всполохи света на потухших щеках

день прощаний

      

У тебя то же сердце, те же нервы, что и у всякого другого.

      

К чему ты хлопочешь скрывать их? Бога не ослепит твоя гордость.

      

Ты искушаешь его терзать их до тех пор,

пока он не исторгнет у тебя постыдного крика боли.

      Ода скользит взглядом по крупно вздрагивающим плечам Дазая, который все еще продолжает цепляться за его рубашку, как за что-то единственное важное сейчас. Он не знает, что сказать. Поэтому молчит, чувствуя, как в груди все раздирается на части от криков плачущего юноши.       – Мы должны найти Дока и Тачихару, – тихо произносит он, кладя руку на затылок Дазая.       Затихнув, Осаму отрывается от пропитанной соленой влагой рубашки и поднимает на него взгляд, полный затравленного отчаяния. От чужой боли начинают ныть кислые струпья на языке.       – Нет, – шепчет он, тряся головой так, что шоколадные пряди полностью скрывают его покрасневшие глаза. – Они убьют тебя, как только увидят тело Ремарка. Ради Чуи.       Одасаку смотрит на него с бесконечной лаской, которая насквозь пропитана жалостью.       – И они будут правы, разве ты не должен поступить точно так же? – интересуется он, кладя руки на ссутулившиеся плечи Дазая и отодвигая юношу на расстояние вытянутых рук, чтобы лучше видеть то, что происходит на его бледном лице.       Карие глаза распахиваются.       – Нет, – Дазай снова трясет головой, трепыхаясь, как полумертвый мотылек. – Нет. Должен же быть хоть какой-нибудь выход. Так не бывает. Во всех, даже самых идиотских книгах главные герои всегда что-нибудь придумывают.       – Но мы не в книге, а в жизни нет главных героев, – ровным, спокойным голосом пытается объяснить простую истину Одасаку. – Так случается, я был готов к смерти уже тогда, когда увидел взрывающуюся машину. Я существовал лишь ради тех детей, думал, что смогу зажить нормальной жизнью, забыв о прошлом. Но оно никуда не денется. Ты ничего не сможешь с этим сделать, Дазай.       И ни одна фраза прежде не заставляла юного мафиози чувствовать себя настолько бесполезным.       – Могу, – шепотом возражает он. – Всегда есть решение.       – Не в этот раз, – мягко возражает Ода. – Иди сюда, сегодня я побуду с тобой, но это я задолжал смерти, а не Накахара. Поэтому жить должен он, я думаю, что в глубине души ты и сам это знаешь.       И грубые руки мужчины снова притягивают к себе разбитого на части юношу, который впадает в оцепенение, глядя в одну точку. Он смотрит в одно из немногих оставшихся целыми зеркал, жадно впитывая в себя образ Оды – бурые, цвета скисшей брусники волосы, помятый бежевый плащ и неловкие руки наемного убийцы, которые по выходным покупали детям карамель.       Он должен отпустить все это и жить дальше?       – Я не хочу снова оставаться один, – тихо вздыхает Дазай, чувствуя, как, высыхая, непривычная соль раздражает кожу на щеках. – Я не понимаю эту жизнь.       – Тебе нужно дать шанс попытаться приблизиться к тебе. Хоть кому-нибудь. Дать взять себя за руку, показать, что этот мир, на самом-то деле, ужасно прост – живи и люби так много и чувственно, как только сможешь, пока смерть не превратит все эти вещи в «забвение».       – Если смерть все равно превратит это в «забвение», то стоит ли оно усилий и стараний? В конце мы все равно останемся одни в темноте.       – Зато ты будешь знать, что выжал из слова «жизнь» все, что смог. Дазай, – в голосе Оды слышится улыбка и просьба, которой нельзя отказать, – пожалуйста, досмотри этот фильм до конца, быть может, он тебе еще понравится. Ради меня.       – Я не могу давать таких обещаний, – отстраняясь, Дазай заглядывает в серые глаза напротив.       – Значит, солги.       – Значит, обещаю.       Едва заметные морщинки собираются в краешках глаз Оды, выдавая безмолвную улыбку.       – Побудь немного здесь, я скоро приду.       Ступая по колючим осколкам, Одасаку быстрым шагом покидает комнату ужаса, оставляя Осаму совсем одного в темноте, полной пищащих крыс, пауков и запаха трупа. Юноша видит в этом метафору, и от этого сравнения внутри все перекручивается в тугой узел.       