразы. Вздохнув, кареглазый юноша стряхивает с одеяла залетевшие в окно лепестки бегонии, осторожно, чтобы не разбудить рыжего, поправляет под ним подушку и застревает, не зная, чем заняться.       Конечно, он не был безрассудным или наивным, он знал, что Чуе потребуется действительно много времени, чтобы прийти в себя. И конечно же он не ждал, что как только парень очнется, они тут же примутся болтать без умолку, потому что Осаму, вообще-то, успел соскучиться. А если и ждал, то совсем чуть-чуть.       Но вот Чуя очнулся от комы, а у Дазая трясутся все поджилки от предстоящего разговора с ним. Им есть что обсудить. Какая-то мелкая, вредная часть Дазая ехидно предлагает не писать Доку о том, что его друг очнулся. Но он перебарывает в себе эти мстительные мысли и быстро отстукивает на мобильнике сообщение. Можно засекать время, через сколько этот фанатик материализуется здесь вместе с болтливым Тачихарой.       Они часто оббивали порог почти что его дома этот месяц. И как самый гостеприимный хозяин Осаму всегда предлагал им самые убогие табуретки, которые он притащил из сада, и голый кипяток, аргументируя это тем что ни чай, ни кофе он не пьет и в доме их не бывает — скука делала из Дазая по-настоящему вредного пакостника.       Закадычные друзья Чуи, как Дазай и предполагал, явились ровно через сорок минут после того, как он отправил Доку сообщение. Отобрав у них пакеты с едой и угощениями для Чуи, он пламенно заверил их, что рыжий крепко спит и разговаривать ни с кем не намерен, хлопнул дверью и пошел заваривать себе кипяток — в одном из пакетов он заприметил упаковку зефира.       Ест он его на чердаке, копаясь в старых, изъеденных молью пледах, фотоальбомах с неизвестными ему людьми и пособиях по уходу и содержанию собак. Гремят пыльные склянки, ворохи древних тетрадей и странные, забытые кем-то флакончики с ароматическими маслами.       Вечер переходит в ночь, Чуя продолжает спать таким крепким сном, что Дазай начинает переживать. Когда парень не просыпается даже после того, как он совершенно случайно роняет возле него найденные на чердаке черно-белые счеты, то юноша прилипает к телефону, пытаясь дозвониться до Дока.       — Три часа ночи, Дазай, надеюсь, что у тебя есть очень веская причина, чтобы иметь наглость названивать мне, — устало сипит мобильник голосом врача.       — Чуя спит.       — Ничего себе, вот это новости. Слушай, а за последний месяц он когда-нибудь делал это раньше?       — Делал, — раздраженно шипит Осаму, яростно стуча ложечкой по стенке кружки.       — Тогда отвали и дай мне поспать.       — Спасибо за участие.       Агрессивно заправив прядь волос за ухо, Дазай, беря в обнимку теплую Порцию, уходит спать на второй этаж. Он облюбовал себе комнатку для гостей, обои цвета индиго напоминали ему о море, а по ночам он засыпал под плеск волн, доносившийся из открытого окна.       На душе неспокойно, он не знает, как будет объяснять Чуе, что именно он успел натворить, пока тот тихо-мирно лежал в коме. Поэтому он ворочается в кровати до самого рассвета, так, что даже преданная Порция не выдерживает и уходит спать на первый этаж под бок рыжего товарища. Вздохнув, Осаму встает с кровати и подходит к окну, долго и меланхолично рассматривая занимающуюся зарю.       

–––––––––––––––

      На следующий день Чуя просыпается и видит перед лицом сразу две пары глаз — все те же недовольные рыжие и раздражающие карие. Чуя с привычным стоном отодвигается от этих двоих, зарываясь носом в подушку.       — Почему вы двое третесь здесь? — грустит он, пытаясь облизать сухие губы.       — Ты просил водички, — объясняет Дазай, отодвигаясь и протягивая ему стакан со свежей водой.       — Это было вчера, — напоминает Чуя, приподнимаясь на трясущихся руках и со вздохом облокачиваясь на спинку кровати. Кот при этих манипуляциях источает неприкрытую злость, о чем дает знать, вцепившись когтями в руку рыжего. — А-а, убери этого зверя от меня! Он чистое зло во плоти, ты его из ада достал?       — Я не могу его убрать, — со вздохом признается Дазай, пытаясь отодрать упрямо орущего кота от простыни Чуи. — Он все равно приползет обратно, возможно, он считает тебя за своего рыжего сородича.       Мафиози фыркает в стакан, расплескивая воду по одеялу. Несколько капель скользят по шелушащейся коже и стекают по подбородку на шею. Осаму засматривается на то, как вода перетекает на выпирающие ключицы, собираясь в небольших ямочках.       — Дазай, — синие глаза из-под полуопущенных от усталости век смотрят слишком внимательно. — Что ты здесь делаешь?       — Живу, — честно признается юноша. — За тобой нужен был уход, да и если бы кто-то из врагов мафии узнал бы о твоем состоянии и решил избавиться, то мое присутствие не было бы лишним.       Чуя нервно сглатывает и опускает взгляд на свои пальцы, мнущие простыни. Вопрос застревает в глотке.       — Значит, твой план сработал?       Осаму молчит, задумчиво поглаживая холку взъерошенного кота. Ему все еще сложно, чертовски сложно переживать все то, что произошло. Признаваться вслух Чуе о том, что он не справился, выше его сил. Иногда руки сами собой тянулись к лезвиям, но он помнит, что обещал. Осаму возвращает чайный взгляд на спокойное лицо бывшего напарника и едва заметно качает из стороны в сторону головой.       Из Чуи словно выкачивают весь воздух, ему не нужно слушать о том, что произошло — на лице Дазая все расписано до каждой строки.       — Мне очень жаль.       — Мне тоже.       Рыжий парень разглядывает плети плюща, ползущие по подоконнику и закрывает глаза. Солнце мягко скользит по его теплым щекам, рисуя на них новые веснушки.       — Как он погиб? — его голос чуть хрипит, выдавая эмоции. Он понимает, всегда понимал, что значит для Дазая Ода. Значил.       — Отравил себя ядом.       В ответ Чуя лишь слабо кивает, больше всего на свете желая затеряться между простынями и никогда в жизни не находить дороги обратно.       — Эй, чиби, не кисни, — с ласковой грустью улыбается Дазай, едва ощутимо щелкая его по кончику носа. — Я принесу тебе поесть.       Когда его спина в белой футболке почти исчезает в дверях, Чуя не выдерживает.       — Ты ненавидишь меня? За его смерть, — отрешенно интересуется он, блеклыми глазами скользя по стенам.       Лицо Дазая нечитаемое, он легко касается ладонью шершавого дверного косяка и оборачивается через плечо.       — Нет, конечно нет, — тихо отвечает он. Но Чуя слышит. — И никогда не ненавидел.       Эти слова принесли чуть больше облегчения, чем Накахара мог ожидать. Спокойный, тихий голос Дазая словно травяной бальзам на раздраженную рану, и Чуя не знает, почему это ощущается именно так и что с этим делать дальше.       

––––––––––––

      — Что ты делаешь? — возмущается Дазай, заставая Чую за странным занятием. Тот прихорашивается перед ручным зеркальцем, натягивая на себя колючий свитер, который Осаму забыл рядом с его кроватью.       — Я? Ничего. А вот ты собираешь меня и себя на прогулку, — отрезает рыжий, с шипением проводя рукой по длинным, вставшим дыбом от наэлектризованной одежды волосам. — Давай-давай, не вижу энтузиазма на твоем лице.       На лице Дазая было что угодно, кроме энтузиазма.       — Прошла всего неделя, как ты пришел в себя. Док же тебе чуть ли не на лбу написал, что тебе необходим полный покой. Полный, мать твою, Чуя, это когда ты лежишь и не двигаешься, а не пытаешься самостоятельно доползти до кухни. А теперь ты еще и гулять собрался? Нет уж.       — Ты меня всю неделю держишь без чая и нормальной еды! Ясное дело я пополз на кухню, — огрызается Чуя, продолжая воевать с непослушными прядями.       — Да кто вообще пьет эту отвратительную жижу из кипятка с плавающей травой? — возмущается Дазай и, отпихнув с дороги недовольно мяукнувшего кота, подходит к рыжему, стаскивая с него свитер обратно. — Нахрена тебе вообще свитер? На улице лето.       Порция, скромно сидящая в уголке, чихает в подтверждение его слов.       — Ты же таскаешься в свитерах по дому, хотя здесь жара, почему я не могу надеть его на улицу? Отдай, не беси.       Дазай и Чуя молча воюют несколько минут, но так как один из них совсем недавно очнулся от комы, то преимущество явно не на его стороне. С победным кличем Осаму все же выдергивает из тонких рук соперника серый свитер.       — Очень сомнительная победа, знаешь ли, — недовольно фыркает Чуя. — Дава-ай, пойдем прогуляемся! Док не зря же притащил сюда эту коляску.       — Снова хочешь свалиться на землю? — интересуется Дазай, запихивая ненужную одежду в шкаф. — Так бы и сказал, я могу спихнуть тебя с твоего ложа в любую минуту.       — Не надо меня никуда спихивать. Я устал лицезреть только твою физиономию, — распаляется рыжий, раздраженно морща нос. — Я свихнусь раньше, чем поправлюсь, если буду видеть каждый день только тебя. Ты вообще сам-то на улицу выходишь? Сидишь как затворник вместе со своими кошками, ты начинаешь превращаться в местную городскую сумасшедшую, Дазай.       Если говорить начистоту, то Чую напрягает тот факт, что за всю неделю его раздражающий сожитель ни разу не отлучился из дома. В мафии не бывает таких отпусков — ты должен постоянно находиться на связи, особенно, если ты занимаешь должность исполнителя.       — Что я там не видел на твоей улице? — пожимает плечами Дазай.       — Здесь есть очень красивый спуск к заливу, дай мне одежду и пойдем, — продолжает упрямиться Чуя. Все его тело все еще болит от слабости, но шило в одном месте настойчиво зудит от скуки.       — Не-ет, какой еще спуск? Тебе нужно отдыхать.       — Да в рот я еб…       — Не ругайся, чиби, — голос Дазая становится миролюбивым, он присаживается рядом, рассматривая пышущего от возмущения бывшего напарника. — Давай ты еще неделю поваляешься овощем, а потом мы сходим погуляем, идет?       — Не идет, — ворчит Чуя, но уже не так злобно. — Я все еще не понимаю, почему ты здесь в роли няньки.       — Тебя что-то не устраивает? — оскорбляется Осаму. — Ты ранишь мои самые искренние чувства, как я мог бросить тебя одного?       — Не начинай. Да много чего меня не устраивает на самом деле, но в первую очередь — отсутствие чая.       — Куплю я тебе чай, не стони, — вздыхает Дазай, поднимаясь на ноги.       — Мне скучно.       — Почитай книги.       — Скучно, — упрямится Чуя, закатывая глаза к потолку.       — Поговори с Пельмешком, он каждый день тебя навещает, — Дазай трясет недовольным животным в воздухе.       — Угу, чтобы съесть меня во сне. Скучно.       — Посмотри что-нибудь на телевизоре ну в конце-то концов! — возмущается юноша. У него никогда не возникало проблем с досугом, Осаму знал, чем себя занять. Лежать и апатично лицезреть потолок несколько часов подряд, по его мнению, тоже увлекательное занятие. Поэтому сейчас искренне недоумевает, чего не хватает Чуе.       — Тут нет телевизора, если ты не заметил, тупица! — не выдерживает в свою очередь больной и швыряет одну из подушек прямо в лицо Дазая. — Скуч-но!       Осаму нервно постукивает пальцами по поверхности прикроватного столика, взгляд карих глаз выражает полнейшее недовольство.       — Я что, похож на шута горохового? Я не нанимался развлекать тебя.       — Вообще-то похож, — фыркает Чуя. — Напомнить, из-за кого я чуть не оказался на том свете?       Глаза Дазая шокировано распахиваются, он замирает.       — Это запрещенный прием, не смей его использовать.       — Уже использовал, и что дальше? Вези меня гулять, иначе поползу самостоятельно.       — Ты маленькое капризное чудовище, ты в курсе, Чуя? — раздраженно выдыхает Дазай, поднимаясь с мягкого кресла, которое в один из вечеров перекочевало к кровати. — Я просто надену наушники и не буду тебя слушать, бай-бай.       Развернувшись, он уходит, не слушая гневные выкрики в свою спину, и громко хлопает дверью. Чертыхаясь, прикладывает ладонь к лицу, и в первое время действительно тянется к наушникам. Но затем юноша резко вспоминает, что он пообещал у больничной койки Чуи.       Стать кем-то, кого тот захочет видеть рядом с собой. Неважно в какой роли.       Обреченно вздохнув, Дазай отшвыривает наушники, берет бумажник с документами и, накинув на плечи полосатую рубашку, выходит в знойный день.       Все то время, пока он отсутствует, Чуя на тяге желания как можно скорее побить лохматую макушку Дазая пытается разминать непослушные конечности. Руки ощущаются как тонкие соломенные палочки, и против воли, рыжий начинает закипать от злости, борясь со съехавшим пододеяльником. На это шоу пришли посмотреть и Порция, и Пельмешек.       Но стоит хлопнуть входной двери, как Чуя тут же делает невозмутимое лицо, ковыряясь в собственных пальцах. Он не смотрит на вошедшего, делая вид, что полностью увлечен процессом рассматривания ногтей.       — Что делаешь? — буднично интересуется Дазай, гремя чем-то в противоположном конце комнаты.       — Собираюсь на вечеринку, разве не видно? — огрызается Чуя, продолжая игнорировать присутствие кого-либо еще в комнате.       — У-у, какой ты недовольный и страшный, все поджилки от ужаса трясутся, — елейным голосом выводит Дазай где-то поблизости и вместе с этим с грохотом ставит рядом с кроватью поднос.       Чуя делает вид, что ему все равно. Его выдержки хватает ровно на несколько секунд, после чего он поднимает голову и с удивлением видит стоящий на столике поднос со стеклянным чайником, тарелкой шоколадного печенья и двумя кружками. Это что, сейчас происходит на самом деле? Дазай меня-боится-вся-Йокогама Осаму принес ему чай с печеньем? Мило.       У Чуи внутри все тает от такой заботы. Он неловко улыбается и произносит в знак признательности:       — Я ненавижу каркадэ, он отвратителен.       Дазай шумно выдыхает, а Чуя зажмуривает один глаз, вполне справедливо ожидая, что сейчас ненавистный красный чай окажется на его лице. Но Осаму лишь уточняет:       — Ты издеваешься?       — Нет. Он кислый и невкусный. Ты выбрал самый ужасный чай из всех возможных.       — Да с хера ли ему быть кислым? — возмущается мафиози, хватая горячую чашку. — Нормальный чай.       Под невозмутимым взглядом Чуи он громко отхлебывает напиток и пожимает плечами, но спустя мгновение все же кривится и начинает отплевываться.       — Убери свое злорадное выражение лица куда-нибудь, где я его не увижу, — ворчит юноша, раздосадовано выливая содержимое заварочного чайника в одно из погрызенных Порцией растений. — Скажи еще что у тебя на шоколад аллергия.       Чуя давится смешком.       — Нет, у меня нет аллергии на шоколад. Я просто ненавижу печенья, только и всего.       Вот тут одна из печенек все же прилетает в его лицо, Чуя не успевает отклониться и все крошки летят на простыни.       — Извращенец, как можно ненавидеть печенье? — громко возмущается Дазай, распугивая кошек, которые в отличии от рыжего печенье очень даже любят.       — Засохшие куски теста.       — Ты просто ужасен, Чуя. Я не знаю, как жить с тобой дальше.       — Да я вообще, откровенно говоря, не понимаю какого хера ты тут делаешь, — воспользовавшись случаем, вворачивает рыжий. — Плати мне тогда за аренду.       — Еще чего! — фыркает Осаму с набитым ртом, при этом крошки летят в разные стороны. Глаза Чуи опасно сужаются. — Это ты должен платить мне за то, что я терплю тебя под боком.       — Это мой дом, придурок, — еще раз, на всякий случай, напоминает парень. — Что ты там еще притащил?       Чуя с все более нарастающим тревожным предчувствием косится на то, как Дазай начинает вытаскивать из сумки на свет что-то большое и черное. Когда на его колени приземляется новый ноутбук, рыжий переводит взгляд на сияющее гордостью лицо Осаму.       — Где ты его украл? — живо интересуется он, отодвигая технику в сторону.       — Да в смысле украл? Я его купил.       — На какие деньги ты его купил?       — На те, которые выручил, продав твои ненужные вещи, — вот так просто заявляет Дазай, начиная усердно копаться в ноутбуке.       У Чуи перехватывает дыхание. Перед глазами тут же встает картина, как он выходит из этой комнаты и видит, что одну половину дома вынесли, а вторую украли цыгане. Пиздец, как Док вообще мог допустить, чтобы этот кретин с воровскими наклонностями прописался здесь?       — И как же ты, блять, определил, что они мне не нужны?! Так все, я вызываю полицию. Дай мне телефон.       — Не-ет, — Дазай отскакивает в сторону. — Мистер всезнайка твой дружок сказал, что тебе нужен полный покой.       — Да какой еще к черту покой, если ты меня по десять раз на дню доводишь до припадков бешенства?! Телефон дай, — рычит Чуя, пытаясь слезть с кровати.       — Это называется «держать в тонусе», — Осаму пыхтит, пытаясь остановить беснующегося рыжего и одновременно с этим не огрести от него. — Да угомонись ты, я ничего такого важного не продал. Сам потом мне спасибо скажешь, теперь мы можем смотреть фильмы.       — Ты совсем поехавший? Ты не можешь заявиться сюда, начать грабить меня, пока я лежу в отключке, а потом просто предложить посмотреть сраный «отпуск по обмену»!       — Могу, я уже это делаю. «Отпуск по обмену», — Дазай быстро вбивает в поисковую строку название фильма, а затем презрительно фыркает: — Ромком? Серьезно?       — Я сказал это просто так, я не смотрел этот фильм, — тут же идет на попятную Чуя, нахохлившись от негодования.       — О, здесь же играет эта… Как там ее? Ну она еще была в фильме про…       — «Титаник»?       — Попался! — ликующе вскрикивает Дазай, заливаясь смехом при виде того, как Чуя в немом гневе отворачивается к стене. — Да ладно, Чуя, я тоже иногда смотрю мелодрамы.       — Серьезно?       — Нет конечно, это такой отстой, Чуя, я умираю, представляя, как ты рыдаешь над предсмертным диалогом Джека и Розы.       — О, так ты все-таки смотрел «Титаник»? — ехидно цедит Чуя. — Попался, придурок.       — Отвали.       Дазай быстро доедает печенье, запихивая остатки себе в рот, и плюхается рядом с Чуей на кровать, отодвигая того к стенке. Рыжий недовольно ворчит, чувствуя, как плечо Дазая касается его собственного, и замечает на кончике языка знакомый запах горького апельсина с нотками сандала. Он что, каждое утро поливается парфюмом?       Он готовится отпустить какую-нибудь колкость по этому поводу, но вдруг передумывает, понимая, что вообще-то ему и правда интересно что-нибудь посмотреть вместе. Но до фильма не доходит — они оба залипают на короткие видео, выпадая из реальности на несколько часов.       — Боже, как люди вообще умудряются вовремя достать телефон, чтобы это заснять? — восхищается Чуя. — А-а, ты посмотри на эту собаку! Она так смешно чихает.       — Пофиг на собаку, листаем дальше. Ух ты, крокодил охотится за рыбкой. А блин нет, за оператором.       — Ладно, это и правда смешно.       — Как думаешь, это постанова или нет?       — Да сто процентов, не может кошка так любить баклажаны.       — Разве птица может взлететь в воздух, неся в клюве целую пиццу? Давай рассчитаем.       — Пиццу захотелось…       — Офигеть, я тоже хочу, чтобы по моей клавиатуре так скакал попугайчик! — с восторгом произносит Дазай, прокручивая одно и то же видео уже в четвертый раз.       — Ну, ноутбук у тебя теперь есть, остался только дрессированный попугай, — в шутку предлагает Чуя, наклоняясь чуть ближе к экрану, чтобы рассмотреть разноцветную птицу. При этом его волосы случайно щекочут бедро Дазая, и тот с приглушенным звуком отодвигается подальше.       Он украдкой рассматривает профиль Чуи, не отдавая себе отчета в том, почему он это делает. За месяц жизни рядом и все предыдущие года напарничества у Дазая было бесконечное количество времени, чтобы успеть запомнить каждую трещинку на его губах, но он все равно продолжает смотреть, почти не боясь, что его поймают на этом.       Черты лица Чуи необычны. Они притягивают к себе чужие взгляды, даже не будучи идеально правильными, такими, какими были его собственные, ненавистные. По крайней мере, все так постоянно твердили Дазаю с самого детства. Лицо Чуи немного угловатое, в каких-то чертах чересчур нежное, а в каких-то очерствевшее слишком рано.       Дазай не хочет вешать на него ярлыки и говорить, что оно «красивое». Он ненавидит это слово до самой подкорки мозга. Оно обаятельное, приятное, интересное и притягивающее к себе. Да, именно так. Не пустое «красивое», а цепляющее за живое. По крайней мере, его, Дазая, точно.       — Ты пялишься, — выгнув бровь, произносит Чуя, не отрываясь от экрана.       — Конечно пялюсь, — тут же соглашается Осаму, ничуть не смущаясь. — Ты бы тоже пялился, если бы у меня в волосах застрял кусок печенья.       — Фу, блин, — фыркает Чуя, потряхивая головой, а рука Дазая убирает несуществующие крошки с его медных прядей. — Ты такой противный тип.       — Точно такой же, как и ты. Именно поэтому нам весело вместе, — довольно потягивается Осаму, поглядывая на Чую.       — С чего это ты взял, что мне с тобой весело?       — С того, что мы до самого вечера просидели рядом и даже не придушили друг друга, это новое достижение.       Рыжему нечего возразить, поэтому он лишь пожимает плечами, чувствуя смертельную усталость, граничащую с нежеланием, чтобы вечер перетекал в утро. Поэтому он держится из последних сил, следя из-под полуопущенных ресниц, как мутный силуэт Дазая кружит по комнате, убирая пустые кружки и выключая свет в комнате.       Следующим утром Чуя просыпается от запаха жасминового чая у себя в комнате. Открыв сонные глаза, он улыбается краешком губ, не рискуя сказать суетящемуся рядом Осаму, что обычно он не пьет чай из пакетиков.       — Жасминовый? То, что надо, — слабо хрипит он, встречая новый день вместе с Дазаем под своим боком.       И кто бы мог подумать, что это может оказаться совсем чуточку приятно.       

––––––––––––––––

      — Тебе точно не нужен шарф? Я могу достать, видел целый склад на чердаке, — в сотый раз уточняет Дазай, привередливо осматривая сидящего в коляске Чую.       Тот совсем зажарился в пусть и тонком, но ужасно теплом шерстяном свитере. Сдув прилипшую ко лбу прядь, он возмущенно интересуется:       — Ты и на чердак лазил? А, кого я вообще спрашиваю. Нет, мне абсолютно точно не нужен шарф, давай уже выкатываться отсюда.       — Но ты вечно трясешься от холода, а там ветер, — Дазай упирается, держась за ручки кресла и не обращая внимания на бешенный взгляд Чуи откуда-то снизу.       — Да что ты пристал ко мне? Мне уже намного лучше.       — Угу, ты свой кашель и сипения слышал по ночам? Я словно живу с дементором, который высасывает из меня всю душу.       — Было бы что высасывать.       Он все же накидывает на голую шею Чуи тонкий шарф и прокатывает коляску по дому, осторожно толкая ее через порог на улицу. Все это время хозяин жилища ревностно оглядывает свой дом, в поисках разрушений или вопиющего воровства, но успокаивается, не замечая ничего сверхъестественного кроме бардака и ободранных кошками обоев.       — Как только смогу нормально ходить, отнесу их обратно на помойку, — недовольно цыкает Чуя, но тут же затихает, когда они оказываются на тихой, пока еще сонной улице Оисо.       — Я выкину тебя на помойку куда быстрее, чем ты их, — весело предупреждает Осаму, закрывая дверь на ключ.       Вдыхая соленый воздух, пахнущий илом и рыбой, цветением и солнцем, Чуя расслабляется и на его лице сама собой появляется тонкая улыбка. Он мог бы больше никогда не увидеть ничего из этого, верно? И сейчас он наслаждается каждой мелочью, крутя головой и выкрикивая что-то прохожим почти что с остервенением.       Люди, принимая его за натурального колясочника, лишь качали головами и вежливо улыбались.       — У вас не будет немного денег на лечение этой крохи? — спрашивал Дазай, заглядывая в лица пожилых женщин печальными глазами, и грустно кивал на своего спутника.       — Ты совсем охерел? Прошу, извините его, он инвалид на голову, вот, выгуливаю его иногда, — рявкал в ответ на эти выходки Чуя и впивался короткими ногтями в руки Осаму, лежащие на ручках коляски.       Так они и гуляли — Чуя диктовал дорогу, Дазай вредничал, собирая по пути все возможные кочки и ямы, с удовольствием наблюдая, как рыжий с раздраженными криками подпрыгивает в своем кресле.       Сделав небольшой крюк, они все же спускаются к серому, пропахшему йодом и ветром заливу. Здесь гуляет свежий бриз, теряющийся в кончиках волос и едва слышно шелестит камыш, воздушная пена залива с тихим шорохом перебирает гальку с песком.       — У тебя новый плащ, — замечает Чуя, его слова ловит налетевший с моря ветер и уносит в небо. Туда, где кричат буревестники.       Дазай поводит плечами, глядя куда-то за горизонт и бездумно проводит рукой по вьющимся от влаги волосам.       — Да, новый, — выдыхает он, оглядывая на себе песочный плащ Оды. Он забрал его из ателье через несколько дней после переезда, но на плечи накинул впервые. И если черный подарок Огая висел на нем тяжестью всех совершенных грехов, то плащ Оды был легким и по размеру.       — Тебе идет.       Рыжий жмурится, наклоняясь к сырой земле. Его пальцы зарываются в мокрый песок и находят там несколько плоских камешков. — Подкатишь чуть ближе?       Осаму лишь кивает. Он не знает, почему Чуя не спешит расспрашивать его о том, что произошло. О том, что он уже почти два месяца не уезжает из Оисо, о бинтах, исчезнувших с его лица, о призраке сожженного плаща. Чрезмерная проницательность тому виной? Чуя молчит, и пока что Дазая это устраивает.       Они кидают попадающиеся под руку камни, начиная соревноваться, кто сделает больше «блинчиков». Рекорд Чуи — ровно один плюх, и он жутко злится, чувствуя, что слабые руки не способны на большее. Сжимает зубы, чтобы не применить способность. Кому он что докажет этим? Уж точно не Дазаю — ему доказывать уже давным-давно нечего, период мальчишеского, ярого соперничества закончился для них в семнадцать лет.       — Не грусти, ты не все время будешь в таком состоянии, — тихо произносит кареглазый юноша, слегка наклоняясь к его плечу из-за спины. Словно почувствовал в воздухе смутную печаль, исходящую от Чуи. — Ты самый сильный из всех, кого я знаю, и скоро ты снова будешь в порядке.       Слова Дазая, его спокойный, знакомый голос пробираются куда-то внутрь, заполняя собой промозглую дыру, оставшуюся после почти истлевшего сердца. Он кивает, пряча лицо в мягком шарфе мятного цвета. Пальцы Осаму нерешительно сжимают его острое плечо, и Чуя прикрывает глаза.       — Скоро начнется дождь, — шепчет он, вслушиваясь в крики буревестников.       И первые капли не заставляют себя долго ждать. Дазай хмурится и поправляет на плечах плащ, прячась от налетевшего ветра. Он торопливыми рывками тащит коляску вместе с Чуей наверх, к поселку.       — Песок рыхлый, — сквозь зубы цедит он, повышая голос, чтобы рыжий услышал его. — Наверное, мы промокнем до самых костей.       — Плевать.       — Если ты заболеешь, твой дружок всезнайка самолично выроет для меня могилу. У нас был уговор.       — Какая прелесть, ты боишься Дока? Я передам, — радостно выкрикивает Чуя, наблюдая, как ветер срывает с него тонкий кашемировый шарф и уносит его в небо к тяжелым облакам.       Дазай любит дождь, правда любит. Любит меланхолию, которая загоняет людей домой отогреваться и пить облепиховый чай, наблюдая серые потоки воды за окном. Любит шторм и неистовствующую стихию.       Но если едва начавшего приходить в себя Накахару подкосит горячка, то это будет только на его совести. Поэтому он старается как можно скорее оказаться дома, но летний ливень все равно застает их врасплох. Дазай что-то говорит, пытаясь перекричать погоду, но Чуя не слушает и лишь громко смеется, подставляя щеки дождю.       С его волос стекает вода, окрашиваясь в цвет солнца, а промокшие ресницы прячут заблестевшие синие глаза. Дазай кусает изнутри щеки. Когда они все же заваливаются внутрь теплого дома, с их волос, лиц и одежды текут потоки дождевой воды. Осаму трясет головой, заставляя Чую морщиться от попавших на него брызг.       — Ну почему ты выбрал день, когда небо решило исторгнуть из себя еще одно море, Чуя? — устало спрашивает Дазай, рассматривая свои натертые руки. — Ведь все предыдущие дни было солнце.       — Это было весело, — возражает наглотавшийся дождя Чуя. Его щеки слегка розовеют, да и сам он выглядит намного здоровее и лучше. — Я миллион лет не гулял под дождем.       — Это прогулка? — фыркает Дазай, стягивая с себя мокрую одежду и кидая ее бесформенной кучей прямо на кафель прихожей. — Прогулка — это когда ты двигаешься самостоятельно, а ты сидел, пока я тащил тебя.       — Прогулка, — упрямится Чуя. Ему жарко, а вот у Дазая зуб на зуб не попадает. — Неси полотенца и плед.       Осаму кивает и удаляется в комнату, на ходу ставя греться чайник. Накахара, ссутулившись, стягивает с себя свитер и черную майку, прилегающую к телу и, замешкавшись, все же скидывает их на пол рядом с чужой одеждой. Отвратительно, плебейские замашки Осаму плохо на него влияют.       Дазай притаскивает ворох полотенец и пледов и относит все это в ванную, а затем возвращается за Чуей и везет его туда же.       — Э? Зачем? — недоумевает он, пытаясь остановить колеса руками, но Дазай оказывается сильнее.       — Затем, что тебе нужно согреться, — зябко трясясь, говорит юноша. — Полезешь в горячий душ.       — Не полезу я никуда, слышишь? Эй, Дазай! — руки против воли загораются алым, пытаясь гравитацией прижать колеса к земле.       Холодные пальцы Дазая неожиданно сильно сжимают тонкое запястье, а сам юноша наклоняется так, чтобы Чуя смог заглянуть в его темные глаза.       — Никакой способности, — холодно напоминает Осаму. Он еще какое-то время держит рыжего за руку, продолжая мучить его своим тяжелым взглядом, но затем так же быстро разжимает длинные пальцы. — Перестань со мной спорить.       — Никогда, — цедит Чуя.       Дазай удовлетворенно хмыкает, когда перестает чувствовать сопротивление и заталкивает коляску в ванную, громко хлопая дверью. Рыжего коробит от этого, но он решает промолчать. Юноша, кряхтя, тянется к лейке душа и включает воду, оставляя ее стекать до нужной температуры.       — Сам разденешься? — по-деловому интересуется Дазай, хотя это сложно, когда ты трясешься от холода как осиновый лист. Он опирается поясницей на раковину и принимается вытирать махровым полотенцем свои волосы, которые тут же становятся пушистыми. Мокрая футболка липнет к ребрам.       — Угу, — Чуя, вообще-то, уже наполовину раздет, остаются только штаны, поэтому он начинает безмолвную борьбу с ремнем.       Закончив, рыжий, оставшийся в одном белье, вздыхает и поднимает обреченный взгляд на Осаму. Тот живо отбрасывает полотенце и не очень-то и аккуратно приподнимает Чую и пихает его на дно ванны. Горячая вода, льющаяся из душа, тут же попадает в рот, нос и уши парню. Он отплевывается и пытается отодвинуться от неприятной струи, но она почему-то движется вместе с ним.       — Да какого хрена? — не выдерживает он, задирая голову и видя, что подлый Дазай с ехидной полуулыбкой поливает его самым мучительным способом.       — Грейся, чиби.       — Поставь лейку в держатель, — фырчит сквозь воду Чуя.       — Неа, — отвечает Дазай, но вразрез своим же словам делает так, как просит рыжий. — Отмокай, крикни, когда закончишь.       Он стряхивает воду с рук в лицо Чуе и, вскрикнув, отпрыгивает прочь, когда тот обливает его кипятком с ног до головы.       — Куда собрался, тупица? У тебя зубы выбивают русскую чечетку, лезь сюда.       Дазай слегка тормозит на выходе, недоуменно разворачиваясь. Несколько мгновений его лицо остается задумчивым, а затем, пожав плечами, он все же решает, что перспектива заболеть какая-то не слишком привлекательная и стягивает с себя все, кроме белья.       Он не лукавит и не устраивает спектаклей, убеждая рыжего и себя в первую очередь, что ни за какие деньги не залезет с ним в одну ванну. Неужели какой-то древний, окоченевший от стужи лед между ними тронулся?       Чуя поднимает лицо так, что горячая вода стекает по его щекам. Он жмурится и дышит ртом, и больше чувствует, нежели слышит, как Дазай залезает в другой конец огромной ванны. Их кончики пальцев на ногах соприкасаются, и Чуя вздрагивает, открывая глаза.       Дазай сидит напротив, обняв руками тощие ноги и сложив голову на колени. Они пересекаются взглядами и Чуя зачем-то пожимает плечами. Они не в первый раз видят друг друга без одежды — за столько лет совместной работы это было бы даже странно. Поэтому оба не чувствуют никакого дискомфорта, только Дазай нервничает из-за сползающих под водой бинтов. Его глаза смотрят с молчаливой тоской.       — Ну давай, говори, — разрешает Чуя, разнежившись под горячей водой.       — М? — Осаму, кажется, задремал с открытыми глазами. — О чем ты?       — Я же вижу, что тебе есть что сказать. У тебя глаза как у побитой собаки, ты где-то накосячил.       Кареглазый юноша ничего не отвечает, задумчиво царапая ногтем бинты на запястьях. Чуя старается не смотреть на него, хотя узнать, что скрывает белая марля ему жутко любопытно с самой первой встречи. Ему не хочется думать о том, что там действительно множество шрамов и увечий, которые Дазай нанес себе сам, как об этом твердил каждый второй в порту. Поэтому дает своей фантазии простор, хотя кроме нелепых мыслей о том, что так он скрывает неудачные портаки, она ему ничего не выдает.       — Как будто бы нигде, — врет Дазай, пряча лицо за волосами, которые от тяжести воды стали еще длиннее. Проводит кончиком пальца по запотевшему зеркалу, рисуя на нем облачко.       — Врешь.       — Возможно, но ты об этом не узнаешь, — криво усмехается Осаму.       — Почему ты здесь, Дазай? — спрашивает Чуя, а заметив на лице собеседника, что тот собирается выдать очередную сладкую ложь, сильно пинает его по голени.       Осаму шипит, поджимая под себя ноги и выглядит обиженным. Останется синяк.       — За что?       — За то, что ты мне постоянно врешь, — спокойно говорит Чуя, убирая с лица прилипшую челку. Бледная кожа натягивается на выпирающих ребрах, синяки на сгибах локтей кажутся почти черными. Он склоняет голову набок: — Почему со мной не связывается ни Рюноске, ни Ящерицы, ни Мори-сан? И почему ты здесь, а не в Йокогаме?       Не то чтобы Дазай не ждал этих вопросов. Но сейчас они незаметно высасывают весь воздух из легких, а язык прилипает к небу, отказываясь выдавать очередную ложь.       — Может они думают, что ты все-таки погиб? — равнодушно предполагает Осаму, рассматривая свои запястья — гадает на венах.       — Следующий пинок ты получишь в челюсть, — предупреждает Чуя и нервно вздыхает. — Курить хочется, пиздец.       — Перехочется.       — Отвечай на вопрос, — лицо Чуи становится угрюмым, он смотрит на Дазая исподлобья, и такие взгляды кареглазому юноше знакомы. Это предупреждение, добрый жест перед тем, как перейти в нападение.       Но что ему до нападок Накахары? Все его побои, заламывания конечностей и порезы давным-давно превратились для Дазая в рутину. Он стирает с губ усмешку, видя злые синие глаза почти рядом со своими, и не отворачивается в ожидании удара. Но он не наступает.       Вместо этого на них, как на подравшихся кошек, начинает течь ледяная вода. Дазай тут же вскакивает на ноги, пытаясь выключить душ под отборную брань рыжего, но поскальзывается и мажет пальцами по плитке на стене. Вода продолжает затекать за шиворот, под белье, растекается по волосам и кусает за лопатки.       — Твою мать, да выключи ты его! — орет Чуя, что ничуть не помогает бывшему напарнику. — Даза-ай.       Жмурясь от холода (боже, как же он ненавидит холод), Осаму все же находит на ощупь кран и дергает его вниз, и пытка ледяной водой заканчивается так же внезапно, как она и началась.       — Какого хера это было? — интересуется он, вылезая из ванны и шлепая мокрыми ногами к полотенцу. Второе швыряет окоченевшему Чуе, который ловит его лицом и снова ругается. Дазай морщится: — У тебя манеры дровосека, отвратительно.       — Горячая вода в нагревателе закончилась, очевидно, — вытираясь, бормочет Чуя. Сухожилия и кости обоих парней громко трясутся от сквозняка.       — Очевидно, — передразнивает его Осаму, кутаясь в клетчатый плед. — Давай выползай, слизень.       — Нихера ты вспомнил, конечно, — ворчит Чуя, опираясь дрожащими руками на бортик ванны, и тут же заходится в надрывном кашле.       Осаму вздыхает, легко касаясь вздрагивающей спины, словно это может как-то помочь.       — Собираешься выблевывать свои органы? — интересуется он, стараясь скрыть поднимающееся в груди волнение. — Делай это в другом месте.       — Вытащи меня отсюда.       Осаму послушно помогает ему подняться, чувствуя прикосновение открытой холодной кожи к своей собственной и судорожно сглатывает, стараясь не отшатнуться от Чуи, как от прокаженного. Он лишь незаметно натягивает плед еще больше, чтобы не чувствовать этих касаний. Невыносимо.       — Чего ты дергаешься? — хрипит Чуя, когда слегка трясущиеся руки Осаму укутывают его в сухой плед.       — Ты мокрый. И холодный. Как будто жаба прилепилась, толстая и с бородавками, — он сдавленно охает, получая легкий толчок в бок и почему-то очень радуется знакомым ощущениям: — Чиби чувствует себя лучше, если снова начинает вести себя как вредная поганка?       — Здесь только одна противная и долговязая поганка, и это точно не я.       — Конечно не ты, прости господи, тебя даже пятилетка не назовет «долговязым», — громко выступает Дазай, волоча за собой Чую. Внезапно он тормозит и почти спихивает с себя трясущееся тело, но потом все же торопливо доволакивает рыжего до дивана и уносится на кухню. Слышатся стоны: — Чайник…       Чуя лишь закатывает глаза, растекаясь по удобным подушкам. В целом, он всем доволен. Незаконченный разговор сам собой выветривается из его больной головы.       Возвращается Дазай расстроенным и замогильным голосом сообщает, что у них больше нет чайника. Чуя смотрит на него долго, не мигая, а затем пожимает плечами:       — Да пофиг, давно хотел новый. Завтра купишь.       Обрадовавшийся было Дазай снова вянет. Он приносит фен и оба парня отогреваются под горячим воздухом, пихая друг друга плечами и перекрикиваясь какими-то ругательствами без причины. Сложно сказать, что поменялось в их отношениях. Сложно точно так же, как прекратить вскрывать друг другу кожу, оголяя нервы, щипать и колоть. Так же сложно, как оторваться сейчас друг от друга, чтобы отдышаться и понять, что никакой лед между ними не тронулся.       Его просто никогда и не было.       

––––––––––––––––

      — Так, ладно. Вопрос на засыпку: что ты знаешь о готовке?       Осаму морщит нос, осторожно стуча ложкой по столешнице. Отросшие пряди заправлены за уши, на нем красуется идиотский, подаренный кем-то на Новый год желтый фартук. Он страстно отстаивал его преимущества перед Чуей минут десять назад, пока тот уговаривал юношу снять с себя эту катастрофу и не позориться.       Но позориться было особо не перед кем — Порция и Пельмешек и так знали о замашках своего дурного хозяина. А Чуя так и подавно.       Поэтому сейчас Осаму мельтешил перед ними раздражающим желтым пятном, перебирая в голове все свои познания в готовке.       — Что молоко не может убежать, пока у него нет ножек? — выдает он, слыша фырканье сидящего на столе Чуи.       — У тебя чувство юмора третьеклассника.       — А у тебя оно вообще отсутствует.       — Ладно, фронт работы огромен, это и так ясно, — снисходительно поднимает бровь Чуя и непроизвольно тянется рукой к левому плечу, чтобы накрутить на палец прядь волос. Проследив за этим движением прищуренным взглядом, Дазай не выдерживает:       — Что, жалеешь о своих приступах бешенства? Длинные волосы хоть немного придавали тебе взрослый вид, теперь ты выглядишь лет на четырнадцать.       — Волосы отрастут, а вот твои выбитые зубы — вряд ли, — ухмыляется рыжий, убирая руку и кладя ее рядом с бедром.       Несколько дней назад Дазай вернулся из магазина и застал Чую за невероятным занятием — тот заканчивал кромсать себе волосы, обосновав это тем, что ему стало совсем скучно. Пакеты вместе с челюстью юноши полетели куда-то на пол. Чуя же лишь довольно потряхивал медными прядями, которые начали завиваться на кончиках.       Поэтому теперь, сидя на кухонном столе и болтая в воздухе ногой, он выглядел почти так же, как при их первой встрече — дерзким, немного лохматым и абсолютно точно настроенным побить Дазая за любую его оплошность. Осаму, покусав губу, все же подходит ближе и еще раз несильно дергает Чую за короткую прядь на виске:       — Ну вот зачем ты их отстриг?       — Да тебе-то какое дело? — недовольно шипя, отодвигается он, в отместку царапая перебинтованную руку ногтями. — Захотелось и все.       — И вообще, кыш со стола! В тебя точно вселился дух истеричной пятнадцатилетней девчонки, — возмущается Дазай, пытаясь спихнуть Чую на пол, но тот отчаянно брыкается и в конце концов задевает ногой коленную чашечку сожителя.       — Мой дом, отвали, сижу где хочу.       — Ты раньше не был таким противным.       — А ты был, и с каждым днем становишься все вреднее, — отрезает Чуя, победно восседая на столе, как на троне. Увидела бы Кое-сан или же он сам себя несколько месяцев назад, крик стоял бы до потолка. Дурацкий Дазай и правда на него плохо влияет, но сидеть на столе, оказывается, очень весело.       — Давай лучше решим, что ты будешь готовить, — важно заявляет рыжий, игнорируя недовольную возню Дазая возле выключенной плиты.       — Мы будем готовить?       — Неа, ты. Давай тупица, ты не можешь питаться одним сладким, а у меня каша уже в глотку не лезет.       — Кто сказал? Очень даже могу, — в это время юноша как раз дожевывает четвертый имагаваяки.       — Ты разжиреешь, если будешь так питаться, — настаивает Чуя.       Осаму приходит в ужас, десерт шлепается на пол, но его тут же съедают подбежавшие домашние животные.       — Я? Разжирею? Что за чушь ты несешь? — возмущается он, задыхаясь от негодования. Рыжий злорадно замечает, как Дазай ненароком проходится взглядом по собственным ногам и животу.       — Все я правильно говорю. Давай, открывай холодильник, ты вроде вчера ходил в магазин, должно же там быть хоть что-то из нормальной пищи, — командует Чуя, хватаясь за столешницу и вытягивая нос.       — Тут есть яйца, умерший хлеб, просроченные онигири, лапша… Лапша? Почему сухая лапша лежит в холодильнике? Ладно, пофиг. Сыр, бобы. О, знаю, давай сделаем мисосиру, я где-то видел тофу, — взлохмаченная макушка Дазая выныривает из холодильника.       — Э-э, ты покупал его?       — Неа.       — Значит он лежит там с тех самых пор, как его покупал я. Давай что-нибудь…       — Нашел! Все, готовим суп.       — Дазай…       — Там всего-то три или четыре ингредиента, даже я его приготовлю, — лицо кареглазого юноши загорается нездоровым энтузиазмом. — Подай-ка мне мисо с полки.       — Дазай, прием гараж! Он просрочен как минимум на полтора месяца, — рыжий щелкает пальцами перед лицом Осаму. — Ты помрешь, если съешь его.       — Да ерунда, у меня стальной желудок, я и не такое ел, — отмахивается тот, отодвигая Чую в сторону и беря с полки баночку пасты. — А тебе все равно ничего кроме каши с овощами ближайший месяц не светит.       — Я не буду тебя откачивать, предупреждаю сразу. Можешь делать все, что хочешь, — рассерженно выдыхает Чуя, вжимая голову в плечи, когда Дазай проносится мимо, едва не ударив его половником.       — Ой, чиби, не гунди. Все нормально будет, — бывший мафиози начинает химичить над закипающим бульоном, рыжему остается лишь вздыхать.       Он переводит случайный взгляд вниз и встречается глазами с рыжим монстром. Пельмешек смотрит с откровенной жаждой крови, хищно сощурив глаза. Чуе становится не по себе, и он отодвигается подальше от животного.       — Эй, придурок, помой лук, прежде чем кидать его в суп! Боже, я живу с бытовым инвалидом, — орет он, увидев, как Дазай принимается крошить зеленые перья в кипящую воду.       — А я не с бытовым, так что угомонись, пока я в тебя ложкой не кинул — отбиваться будет нечем. И не болтай под руку, я занят, — сердито отмахивается Осаму, сосредоточенно сдвинув брови к переносице. — Это будет потрясающий суп, ты прикусишь свой ядовитый язык от одного только запаха, попомни мои слова!              

Семь часов спустя

             — Да, блюет, не переставая. Сожрал что-то не то.       Со стороны могло показаться, что Чуя общается по телефону, рассказывая о своем коте. Но, к сожалению, речь шла не о домашнем животном. Все началось с того, что Дазай все же умудрился запихнуть в себя две порции своего супа, не обращая внимания на протесты Чуи. И вот они здесь — рыжий проснулся посреди ночи от мерзких влажных звуков из ванной, от которых скручивался собственный желудок.       Сначала он решил, что если проблему игнорировать, то на утро она решится сама собой и отвернулся к стенке. Но через какое-то время до него стали доноситься тихие стоны, и доброе сердце Чуи не выдержало.       — Твою мать, ненавижу тебя, Дазай! — заорал он, осторожно сползая с кровати и, опираясь рукой на стену, двинулся на источник звука. Ноги дрожали, сердце начало заходиться в груди в рваном темпе, причиняя боль. — Для тебя же будет лучше, если ты закончишь прочищать свой желудок прежде, чем я доберусь до тебя, придурок.       Так орут на котов, которые решили испачкать дорогой ковер, но никак не на отравившегося соседа.       Едва Чуя добрался до ванной, тяжело дыша и хватаясь за грудь, как Дазая вывернуло в унитаз прямо при нем. Закончив, юноша измученно закинул голову, пытаясь убрать с бледного лица прилипшие пряди. Его лихорадило, живот сводило резью, а к горлу подступала желчь, проедавшая глотку.       Три часа ночи. Дазай, валяющийся возле туалета, поднял влажные глаза на Чую, устрашив его своими синяками под ними. Слабо поморщившись, он вяло помахал рукой:       — Пиздец, я сейчас выплюну собственные органы. Извини, что разбудил. Наверное, твой чай виноват, говорил же, что не хочу его пить.       Какое-то время Чуя молча моргал, облокотившись на дверной косяк, а затем, не выдержав, хрипло рассмеялся, сжимая рукой болящие ребра. Осаму смотрел на него с недоумением, пока новый приступ боли в животе не вынудил его согнуться пополам.       — Ты даже сейчас пытаешься выпендриваться, боже, я просто закрою дверь, чтобы не слышать эти звуки.       Чуя именно так и поступил, но лишь для того, чтобы Осаму не услышал, как он говорит по телефону с разбуженным Доком.       — Да, блюет, не переставая. Сожрал что-то не то. Не бросай трубку! Ты же давал клятву Гиппократа или чего там еще? Что? Подпольные врачи не дают никаких клятв? Да блин, просто скажи название таблеток. Перестань, я знаю, что цианид не лекарство. Чего? Как? Как еще раз? Что за набор звуков, ясное дело у меня нет этой херни.       Чуя обреченно потирает переносицу, продолжая шипеть в трубку:       — Что еще ему можно дать? А кроме пинка под зад будут еще какие-нибудь рекомендации? Чай? Понял, ладно. Да ты меня уже неделю не видел, я тут скачу по дому, как газель по вересковым полям. Все, ладно, прости за беспокойство, доброй ночи.       Откинув телефон в сторону, «газель» кое-как ползет в сторону кухни ставить чайник. Когда чай заварен, а таблетки найдены, возникает тяжелая дилемма. Чуя продолжает цепляться за сводящую болью грудь, когда касается рукой горячей чашки и бокала с водой, которые в темноте начинают слабо подсвечиваться красным светом. И рыжий прекрасно понимает, что эта выходка выйдет ему в дальнейшем боком, но поделать ничего с этим не может.       — Еще не спишь? Пришел позлорадствовать?       Такое состояние Дазаю не в новинку: он много раз травился вещами и похуже просроченного тофу. Поэтому сейчас он стойко переживает свалившуюся на него беду — тихо хныча и обнимая унитаз. Подрагивая, он оборачивается на звук шагов и тут же становится мрачным, сжимая бледные губы в тонкую полоску.       — Чуя, — в голосе звенящая сталь.       — Заткнись и пей. И еще таблетки. Док сказал, что нужная дозировка — столько, сколько в тебя влезет, — устало шепчет Накахара, стараясь не съехать от слабости на пол. — Завтра, как только очухаешься, устроишь мне тут первоклассный клининг.       — А он точно доктор? — интересуется Осаму, покачиваясь на полу в легкой прострации.       — Сказал, что клятвы не давал.       — Это типа должно меня как-то приободрить?       Дазай все же кое-как выпивает круто заваренный черный чай, от которого его начинает тошнить еще сильнее, и выпивает горсть активированного угля. Тихо икнув, он стекает обратно на кафель. Домашняя футболка прилипла к спине, волосы на затылке мокрые от испарины, а в комнате стоит такой запах, что глаза у Чуи начинают слезиться.       Накинув на стонущего юношу подвернувшееся под руку полотенце, Накахара, успокоивший свою совесть, кое-как добредает до своей кровати, падая на нее и тут же проваливаясь в глубокий сон. Просыпается он через несколько часов, когда его руку скручивает от боли.       Слабо вскрикнув, он пытается вытащить ее из-под внезапно навалившегося давления, и со сна не сразу понимает, что это всего лишь вымотавшийся Дазай рухнул рядом с ним.       — Двигайся, Чуя, я не доберусь до второго этажа, — тихо хрипит он, утыкаясь носом в подушку и слегка поворачиваясь на бок, давая рыжему вытащить из-под себя пострадавшую руку.       — Если ты не дай-то бог решишь здесь блевануть…       — То повернусь в твою сторону, конечно. Мог бы и не говорить вслух таких очевидных вещей, — слышится приглушенный подушкой бубнеж. От засыпающего юноши пахнет абрикосовым мылом и зубной пастой, смог помыться, хотя видно, что его все еще продолжает сворачивать от боли. — Сладких снов, чиби. Спасибо за чай.       Чуя молча клацает зубами, проглатывая препирательства и, пихнув для приличия Осаму в голень, шепчет в ответ:       — Тебе того же.       Укутавшись в одеяло, Чуя отворачивается к стенке, слушая неровное, поверхностное дыхание засыпающего рядом Осаму. Поворочавшись так несколько десятков минут и так и не уснув, он скидывает с себя одеяло и смотрит в потолок. Поворачивает голову, рассматривая в потемках вздымающуюся спину юноши, заснувшего на животе. Спрятанные под подушку руки, подрагивающие во сне ресницы, задевающие бледные щеки, и бинты. Бинты везде. Переползающие змеи на шее и запястьях, лопатках и спине, щиколотках и бедрах.       Чуя нервно покусывает губу и снова машинально тянется рукой к отстриженным волосам. Любопытство прожигает его насквозь. Он легким движением придвигается ближе, с бесшумностью наемника заносит над спиной Дазая руку и осторожно поддевает ногтем край серой полосы.       Но тут же останавливается, а затем снова перекатывается на свою половину кровати, тяжело вздыхая в темноте. Это не его дело.       Следующее утро не было для Осаму не то что добрым, оно не было даже приветливым или хотя бы нормальным. Он просыпается в неудобной позе с затекшими конечностями и болью в голове. Повозившись, он тяжело переворачивается на спину, со стоном закрывая глаза запястьем от бьющего в лицо света.       — Ты пялишься, — хрипит он, не открывая глаз.       — Конечно, пялюсь, — где-то сверху слышится озорной голос Чуи. — Ты бы тоже пялился, если бы я заснул на твоей кровати с открытым ртом и всю ночь пускал бы слюни на подушку. Я даже успел посчитать, сколько у тебя во рту не своих зубов.       Дазай давится смешком, облизывая сухие губы и тяжело сглатывая — кажется, рыжий не врет.       — Меня моим же оружием? Ты быстро учишься быть маленькой едкой язвой, ты знаешь? — он убирает руку с одного глаза, сонно косясь им на бодро решающего сканворды Чую. — Язык не поворачивается сказать, что это утро доброе.       — Мда, у меня как-то тоже. Проснуться ночью от звуков того, как тебя полощет — ну просто мечта. А, кстати, не успел вчера сказать, — рыжий отрывается от газеты и переводит недовольный взгляд на пытающегося подняться Дазая: — Я же говорил тебе, бестолочь.       При этом он несильно хлопает шипящего юношу журналом по затылку.       — Ты чистейшее зло во плоти, — ноет Дазай, распластавшись по кровати звездочкой, отпихнув при этом Чую к стенке. — Мне так пло-охо.       — Будет еще хуже, если ты не покормишь свою зверюгу.       Рыжий переводит многозначительный взгляд на восседающего рядом с ними Пельмешка.       — Мяу, — угрожающе произносит он, помахивая облезлым хвостом. Дазай зарывается головой в подушку, продолжая валяться в кровати Чуи, как будто это является чем-то обыденным. И ни у одного, ни у второго это не вызывает никаких вопросов.       Первую половину дня они продолжают лениться, занимаясь чем-то крайне бесполезным. Вторую половину они ленятся уже чуть более продуктивно — Чуя слушает подкасты про историю эволюции черепах, стараясь заглушить ими стенания Дазая. Осаму же все-таки поднимается и кормит кошек, а заодно и их с рыжим, кашей на воде, которую он так презрительно высмеивал все время. Сейчас же «стальной желудок» юноши четко дает ему понять, что ничего другого он переваривать не собирается. Каша с изюмом и гвоздикой оказывается не так уж и плоха.       Ближе к вечеру к ним заезжает в гости Док и, осмотрев Чую, проверив лекарства и измерив температуру, делает тому ну просто огромный выговор.       — Ты использовал способность. Чуя, ты вообще понимаешь, к чему это может привести? — Док снимает с паучьего лица очки и смотрит со всей строгостью на сжавшегося Чую, который чувствует себя нашкодившим мальчишкой.       — Да ну ничего я не использовал…       — В глаза смотри. Я тут зря два месяца над тобой трясусь, вытягивая с того света, да?       — Да ну не то чтобы зря…       Во время этого разговора источник всех бед в лице Дазая Осаму чувствует себя просто отвратительно. Он копошится по комнате, занимаясь якобы полезными делами, и то и дело бросает ужасно виноватые взгляды на покрасневшее лицо Чуи. Теребит в руках тесемку пижамных штанов, томно вздыхает и крутится возле кровати.       — Ты действуешь мне на нервы, — предупреждающе цедит сквозь зубы Док, не глядя на переживающего юношу.       Он мнется с ноги на ногу, но отходит назад. Ровно на один шаг, и продолжает нервировать обоих своим присутствием.       — Дазай, иди чай сделай, отрабатывай давай свое проживание, — машет на него руками рыжий, стараясь казаться святым. На деле же, конечно, он собирается припоминать этот случай бинтованному до конца его жизни, давя тому на чувство вины.       — Мы с Чуей пьем каркадэ, будешь, Док? — вежливо интересуется Дазай, игнорируя красноречивые взгляды больного.       — Дазай, — угрожающе шипит Чуя, и юноша быстро уходит на кухню.       После посещения Дока Дазай чувствует себя подавленно, начавшийся дождь лишь усугубляет его страдания. Чуя принимает на себя роль жертвы, глядя на своего сожителя ясными и чистыми глазами. Если бы Осаму присмотрелся, то увидел бы на их дне довольное злорадство, но он был слишком увлечен самобичеванием, чтобы замечать такие мелочи.       Тяжело шаркая тапочками, ближе к ночи Дазай неловко заходит в комнату Чуи, держа в руках ноутбук и смотря взглядом побитой собаки.       — Чего тебе? — снисходительно интересуется Чуя, у которого голова забита абсолютно разной и ненужной информацией о жизни черепах.       — Не хочешь посмотреть что-нибудь? Я заварю нормальный чай, — быстро тараторит Дазай, топчась на пороге.       Чуя отводит взгляд в сторону, задумчиво чешет подбородок и вздыхает. И еще раз чешет подбородок, а потом щеку. И снова вздыхает.       — Ой ладно, сиди здесь в одиночестве дальше, — резко передумывает Осаму, разворачиваясь на пятках и готовясь уйти.       — Да стой ты. Какие мы нервные. Ладно, так и быть, давай, но фильм выбираю я, — тут же отзывается рыжий, елозя на кровати.       Дазай тут же плюхается рядом с довольным лицом и протягивает Чуе ноутбук, обдавая его запахом своей кожи и случайно пролитого на колени Дока чая. Рыжий задумчиво стучит пальцем по своим губам.       — А что ты обычно смотришь? — начинает он издалека.       — Разное, — уклончиво отвечает Осаму, не желая признаваться, что он не помнит, когда в последний раз что-то смотрел. — Чиби хочет включить свои мелодрамы?       Улыбка змея искусителя расплывается на его лукавом лице, Чуя прищуривается, прекрасно понимая, что это всего лишь жалкая провокация, но рот открывается сам собой, выдавая:       — Еще чего! Мне нравятся ужасы. Такие, чтобы прям поужаснее, понял?       И он тут же дает сам себе мысленную затрещину — ну что за детский сад? Чуя, вообще-то, ненавидит ужастики всей своей душой. Резкие звуки и скримеры не очень хорошо уживаются с его нервным характером. Но слово — не воробей, поэтому он кисло улыбается, слыша в ответ дазаевское «отлично, я тоже!».       В этот момент на окно с уличной стороны запрыгивает Порция, скребясь лапками о стекло. Очень грязными лапками после дождя.       — Иди запусти кошку и помой ее, — пихается Чуя, но Дазай лишь растекается по кровати.       — Не-ет, не пойду. Мне лень.       — Давай вали! Это твоя кошка.       — Но в доме-то она будет топтаться твоем. Поэтому ты иди и мой.       — Ты совсем охерел?       — Потом запущу, заодно и чай принесу. Все, давай живее.       Фильм Чуя выбирает со скрипящим сердцем. Исходя из отзывов и рецензий, выбор падает на «Синистер». Статья о нем под названием «самый страшный фильм в мире!» не внушает Чуе энтузиазма, он косится на Дазая, но тот слишком доволен, что его пустили на кровать смотреть что-либо вместе с кем-либо, поэтому на его лице сложно что-то прочитать. Накахара вздыхает, запуская фильм.       Их лица подсвечиваются тусклым голубоватым светом. Осаму долго возится и копошится, зарываясь в одеяло и обнимая руками подушку. Он все никак не может найти удобную позу, поэтому молча съезжает пониже и утыкается щекой через плед в плечо Чуи. Тот пытается стряхнуть его с себя, но Осаму прилип намертво и сдавать свои позиции не собирается.       — Ты тяжелый, не облокачивайся на меня, — тихо ворчит Чуя, пытаясь сосредоточиться на фильме. — Я же говорил, что ты растолстеешь на сладком.       Дазай действительно набрал в весе. И Накахара ни за что на свете не признается, что в тайне рад этому — вечно тощий, страдающий бессонницей бывший напарник, больше походивший на труп, чем на живого человека, всегда вызывал в нем смешанные чувства. Поэтому ему было приятно замечать ставшее более крепким тело Дазая, когда тот случайно переодевался при нем. Ребра не торчали так болезненно, не выпирали суставы, а лицо слегка округлилось, смягчив острые и нездоровые черты.       — Потерпишь, — выдыхает Осаму, и из вредности наваливается на пыхтящего Чую еще сильнее. Рыжий яростно впивается ногтями ему в щеку, Дазай в отместку кусает зубами его за бок — никого не интересует происходящее на экране.       После небольшой потасовки приходится прокрутить фильм к самому началу, потому что ни один из них не уловил сути. Дазай с головой зарывается в одеяло, слушая, как за окном хлещет дождь, и тихо шепчет:       — Спорим, ты будешь верещать, как маленькая девчонка, когда кому-нибудь откусят голову?       — Еще чего, — фыркает Чуя, стараясь звучать убедительно. — Ты первый убежишь с визгом включать свет.       — Спорим?       — Спорим.       Удивительно, но первым не выдерживает Дазай. На одном из громких моментов он вздрагивает, с губ срывается рваное дыхание, похожее на приглушенный вскрик. Голова Чуи о-очень медленно поворачивается в его сторону, на лице расцветает ликующая улыбка.       — Трусливое чмо, — выдает он, выглядя чересчур самодовольно. — Ты подпрыгнул от страха.       — А вот и нет, — упирается Осаму. — Я икнул.       — Да-да ага, еще чего расскажешь? — Чуя, который на самом деле вздрогнул вместе с ним, просто чуть менее очевидно, светится от злорадства. — Мда, мне даже потешаться над тобой неудобно, тут и ребенок бы не испугался.       — Повторю еще раз, рыжая бестолочь, я просто икнул в неподходящий момент. Чего тут можно бояться? Действительно детский фильм…       В этот момент на экран выпрыгивает нечто настолько неожиданное и страшное, что оба громко вскрикивают в один голос. Переводя тяжелое дыхание, они поворачиваются и молча смотрят друг на друга.       — Это ты заорал, — первым приходит в себя Дазай. В его взгляде появляется осуждение.       — Нет, нихера. Я заорал только потому что ты заорал, чтобы тебе не было так стремно, — отрицает Чуя.       — Чего? Да все соседи слышали, что это ты верещал.       — Я тебя сейчас ударю, — предупреждает больной, непроизвольно сжимая кулаки, которые начинают нестерпимо чесаться.       Осаму вылезает из одеяла, выглядя всклокоченным и готовым защищаться до последнего.       — Руки не доросли, коротышка.       — Напросился.       Но как только рука Чуи заносится для того, чтобы дать Дазаю оплеуху, происходит нечто странное. Оба мгновенно затихают, рыжий быстро ставит фильм на паузу и прислушивается.       Со стороны входной двери снова долетает посторонний звук.       — Ты слышал это? — тихо шепчет Дазай, которого начинает потряхивать.       — Угу.       Звук дергающейся ручки двери повторяется, с лица Чуи слетает вся краска. Он переводит ошарашенный взгляд на бывшего напарника, но видит лишь такие же широко распахнутые от испуга карие глаза Дазая.       Ручка требовательно дергается еще несколько раз.       — Это простые воры или насильники, н-ничего страшного, — стараясь звучать бодро, заводит Чуя, потихоньку сталкивая Дазая с кровати. — Сходи проверь.       — Никуда я не пойду, — юноша вжимается в кровать. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы грабители так ломились в дверь? Нам конец.       Словно в подтверждение его слов лязг раздается с новой силой — кто-то пытается проникнуть в дом. Осаму тяжело сглатывает и смотрит на Чую.       — Пойдем вместе? — неуверенно предлагает он.       — Пойдем вместе. В гостевой комнате есть отсек в столе, там лежит оружие.       Дазай кто-то неловко потирает собственное плечо одной рукой, рыжий хмурится.       — Вообще-то больше не лежит.       — И как, блять, мне стоит это понимать?       — Помнишь, я говорил, что купил ноутбук на деньги с проданных вещей? Ну вот.       — Я тебе сверну шею, как только мы разберемся, что за херня здесь творится, — осипшим от гнева голосом заявляет Чуя, пока они движутся в сторону двери. Он едва ковыляет, держась за плечо Осаму.       А ручка двери начинает дергаться с сумасшедшей силой, не переставая лязгать ни на мгновение. Парням откровенно боязно, но тут Чуя щиплет сначала себя, а затем и Дазая за руку. Последнего немного больнее.       — Ты чего? — шипит юноша, потирая покрасневшую кожу.       — Мы с тобой два мафиози, убийцы, какого хрена мы так трясемся? Что мы с тобой не видели? Вспомни, сколько всякого дерьма было. Давай, спину прямо, взгляд вперед и иди открой дверь, я тебя тут подожду.       — Маленькое трусливое создание, — возмущается Дазай, продолжая тянуть рыжего за собой. — Умирать, так вместе.       — Я не собираюсь умирать в твоей компании. Да и в принципе не планировал так рано.       — Тем лучше. Готов?       Нахмурив рыжие брови, Чуя кивает, на всякий случай разрывая их с Дазаем прикосновение. Его хватит на несколько минут использования силы. Осаму тянется к бешено дергающейся ручке, осторожно поворачивает замок, напрягается, толкает дверь и…       Со стула, стоящего на небольшом крыльце, спрыгивает Порция и несется в дом, оставляя за собой цепочку грязных следов. Парни молчат, глядя на испачканный стул, на который забралась кошка, чтобы достать до дверной ручки. Дазай молча разворачивается, не опуская руку с двери и смотрит прямо на Чую. Тот отвечает ему таким же взглядом.       Спустя несколько мгновений, оба заливаются смехом, который переходит в неконтролируемый хохот. Дазай, смеясь, опирается на дверной косяк спиной и ловит губами воздух, никак не успокаиваясь. Все звенящее напряжение, скопившееся под кожей, уходит вместе с этим смехом.       Он смотрит на Чую и застывает холодным изваянием, не в силах оторвать взгляда от того, как рыжий запрокидывает голову, задыхаясь. Как сумасшедше искренняя улыбка не сходит с его губ, и как она закручивает тугим кольцом что-то в груди Дазая. Он ошеломленно, изумленно ловит каждое его движение, взгляд из-под опущенных ресниц и понимает, что начинает теряться.       Падать.       Метаться.       Чувствовать страх, кусающий за лодыжки и затылок, предупреждающий о том, чем может обернуться такая привязанность для них обоих. Это совершенно, абсолютно неправильно. Особенно для него. Ведь Чуя — краеугольный камень, начало всех начал и то, что было с ним всегда. В виде побоев, насмешек, оскалов и драк, взаимных истязаний, криков и оскорблений. Споров, смеха, колючей обиды, истомы, укусов и ссор, ночных прогулок, крови — все это для него Чуя. Невероятный, совершенно невозможный и независимый как личность, но при этом тот, кого ты всегда ощущаешь рядом с собой, пока его присутствие не вживается тебе под кожу и не смешивается вместе с кислородом в горле. Так незаметно, что ты уже не можешь избавиться от этого.       Дазай сглатывает и быстро переводит сбившееся дыхание. Смех, резко оборвавшийся на его губах, все еще висит в воздухе, пока он приходит в себя. Чуя не замечает потемневшего взгляда юноши, а лишь задумчиво рассматривает грязные следы.       — Знаешь, кому-то придется это убрать, — наконец выдает он, сохранив на лице легкую улыбку. — И этот «кто-то» — точно не я.       — Я помою, — тихо отвечает Дазай, чувствуя себя так, словно его несколько минут топили в болотной воде, и он отчаянно сопротивлялся, пока она все же не затекла гнилым потоком в его рот и легкие. — Тебе помочь дойти?       Чуя лишь мотает головой, с восторгом замечая, что с короткими волосами делать это куда удобнее. Он довольно щелкает зубами и относительно бодро двигается к кровати, касаясь пальцами стен. Дазай провожает взглядом его прямую спину, чувствуя, что его снова начинает тошнить. Но теперь это чувство возникает из-за едкой тревоги. И было бы куда лучше, если бы виной тому снова был суп.       Дазай протирает пол, а затем по следам находит нашкодившую кошку и глухо стонет, закатывая глаза к потолку.       — А тебе обязательно было запрыгивать на светлое кресло? — от безысходности и вида грязных пятен на дорогой обивке хочется плакать, но вместо этого юноша осторожно берет Порцию на руки и несет ее мыть лапы.       Кошка громко мурлычет, стоит только коснуться ее, но прекращает, когда понимает, куда именно ее несут. Дазай отчаянно препирается с ней, пытаясь отмыть подсохшую грязь с лап, но тут даже тихая Порция начинает отчаянно мяукать, пытаясь вырваться.       В итоге Осаму весь мокрый, а недовольная кошка, зло помахивая хвостом, идет обратно к входной двери.       — Ты шутишь? — поражается юноша. — Извини, любимая, но я тебя не выпущу. Вы с Чуей одинаково вредные и гордые.       Он не знает, зачем сказал об этом Порции. Вытерев об себя руки, он колеблется прежде чем выключить свет. Осаму никогда не боялся темноты, но теперь, узнав, что такое фильмы ужасов, где-то внутри него просыпается тонкий трусливый голосок. Вздохнув, юноша все же выключает свет и старается ровным шагом дойти до гостиной.       Но в комнату он врывается на сумасшедшей скорости, с ходу запрыгивая на кровать, не заметив при этом Чую. Приземлившись на его ноги, он недовольно ойкает, потому что рыжий костлявый и жесткий.       — Какого черта ты тут делаешь, Дазай? — больно ущипнув сожителя за ногу, интересуется он. — Ты комнатой ошибся.       — Зачем мы вообще смотрели этот фильм? — жалобно тянет Дазай, пытаясь незаметно стянуть чужое одеяло. — Я ненавижу ужасы.       — Я тоже, — тихо признается Чуя. — В следующий раз посмотрим что-нибудь нормальное.       Они молчат, Дазай чувствует внутри себя нарастающее напряжение, которое готово вот-вот превратиться в панику. Он начинает сминать пальцами простыни и приближает свое лицо к чуиному, опаляя его своим теплым дыханием, а затем он резко кусает его за щеку и тут же отшатывается в сторону. Чуя лишь вздыхает, его уже не смущает нарушение личного пространства — он привык, что за Дазаем водятся такие дурные привычки. Иногда он похож на дикого песца — в любой момент Осаму мог либо внезапно начать тереться щеками о плечи напарника, либо укусить его без всякой причины.       Сначала Чуя ужасно злился, принимая его выходки за издевательства или издержки взбалмошного характера. Но со временем понял, что Дазай просто не умеет выражать захлестывающие его чувства словами, и они выплескиваются из него этими дикими, неконтролируемыми действиями.       Укушенная щека ужасно болит, Накахара лишь стискивает зубы, понимая, что это значит: Дазай из-за чего-то сильно нервничает, но никак не может об этом сказать.       — Почему ты не идешь к себе? — спокойно интересуется он, потирая место укуса. Больше всего на свете хочется ударить свернувшегося на краю кровати юношу, но он сдерживается, зная, что это ни к чему не приведет. Осаму такой, какой он есть и эти всплески — единственные проявления чувств, которые он позволяет себе показывать.       — Я не хочу спать там один после этого фильма, — голос глухой из-за того, что он прячет свое лицо в ладонях.       — Ты серьезно? — усмехается Чуя, устраиваясь поудобнее и готовясь заснуть. — Ты же знаешь, что мы одни в доме, нет там ничего.       — Как-то раз я слышал, что на чердаке кто-то ходит. А когда просматривал старые альбомы, то какой-то дедушка подмигнул мне с фотографии.       Чуя прыскает от смеха, легко толкая его в плечо.       — Клянусь! Ты мне не веришь? — Осаму убирает руки от лица.       Чуя ложится на бок и смотрит на Дазая. Неверный лунный свет стекает с прядей его волос на печальное лицо, подсвечивая мягкие контуры губ, очерчивая скулы. Легкий флер покрывает его кожу, хочется коснуться, чтобы развеять его.       — Верю, — едва слышно выдыхает Чуя, не пряча озорной улыбки. — Ты можешь переночевать здесь, если хочешь.       Почему-то он вспоминает ту ночь в Нью-Йорке. Тогда они тоже засыпали вместе, в первый раз не пытаясь впиться друг другу в глотки. Но даже тогда Чуя не чувствовал, что это может быть чем-то смущающим или неправильным. Просто это Дазай, это нормально, что он всегда находится рядом, проникая в миллиметры пространства вокруг Чуи, крадя его дыхание, занимая собой все свободное место. Это нормально, желать, чтобы он был еще ближе, потому что между ними всегда было так.       Близко. Вездесуще. Самозабвенно. Они вечные соперники, и они же — единственное надежное, что есть друг у друга.       И это нормально для них.       — Спасибо, — Дазай чуть заметно расслабляется. Рука, лежащая на подушке, слегка вздрагивает. — Но я буду спать у стенки.       — Что…       Чуя не успевает среагировать, как Дазай подскакивает со своего места, путаясь длинными ногами в ногах рыжего и оказывается прямо над ним. Нависает, придавливая своим весом, загоняя свой запах в чужие легкие. Пальцы вжимаются в острые плечи, Осаму рвано выдыхает напротив чужого лица и, оттолкнувшись, он оказывается возле стенки, отпихнув бедрами Чую к краю.       — Что ты делаешь? — возмущается он, тяжело дыша. — Придурок, ты сейчас отправишься спать на улицу.       — Если я буду спать у стенки, то тебя съедят первым, а я успею спастись.       — Что ты несешь, боже, Дазай. Не будь ребенком.       — Хорошо. Не буду. Но у стенки сплю я.       — Иногда я ненавижу тебя больше всего на свете, — вздыхает Чуя, раздраженно поправляя одеяло. Его сильно клонит в сон, поэтому он просто замолкает, отворачиваясь от юноши и ловит ресницами легкую дрему.       Она разливается по его телу патокой, когда с него сдергивают одеяло и он чувствует спиной чужое тепло. Дазай, забравшись под одеяло, жмурится и сворачивается вокруг зажатой в руках подушки, вжимаясь позвоночником в спину Чуи. Его слегка потряхивает, сердце трепыхается в груди побитой птицей и самое ужасное — он не знает почему. Его гнетет что-то темное, тайное и невысказанное. Он знает, что должен был сразу рассказать Чуе о том, что происходит и стоически принять то, что заслужил.       Но у него каждый раз застревают в глотке слова. Он боится его реакции, боится, что тот выгонит его, не дослушав до конца, и знает, что этот страх обоснован. Заставить молчать Тачихару и Дока было несложно, сложно — смотреть каждый раз на Чую и перевариваться в собственном обмане.       — Я не знаю, о чем ты там думаешь, но советую перестать, иначе ты точно отправишься спать на второй этаж, — сонно шепчет рыжий, пиная Дазая по щиколотке. Тот моментально перестает возиться и успокаивается. — Спи, бинтованный придурок.       — Спокойной ночи, чиби.       

–––––––––––––––––––

      Три месяца пролетают незаметно. Отцветают фиалки, лето сменяется осенью, совершенно летний сентябрь медовыми яблоками перекатывается в октябрь. Сначала Чуя стал понемногу передвигаться по комнатам, трогая пальцами знакомые обои и трещинки в дверях. Затем в августе они с Осаму завели привычку гулять днем по небольшому саду, а вечером пить на веранде чай.       Дазай перестал пытаться пристраститься к кофе, а чай оказался не таким уж и плохим, если его заваривал Чуя. Они всегда находили чем заняться, будь то домашние дела, или их небольшие прогулки на воздухе. Дазай показывал, как красиво может смотреться простая обертка от конфет, зарытая в землю под небольшим стеклом.       — Через год мы можем раскопать его, нужно просто запомнить место. А вместе с оберткой положим пуговицы или сухоцветы, под стеклом им ничего не будет. Запомнишь?       — Конечно, — соглашался Чуя, ловя себя на мысли, что ему действительно будет интересно раскопать стеклышко через год.       Дальше начались походы в магазин и прогулки возле залива, Накахара все чаще заговаривал о возвращении в Йокогаму. Эти разговоры по какой-то причине заставляли Дазая меняться в лице и хмуриться. Из него подолгу нельзя было вытянуть ни слова, и Чуе это совсем не нравилось. Он неоднократно пытался связаться с кем-либо из порта, кроме Дока и Тачихары, которые тоже что-то скрывали от него. Но все звонки обрывались, так и не связав рыжего ни с кем из мафии.       Молчал Мори Огай. Молчали Ящерицы. Молчал Рюноске. Чуя не мог дать себе отчета в том, что он чувствует по этому поводу. Спокойная и размеренная жизнь в Оисо была приятной, но со временем он начал ловить себя на том, что становится чрезмерно агрессивным или колким без причины. Он устал сидеть на одном месте, не чувствуя в себе и своих силах надобности, и Осаму это тоже начал замечать.       Конечно, у них были стычки. Дни, когда они не ссорились, можно было бы пересчитать на пальцах одной руки, но это не действовало на нервы. Дазай почти никогда не повышал свой голос, зато Чуя мог всласть кричать, крушить и ломать вещи, не боясь довести его своими выходками. Юноша одинаково спокойно реагировал на его побои, упреки и ругательства рыжего, лишь больше распаляя его своими колкими насмешками. И это не давало сумасшедшему характеру Накахары копиться ядовитыми отложениями в его груди, после каждой ссоры ему становилось легче. Дазай их ругань, иногда переходящую в рукоприкладство, за ссору не считал вовсе.       В один из дней Чуя лезет на самую верхнюю полку шкафа, пока Дазай из-под палки домывает пол, то и дело отвлекаясь на разные вещи — то ему приспичит расчесать хвост Порции, то он вспоминает, что не купил в магазине мармелад и пытается улизнуть из дома. Но рыжий непреклонен и каждый раз тормозит его угрожающим рявканьем.       — Зачем мыть пол, если мы его через несколько дней снова запачкаем? — ноет юноша, сдувая со лба челку. — Это же сизифова работа!       — Зачем ты ешь каждый день, если завтра придется есть снова? — очень глубокомысленно замечает Чуя, усердно тянущийся к каким-то банкам. Дазай наблюдает за этим с диким восторгом. — Пошутишь про рост, я тебе на голову скину пятилитровую банку с огурцами.       — Я же даже рта не раскрыл, — надувается юноша, втихую размазывая тряпкой грязь по углам.       — Тебе и не нужно, я за милю чую, когда ты собираешься сказать какую-нибудь гадость. Радар внутренний, понимаешь? — Накахара, распластавшийся на столе, издает победный вопль и, пританцовывая, выуживает с полки пыльную банку.       — И это?.. — брови Осаму изогнуты с выражением легкого скепсиса. — Ты стол так проломишь, хватит дрыгаться.       Чуя легко спрыгивает с мебели, удерживая в руках свою находку, и любовно прижимает ее к груди. Синие глаза мечтательно закатываются, и он самодовольно выдает:       — Это — ликер.       — Да ну?       Дазай недоверчиво пытается вырвать из удивительно сильных рук банку со странной розовой жидкостью в ней, но Чуя яростно отпинывается от его нападок.       — Не лезь, я тебе его не доверяю.       — Выглядит как кисель.       — Если ты не уберешь со своей наглой физиономии это выражение, то ничего не получишь, ты меня понял? — глаза Чуи опасно сверкают, и Дазай понимает, что он не шутит и вполне способен привести свои угрозы в жизнь, связав юношу и заставив наблюдать за тем, как он спивается в одиночестве.       — Ладно-ладно, — руки поднимаются в воздух в примирительном жесте, — девчачье пойло, так девчачье пойло, я в деле.       — Да кто тебя в него вообще звал? — тут же распаляется Чуя, принимаясь откручивать крышку. В это время на стол запрыгивает рыжий кот, грозно мяукнув. — Вот, один Пельмешек меня в этом доме понимает и не бесит. Да, пельмень?       — Мяу.       — С ним и то интереснее болтать, чем с тобой. Ты — моя вечная заноза в заднице, Дазай. За какие же мои грехи тебя выгнали из ада и подсунули ко мне?       — За чрезмерную доброту и радушие, очевидно, — язвит Осаму, щипая рыжего за тощий бок. — Не заводись, я вынесу столик на веранду, буду ждать тебя там.       — Э-эй, ты еще полы до конца не домыл, — тут же ловит его за шкирку Чуя.       — Домыл, — нагло врет Дазай и уносится на улицу, что-то весело напевая в полный голос.       Чуя фыркает, заканчивая с банкой и, взяв в руки два бокала, идет следом на веранду. Тело снова принадлежит ему, не болезни, и это приятно. После такого длительного перерыва ему потребуется много тренировок, чтобы вернуть себя в форму, но сейчас он чувствует себя прекрасно даже так. Временами все еще накатывает тошнотворная слабость, но это бывает все реже.       Погода становится по-настоящему осенней. Парням приходится тепло одеться, чтобы не чувствовать вечерней прохлады. И все же сегодняшний вечер упоителен и приятен по-своему. Дазай сидит, забравшись с ногами на качели и одной рукой задумчиво гладит Порцию, а во второй держит бокал с алкоголем. Чуя сидит рядом, смакуя на языке вкус солнечного лета, которое в этом году он пропустил.       — Знаешь, когда ты молчишь, с тобой приятно иметь дело, — пьяно усмехается он куда-то в плечо Дазая. Тот специально дергается несколько раз из вредности, пытаясь задеть плечом челюсть засыпающего собеседника.       — Не могу сказать то же про тебя — чиби просто невозможно заткнуть на долгое время, это какое-то чудовищное проклятие, — драматично закатывает глаза Осаму.       — Ну вот, стоило тебе приоткрыть свой рот, как мне уже нестерпимо хочется тебе врезать, — добродушно выдыхает Чуя, допивая свой бокал залпом и подливая новую порцию. Конечно, Доку они об этом никогда не расскажут. — Это были необычные месяцы, когда вернемся в порт, думаю мы перестанем так часто грызться на заданиях.       Сердце Осаму проваливается куда-то в желудок, в горле тут же пересыхает. Вот он, идеальный момент, чтобы признаться вслух.       — Чиби, — осторожно начинает он, ставя свой бокал на небольшой столик. Хочется, чтобы на фоне пели цикады, заглушая своим стрекотанием его участившееся сердцебиение. — Мне нужно кое-что рассказать тебе.       Чуя поворачивается и смотрит на юношу, который выглядит необычно серьезным и мрачным. В чайных глазах прячется тревога, и он что, наконец-то решил рассказать то, что тревожило его все это время? Накахара вздыхает, устало потирая щеку.       — Что-то, что испортит мне настроение?       — Ты захочешь повесить меня на этой сливе.       — Тогда ничего нового, — пытается уйти от разговора Чуя.       — Я серьезно.       — Я тоже. Наверное, это последний теплый вечер в этом году, у нас почти целая бутылка ликера, давай поговорим завтра? — предлагает рыжий, и это не в его стиле — убегать от проблем, но сейчас он хочет поступить именно так. — Сегодня пусть все остается так.       Дазай неохотно соглашается. Один вечер ничего не решит, верно?       — В последний раз, когда мы с тобой пили клубничный ликер, то играли в какую-то провокационную игру, ты помнишь? — задумчиво спрашивает Чуя, запрокидывая голову.       — О, ты был пьян и наболтал мне такую чушь. Что-то вроде «ты самый умный и высокий парень, которого я когда-либо встречал», — томно вздыхает Дазай.       — В пятнадцать лет мы были почти одного роста, придурок, — беззлобно напоминает Чуя.       — Подловил. Ладно, к чему ты вспомнил это?       — Давай поговорим. Откровение за откровение.       Осаму по-совиному моргает несколько раз, а затем пытается отшутиться:       — Пьяные сантименты, прошу-у, только не это. Это почти что противно.       — Давай, Дазай. Расскажи мне что-нибудь, что не рассказывал другим, — от алкоголя голос Чуи становится глубоким, слегка хрипящим. Ему до одури хочется курить, но Дазай попрятал все сигареты в доме, аргументируя это тем, что у Порции аллергия на дым.       — Мне как-то не хочется, — юноша мнется и пытается подняться на ноги, чтобы закончить разговор, но Чуя мягко ловит его за руку, сжимая пальцы на чужом предплечье. Глаза, отражающие звезды, смотрят безмятежно и внимательно, бередя неспокойную душу.       Дазай не выдерживает и первым отводит взгляд, обратно падая на скрипящие качели. Он натягивает на ладони рукава колючего свитера и задумчиво молчит несколько минут. Порция, снова забравшаяся на его колени, трется головой о живот Дазая, громким урчанием распугивая вокруг них мотыльков.       — В детстве, — слова в горле словно наждачная бумага, перетирают десны, — я мечтал стать ветеринаром.       Бокал в руках Чуи звякает, на лице парня появляется удивленное выражение, которое сменяется смутной грустью.       — Вау. Ну, это, — рыжий срочно прочищает горло. — Я хочу сказать, что понятно, почему ты так вцепился в своих кошек. Нравятся животные?       — Ага.       — Никогда бы не подумал, — тихо смеется Чуя. — Что ж, подарю тебе на день рождения плюшевую игрушку. Погоди-ка, вот что за книги ты ныкаешь от меня по всему дому?       Дазай тихо фыркает, переводя повеселевший взгляд на Накахару, сидящего почти вплотную.       — Когда ты прохлаждался…       — Лежал в коме!       — … отдыхал, бросив меня одного, Порция начала отказываться от еды. Мы поехали в ветклинику, а там даже осмотра не провели, взглянули и сказали попробовать сменить корм, — Осаму трепетно зарывается носом в шерсть кошки, прижимая ее еще ближе к себе. Порция млеет от такой нежности. — Это не особо помогло, и я скупил почти всю литературу о кишечных заболеваниях животных. Гастроэнтерит, панкреатит, колит. Я так зарылся в книги, что не заметил, как она начала есть сама собой без лечения.       — И что это было? — Чуя заинтригован.       — Аа, она как-то выбила себе зуб и, наверное, у нее были воспалены десны, поэтому она не ела несколько дней, — усмехается Дазай. — Но я вспомнил, что в детстве почти с ножом у горла требовал у дяди купить мне книги про анатомию и заболевания животных. Он делал это крайне редко, поэтому сейчас я решил купить их себе сам. Просто так.       Чуя делает вид, что не вцепился, как голодный зверь в кусок мяса, в информацию о том, что Дазай когда-то жил с дядей. В личных архивах мафии, доступ к которому имели лишь Мори-сан и остальные пять исполнителей, не было информации о том, откуда пришел Осаму. Ни-че-го о его прошлом, как у призрака.       — Понятненько, — беззаботно отвечает Чуя и жестом предлагает чокнуться. Бокалами, конечно, ведь головой они чокнулись уже давным-давно.       — Твоя очередь, — напоминает Осаму, косясь на рыжего с любопытством.       — Дай подумать, — неторопливо тянет Чуя, склоняя голову набок. — Ликер, который мы пьем — домашний. Я сделал его сам из клубники, которую тоже вырастил сам.       — О-о, так вот почему это так отвратительно на вкус! — весело вопит Дазай, расплескивая алкоголь из своего стакана. Часть прилетает на домашние штаны Чуи, и он отвешивает подзатыльник громкому юноше.       — Мне жуть как нравится копаться в саду, — лицо парня становится фанатичным, Дазай слегка отодвигается, смотря на него недоверчиво. — Ну то есть в мафии твой авторитет — это все. Никто не будет уважать или бояться тебя, если узнает, что на редких выходных ты мчишься за город, пропалывать клубнику или подрезать виноград, копаясь в земле, словно червяк. А мне это, блять, нравится, и если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя выпотрошу и на этих же грядках закопаю в качестве удобрения, ты меня услышал?       Дазай недовольно цыкает.       — Начал с каких-то странных, но милых вещей, а они все равно превратились в конце в угрозы, что с тобой не так, рыжее чудовище? — Осаму усмехается и треплет рыжие волосы на макушке, создавая на голове Чуи хаос.       — Отвя-янь, — рявкает он. Пельмешек, сидящий рядом с ним, тоже повышает голос. — Давай еще что-нибудь, пока я пьяный.       Дазай не пьян от слова совсем, но он абсолютно точно готов сделать этот вечер ужасно неловким. Ведь Чуя сам настаивает на этом, правда? Поэтому он набирает в легкие побольше воздуха и, нацепив на лицо нечитаемую улыбку, приступает к разрушению собственного и чужого душевного спокойствия.       — Помнишь, в подвалах во время нашей дружеской беседы ты кричал что-то про то, что я не поздравил тебя ни с одним твоим днем рождения?       — Это когда я попросил тебя исчезнуть из моей жизни, а ты потом приперся ко мне домой за своей кошкой? — в тон ему уточняет Чуя.       — Да, именно! — радостно кивает головой Дазай.       — Погоди, ты только сейчас решил выдумать причину и оправдаться передо мной?       — Нет, я хочу рассказать о твоем шестнадцатом дне рождения. Первый, который ты встречал, будучи в Портовой мафии.       Рыжий недовольно щелкает языком, барабаня пальцами по столешнице. Выпивает еще, потому что это больная тема для него.       — Ладно, давай, — и если Дазаю кажется, что он слышит в его голосе вызов, то ему не кажется.       — Когда ты был совсем крошечным, почти таким же, как и сейчас, мы с тобой немного воевали. Мы и сейчас периодически деремся, но тогда это переходило всякую грань. Но, откровенно говоря, какой-то кровожадной ненависти, презрения или желания убить тебя после Нью-Йорка я не чувствовал. Вот до той поездки — да, у меня уже были наработки, каким способом тебя можно будет прибить побольнее. Ай, да не бей ты меня, это же в прошлом!       — Продолжай, — бесстрастно цедит Чуя.       — И поэтому я не имел ничего против того, чтобы поздравить тебя с днем рождения. Как сейчас помню, стоял теплый, ласковый май…       — Апрель, идиот.       — Неважно. И вот был вечер, ты зависал где-то со своими любимыми Флагами, и я даже был приглашен! Но у меня оставались кое-какие дела в порту, поэтому пришлось задержаться. Вместе с подарком.       Дазай тяжело сглатывает. Это действительно трудно, заставлять себя казаться равнодушным к своему рассказу, потому что каждое слово вытаскивается из него раскаленными щипцами.       — Подарком? — брови Чуи недоверчиво ползут вверх. — Шутишь?       — Нет, — честно отвечает Дазай. — У меня был для тебя подарок. Но в коридорах мне посчастливилось столкнуться с Огаем, который сразу понял, куда и к кому я направляюсь. «Дазай-кун» — сказал он тогда. «Разве я отпускал тебя? Поверь, тебя никто там не ждет, ведь ты портишь все, к чему прикасаешься. Ты самая гнилая и опасная отрава, которая калечит жизни других. Тебе там не место, твое место — рядом со мной».       — Дазай, — Чуя, испуганно округлив глаза, легко касается плеча смотрящего в темноту юноши. — Не говори, если не хочешь.       — Хочу, — безразлично отрезает Дазай, выглядя пустым и отрешенным. — Он забрал у меня то, что я вез тебе и отправил на очередную вылазку, пообещав проследить за результатом лично. И он постарался сделать так, чтобы на следующий день я увидел свой подарок на мусорке, обезображенным и поломанным.       Чуя, все еще не ожидавший ничего из этого, тихо интересуется:       — И что там было?       — Я весь день потратил на то, чтобы объездить половину Йокогамы. Я знал, чем ты бредил с самой первой нашей встречи и нашел его в каком-то странном переулке. В тот вечер я хотел подарить тебе щенка, Чуя.       На этом все. Дазая не заставить плакать над чужим трупом, но картину, когда он стоит рядом с помойкой, глядя на выпотрошенное тельце еще недавно живого и ласкового щенка, заставляет его содрогаться до сих пор. Кажется, он тогда даже немного поплакал в одиночестве в своем контейнере, а на следующий день улыбался в лицо обиженному и колючему Чуе, которому не стал ничего рассказывать.       И, откровенно говоря, у Дазая было сотни таких историй.       — Ты должен был рассказать мне, — произносит Чуя, прочищая горло от спазма.       — Нет, не должен, — равнодушно отрезает Дазай.       — Я злился на тебя! — вдруг кричит Накахара, отбрасывая свой бокал в сторону и слыша звук разлетевшихся по крыльцу осколков. — Ты не имел права умалчивать об этом, заставляя чувствовать… обиду.       — Это неважно.       — Это важно для меня! — голос Чуи срывается на раздраженное рычание, он вскакивает на ноги и встает перед Дазаем так, чтобы он мог видеть его. — Посмотри на меня!       Осаму поднимает усталый взгляд, чувствуя себя так, словно его вывернули наизнанку, пульсирующими органами наружу. Чуя смотрит на него с таким обжигающим огнем в глазах, какой может плясать только внутри него. Первобытный, необузданный. Чуя в бешенстве, Дазай знает такие взгляды. Это последнее, что видели жертвы, умершие от руки рыжего исполнителя.       И сейчас Дазай чувствует себя жертвой. Жертвой, добровольно принесенной Чуе.       — Почему ты все время выставляешь себя в дурном свете? Ты понимаешь, что все могло бы быть по-другому, если бы ты просто говорил мне все так, как есть? — кричит он в лицо отрешенному Дазаю.       — Как по-другому, Чуя?       — Откуда я знаю, блять, ведь этого никогда не было!       Он яростно вцепляется в челку Дазая, встряхивая его из стороны в сторону. Что угодно, чтобы с него слетела эта апатия и выдала хоть каплю искренности. Но Дазай лишь медленно сглатывает и прикрывает ставшие тяжелыми веки, глухо произнося в пылающее от бессилия и злости лицо напротив:       — Мы с тобой — вечные соперники, Чуя. Нам угораздило встретиться однажды, и теперь мы вовек не расстанемся, вытягивая друг из друга все жилы и терзая нервы. Никогда ничего не будет по-другому.       Чуя становится спокойным, ослабляя хватку, но при этом придвигаясь еще ближе:       — И ты в это веришь?       Дазай молча всматривается в синие глаза, которые не напоминают холодное море или грозовые тучи, когда смотришь в них. Заглядывая в глаза Чуи Накахары ты невольно вспоминаешь горячее пламя. Сейчас для Дазая то было пламя, похоже на огонь от погребальных костров.       Он не отвечает, отстраняясь от чужих подрагивающих рук. Чуя, принюхавшись, бесцеремонно лезет в карман его брюк и выуживает оттуда сигареты и зажигалку.       — Лицемер, — выплевывает он, но больше грустно, чем злобно.       Через какое-то время Дазай тоже закуривает, и они сидят молча, глотая дым и взаимные сожаления, висящие в прохладном воздухе. Чуя зябко поводит плечами и, не глядя на Осаму, нарушает тишину:       — Каким он был?       — Обычная дворняга, совсем крошечный, — Дазаю не надо уточнять, о чем его спрашивают. — Но он был очень красивый, со смешными ушами, много скулил. Он даже описал мой плащ, думаю, он бы тебе понравился.       — Спасибо.       — За то, что рассказал?       — За не подаренный подарок, наверное.       Дазай собирает разлетевшиеся осколки, Чуя убирает столик и выключает на веранде свет. Он оказался прав — то был последний теплый вечер в этом году.       

–––––––––––––––

      

      Через две недели, в последний день октября, Дазай просыпается от громкой трели своего телефона. Мгновенно подорвавшись с кровати, он путается в одеялах и падает плашмя на пол, успев при этом стащить с тумбочки орущий телефон.       — Слушаю?       — Дазай-кун, — голос Анго не звучит с тревогой или ужасом, и Осаму незаметно переводит дыхание. — Мне бы очень пригодилась твоя помощь сегодня в Токио. Я могу заехать за тобой через час?       Осаму очень красноречиво стонет, выражая крайнее недовольство и косится на время.       — Десять утра?! Ты с ума сошел, Анго? Я что, похож на раннюю пташку?       — Я куплю тебе в самой лучшей кондитерской, какую найдем, все, что ты захочешь, — осознанно поддается на провокацию Сакагучи, в голосе слышится улыбка.       — Идет! — голос юноши сразу становится жизнерадостным. — Готовь свой кошелек, Анго, надеюсь, что госслужащим хорошо платят.       На том конце слышится грустный смешок.       — До встречи, Дазай.       — Бай-бай!       Когда он спускается на первый этаж, Чуя уже во всю носится по кухне, безмолвно крича что-то в лопатку, представляя, что это микрофон. Рыжий кот угрюмо вьется возле его тощих щиколоток, и временами Чуя наклоняется, чтобы погладить вздыбленную шерсть Пельмешка. От плиты исходит запах розмарина, мяса и риса. Дазай давится слюнями, выдавая свое присутствие неловким покашливанием.       — О-о, сонная тетеря почтила нас своим присутствием! — радостно разворачивается к нему лицом Чуя, сдувая с носа челку. Он прибавляет громкость на ноутбуке и, не стесняясь, начинает петь уже во весь голос.       — Na-na-na-na-na! I wanna start a fight! — кричит он, потряхивая огненной головой в такт музыке. — So, so what I’m still a rock star!       Дазай морщит нос, наблюдая, как Порция капитулирует из кухни, а верный Пельмешек лишь поднимает недоумевающую морду на скачущего Чую.       — Чуя? — юноша пытается перекричать вопли.       — I got my rock moves and I don't need you! — прыгает он, дрыгая руками в воздухе и, кажется, полностью наслаждается жизнью. — А?       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты хорошо поешь? — складывая руки рупором, повышает голос Осаму.       — Неа! — Чуя выглядит довольным, не прекращая одновременно танцевать, мешать еду на плите и кричать до боли в барабанных перепонках.       — Так может быть, это замечательный повод задуматься? Умолкни!       — Иди нахер и терпи, если хочешь есть, — отвечает ничуть не оскорбившийся Накахара. Они вместе с pink выводят последние ноты хриплыми голосами и умолкают.       Чуя слегка взмок, но выглядит чрезвычайно счастливым, ставя перед Дазаем на стол стакан сока, чай и рис с мясом.       — А сладкое? — печально интересуется он, с аппетитом принимаясь за горячую пищу.       — Сладкое — для хороших мальчиков, — с набитым ртом отвечает Чуя, тыкая палочками в сторону Пельмешка. — Таких, как он и я.       — А я?       — А ты обойдешься, и так скоро лицо от шоколада треснет.       — Не-ет, не говори такое, чиби, — ноет юноша.       — Куда собрался? — интересуется Чуя, окидывая его выглаженную рубашку и причесанные волосы красноречивым взглядом. — Если ты на свидание, то не смей приходить со своей пассией сюда, усек? Мы с кошками просто не впустим тебя в дом.       — Но это мои кошки… Они должны быть на моей стороне, — обиженно бормочет Осаму в свой стакан сока.       — Я их кормлю, меня они любят больше, — отрезает Чуя, убирая тарелки в раковину. — Посуду сам помоешь.       — Зачем ее мыть, если завтра…       — Даже не начинай.       — Хорошо.       Дазай, преувеличенно громко гремя приборами, все же домывает посуду и, вытирая руки полотенцем, заходит в комнату Чуи. Как только рыжий пришел в себя настолько, чтобы передвигаться самостоятельно, то в тот же день переехал из гостиной. Его комната была меньше, но выглядела более жилой и комфортно обставленной.       — Что будешь делать? — интересуется Дазай, бесцеремонно плюхаясь в удобное кресло и сладко потягиваясь в нем.       Чуя отрывается от чтения и поднимает глаза на нарушителя личного пространства, глядя на него так, словно это не Осаму зашел в комнату, а таракан ошибся дверью.       — О чем ты?       — Ну, я уезжаю. Наверное, на весь день, чиби выдержит такую разлуку?       Чуя заливается счастливым смехом.       — Наконец-то ты сваливаешь отсюда! — кричит он, поднимая руки вверх в ликующем жесте.       — Эй, это не та реакция, которую я ждал! — обижается Осаму.       — Ой, прости пожалуйста. Сейчас, — он откашливается, делая брови домиком и жалобные глаза: — Что же я буду делать тут без тебя? Я буду так скучать и тоск…       Не выдержав, Чуя прыскает от смеха и не может отсмеяться несколько минут, пока Дазая буравит его недовольным взглядом из кресла.       — Прости, не могу. Давай, иди, скатертью дорожка.       — Даже не спросишь куда я?       — В Токио, — возвращаясь к чтению, пожимает плечами парень. Дазай выглядит шокированным.       — Откуда…       — Мы с твоим дружком очкариком неплохо общаемся в последнее время, передавай ему привет от меня.       Чуя машет рукой в воздухе, давая понять, что их разговор окончен. Осаму чувствует себя обиженным и преданным двумя друзьями сразу. Он, грустно вздыхая, плетется к выходу, шаркая ногами, пока рыжий не окликает его:       — Не устраивай драм, тупица. Сегодня же Хэллоуин? Вечером что-нибудь придумаем вместе.       — Только если чиби настаивает, — радостно голосит повеселевший Дазай и бодрым шагом выходит из комнаты, слыша за спиной привычное недовольное ворчание.       Жить вот так… здорово. Он не жалеет о своих решениях, которые привели его именно сюда. Через кровь, трупы и чужие кости на порог дома Чуи. Вина немного скребется где-то в груди, напоминая, что не все в его жизни будет так радужно, когда он признается.       «Расскажу сегодня вечером» — твердо решает Дазай и, закутавшись в вязанный шарф, выходит на улицу.       Всю дорогу он, не умолкая, трещит у Анго под ухом обо всем, что происходит в его жизни: о том, что он научился готовить, о Чуе, о том, что у него на окне зацвела домашняя герань, о Чуе, о кинематографе, вечной шерсти на одежде и снова о Чуе. Анго слушает его с искренним интересом, чувствуя в друге перемены, которые успели с ним произойти.       — Вы поговорили с Чуей о том, что случилось?       Дазай тут же сдувается, начиная играться с дверкой бардачка.       — Пока что нет. Сегодня расскажу.       Они весь день таскаются по Токио, собирая документацию в разных организациях не совсем законными путями. Анго весь трясется от этого, но, как он объяснил, эти крайние меры необходимы. Дазаю вообще все равно, что и откуда нужно украсть, пока его кормят эклерами с жасминовым чаем — рыжий подсадил его на этот напиток.       Он начинает нервничать, когда время близится к позднему вечеру. Анго усмехается, глядя на то, как Дазай судорожно проверяет часы каждые десять минут.       — Чуя-кун устроил тебе комендантский час? — интересуется он, и во всегда сдержанном голосе слышатся лукавые нотки.       — Нет, мы хотели вечером как-нибудь отпраздновать Хэллоуин. Анго, давай с нами! Вы вроде теперь неплохо ладите с чиби, — Дазай даже не пытается скрыть в голосе обиду.       — Он чуть не убил меня во время стычки с Шибусавой, а так да, неплохо ладим, — соглашается брюнет. — Спасибо за приглашение, Дазай, но я после нашей вылазки отвезу тебя домой и поеду на работу.       Осаму сникает, лениво уставившись в окно.       — Не надо, оставь меня в Йокогаме, сам доберусь, незачем тебе кругами мотаться. Только позвоню Чуе, надо предупредить его о том, что задержусь. А то он, наверное, грустит там…       Анго едва слышно усмехается, плавно вписываясь в поток автомобилей, пока Дазай с нетерпением слушает гудки.       — На связи, — рявкает подозрительно довольный Накахара. Дазай хмурится.       — Что за шум там у тебя? — сразу же идет в нападение юноша, скрещивая руки на груди.       — Ой, прости, мамочка, забыл предупредить — буду поздно. Пока!       — А ну стоять, Чуя! Не смей бросать трубку! — подпрыгивает Дазай, крича в телефон. — Ты куда-то поехал?       — Ага, решил, что задрался просиживать задницу в Оисо и захотелось съездить домой, забрать машину. Заеду в порт, выслушаю ругань Дока и приеду обратно, не теряй, целую. Вечером съездим куда-нибудь, как же я соскучился по своей маши-ине, все, связь пропадает, кошек покормить не забудь.       — Нет, Чуя, погоди, есть кое-что, что я должен тебе сказать… А-а!       Он с воплем набирает трясущимися руками номер, но слышит в ответ короткие гудки. В груди холодными лапками бьется мерзкая жаба, он поднимает пустой взгляд на Анго. Тот хмурит тонкие брови и качает головой, поправляя очки.       — Если он приедет в порт раньше тебя, то разнесет там всю округу, ты понимаешь это? — собранность в голосе Анго слегка успокаивает Осаму, хотя его слова имеют ровно противоположный эффект.       — Понимаю, — юноша сидит ни жив ни мертв.       — Постараемся перехватить его, — уверенно произносит Сакагучи и, болезненно поморщившись, вылетает на обочину, обгоняя медленный поток машин. Если бы не липкий страх, Осаму растаял бы от невероятной благодарности Анго, который ради него идет против своих принципов.       Но страх есть, и он душит все внутри Дазая.       Всю дорогу он пытается дозвониться до Чуи, удары сердца становятся все быстрее с каждым километром, приближающего их к виднеющемуся вдали темному небоскребу. Когда машина, оставляя следы от покрышек на асфальте, с визгом тормозит у главного входа, Дазай вылетает из нее, забыв закрыть дверь. Это место, Осаму, впитывая воздух вокруг небоскреба Портовой мафии, снова становится тенью прежнего себя.       Взлетая по ступенькам, он ищет глазами признаки того, что Чуя был здесь и немного успокаивается, когда охрана пропускает его в холл и там не видно ничего особенного. Переводит дыхание, сгибаясь пополам, поднимает взгляд и.       И.       Видит кровь на белом мраморе и выбитые зубы в ней, чувствует запах медикаментов и узнает искаженное лицо короля убийц, Поля Верлена, перед собой. Дазай обмирает, жадно вглядываясь в него, мужчина в черном костюме мрачно качает головой.       Чуя был здесь. Он знает. Дазаю конец.       Юноша выбегает прочь, садясь в машину взволнованного друга.       — Анго, отвези меня, пожалуйста в Оисо.       Сакагучи кивает и не задает вопросов — он знает, что такое мафия, и может с первого взгляда определить, что что-то случилось. Взволнованная охрана, медицинские перчатки в лужах и излишняя суета у крыльца все сказали ему сами за себя.       Дазай с шумом открывает калитку, залетает в дом, в котором не горит свет. Не успел. Он щелкает выключателем и отчаянно стонет, ударяя кулаком по стене. Вещи разбросаны, несколько тарелок разбиты, везде лежат пакеты и виднеются грязные следы.       Чуи здесь нет.       Он быстро набирает номер и замирает, слыша, как идут гудки.       — Ты осмеливаешься звонить? — в трубке шумит ветер, голос Накахары сорван от непрекращающегося курения и крика.       — Чуя…       — Рюноске мертв. Огай мертв. Меня не пускают в порт, заявляя, что я больше не числюсь в Портовой мафии. Из-за тебя, я точно знаю, что ты связан со всем этим, — выкрикивает он. — Ненавижу тебя, Дазай, ты снова все испортил. Когда я увижу тебя в следующий раз — покалечу, даже не вздумай приближаться ко мне. Не хочу тебя видеть. Не смей появляться рядом со мной.       Трубка отзывается равнодушными гудками. Осаму сжимает телефон, глядя в пустоту и медленно съезжает на пол. Огай был прав — он всегда портит то, к чему прикасается. На этот раз он слишком доверчиво коснулся Чуи.