Какая бессмыслица. Все это было абсолютно напрасно. Смерть Рюноске, болезнь Чуи, вызов, брошенный Огаю – все возвращается в еще более ухабистую колею, чем было раньше. Теперь прощаться будет больнее.       Вернувшийся вместе с остальными Ода застает Осаму, сидящего в самом дальнем углу с изрезанной грязным осколком ладонью. Его голова свешивается на грудь, а кровь с ладони сочится прямо в волосы, которые он зажимает между трясущимися пальцами.       – Пора уезжать отсюда. Тачихара, сможешь с помощью способности вырыть могилу? Нужно похоронить его.       Бледный и притихший Мичизу рассеянно кивает и, кинув последний взгляд на подрагивающего Осаму, снова исчезает. Док, пристально рассматривая лицо мертвого мужчины, молча закатывает рукава тяжелого от дождя пальто и бесшумно отволакивает тело наружу. Ода садится рядом с Дазаем.       – Нам нужно уезжать, слышишь? Пойдем, покажешь мне место, про которое ты постоянно рассказываешь, – тихо говорит он, помогая юноше приподняться. Карие глаза выглядят мутными и слепыми. – Я бы хотел попробовать сыграть в автоматы.       – Правда? – голос Осаму напоминает воронье карканье.       – Конечно. Мне всегда было интересно попробовать, да все времени не хватало.       Они, цепляясь друг за друга, выходят на свежий воздух, и голова Дазая начинает звенеть от потрясения – сейчас все тот же день, тот же парк и тот же самый дождь. Словно его жизнь не разрушилась каких-то двадцать минут назад. Он глотает воздух, не в силах надышаться. Грязные и уставшие Тачихара и Док машут им руками и идут в сторону автомобиля. На душе погано, Дазай догадывается, что пообещал им Ода, раз они все еще не накинулись на него с оружием.       Всю дорогу они едут молча, Осаму смертельно клонит в сон, но он не может позволить себе эту роскошь, не тогда, когда ему остались считанные часы рядом с единственным другом. Ода что-то строчит в своем телефоне. Странно, ведь в новом мобильнике не было контактов, кроме номера Дазая и доставки суши.       Машина мягко шелестит шинами возле одного из тихих и безлюдных скверов Йокогамы. Док разворачивается с водительского места и тянется к Оде с рукопожатием.       – Прощай, Ода Сакуноске. Был рад познакомиться с тобой, жаль, что при таких обстоятельствах.       – Это взаимно, – серые глаза, казалось, светятся. Дазай жмурится, не желая видеть эту проклятую готовность в его взгляде.       – До свида… Прощайте, Ода-сан, – тихо хрипит Тачихара.       – Прощайте. Если будет грустно – приходите выговориться, Дазай покажет вам дорогу. Я люблю белые гортензии.       – Одасаку… – Дазай болезненно морщится, зато Док сердечно улыбается и машет рукой на прощание.       Время безжалостно быстро опускает на их плечи вечерние, сиреневые сумерки, пока они бесцельно бродят по разбитым дорожкам сквера. Собаки радостно лают и бегают вместе с маленькими детьми, кто-то целуется, кто-то ест мороженое и снимает на пленку сахарные облака. А кто-то идет плечом к плечу с дорогим человеком, которого скоро не станет.       И Дазай пытается запомнить этот с виду безмятежный вечер до самых мелочей.       Сначала Ода все же заставляет его обработать рану на ладони, а затем они и правда идут играть в автоматы. Мужчина разбивает Дазая в пух и прах в каждой игре, и тот даже не пытается делать вид, что он не поддается. Детская музыка, запах попкорна и шум игр заставляют его чувствовать себя самую чуточку лучше.       Затем они идут пробовать алкогольное мороженое, и оба соглашаются, что переведенная на этот десерт выпивка того не стоит. Дазая еще час тошнит от сладкого вкуса вишневой сангрии на гландах.       Ода не может пройти мимо детского тира и выигрывает там три огромные игрушки подряд. Посмотреть на это чудо тут же собирается кучка детей и мужчине приходится буквально выдирать плюшевого розового зайца из рук Осаму, который вцепился в него мертвой хваткой. Оде под аккомпанемент нытья Дазая ничего не остается, кроме как играть снова, выбивая для него гигантского мягкого гуся и только после этого юный мафиози успокаивается. Владелец тира выглядит при этом чрезвычайно настороженным.       – Я назову его Федором, – задумчиво разглядывая рыжий клюв игрушки, наконец заявляет Дазай.       Не то чтобы Ода удивляется, но все же решает уточнить:       – Странный выбор, почему Федор?       – Не знаю, – пожимает плечами Осаму, и, хотя его лицо выглядит как обычно, глаза все еще переполнены черной тоской. – Как только его увидел, сразу в голове всплыло это имя.       – Ты знаешь какого-то Федора?       – Вообще-то нет, но такое чувство, что это ненадолго, – задумчиво бормочет Дазай, ловя в глазах игрушки отблеск сиреневого сапфира. – Надеюсь, что я ошибаюсь. Мы куда-то спешим?       Осаму переводит взгляд на наручные часы Оды, которые тот то и дело проверяет. Мужчина с тяжелым вздохом потирает затылок, глаза при этом незамысловатом действии смотрят куда угодно, но только не на Дазая. Юноша закусывает губу, чувствуя нарастающее волнение. Еще не село солнце, сегодня он обещал быть здесь.       – Вообще-то да, – выдыхает мужчина, пиная носком ботинка круглый камешек. – У нас назначена встреча.       Ну конечно, как могло быть иначе? Скрипнув зубами, Дазай ничего не отвечает, а лишь сворачивает в другую сторону. Ода мысленно кивает, радуясь проницательности друга и его угрюмой сговорчивости.       Осаму считает повороты. Ноги сами несут его в нужном направлении, он нашел бы это место, будучи выброшенным в любой части города с закрытыми глазами по запаху табака и виски со льдом. Гусь у него подмышкой качает плюшевой головой в такт торопливым шагам. Еще три квартала, и они на месте.        «Люпин» встречает их мягким, обволакивающим каждый грубый порез запахом кофе и джазом. Бармен кивает головой некогда постоянным гостям и без слов принимается готовить напитки. На одном из малочисленных стульев их уже ожидает знакомая, изящная тень, греющая руки о стакан глинтвейна.       – Анго, – тихо выдыхает Дазай, прикрывая веки и пытаясь отбросить сжирающие его призраки прошлого. Сейчас все должно быть по-старому. Всего один, прощальный вечер.       Слегка бледноватый юноша в круглых очках поднимает на вошедших взгляд цвета остывшего кофе и замирает. Ода горько улыбается, делая несколько шагов навстречу бывшему другу, а затем, не церемонясь, крепко обнимает его.       Сдержанность Анго летит к чертям, когда он, зажмуривая до алых пятен глаза, упирается лбом в плечо Одасаку, дрожащими руками снимая очки и отбрасывая их на барную стойку. Статные плечи, облаченные в выглаженный клетчатый пиджак, мгновенно становятся ссутулившимися.       – Я так рад снова видеть тебя, Ода, – тонкие губы слегка подрагивают, когда Анго наконец отстраняется, чтобы заглянуть в лицо друга. Он закусывает щеку, пытаясь вернуть самообладание и переводит тревожный взгляд за спину мужчины, вглядываясь в тени. – Здравствуй, Дазай-кун.       – Здравствуй, – шелестит одна из них, выходя на мягкий свет газовых ламп и усаживаясь на самый крайний стул. – Это была не моя инициатива, чтобы ты знал.       – Конечно нет, – качает головой мужчина, горько усмехаясь. – Но я все равно рад, что вы оба здесь.       – Я тоже, – кивает Ода, присаживаясь между ними. – Ты выглядишь таким занятым, серьезная должность в Особом отделе тебе к лицу, Анго, спасибо, что нашел время.       – О чем ты говоришь? – кофейный взгляд мужчины смягчается. Как жаль, что Дазай ненавидит кофе. – Не думал, что после всего ты захочешь встретиться.       – Я тоже, – хмуро выдавливает из себя Осаму, задрав ноги на стул и отказываясь смотреть в сторону бывшего приятеля. Если бы он знал, как сильно это царапало скальпелем гноящуюся рану в душе Анго, то даже в его черствой от обиды душе нашлось бы место для прощения. Но он не знал, а мужчине оставалось лишь глотать эту стеклянную крошку, делая вид, что он в порядке.       – Выпьем? – миролюбиво предлагает Ода и хотя бы в этом все трое настроены единодушно.       Тихо звенят стаканы, выпивка согревает. Анго не может перестать улыбаться краешком рта, его тонкие кисти, лежащие на стойке, перебирают воздушную салфетку. Он и Дазай слушают историю Оды, которую он рассказывает им в третий раз, но, как всегда, не помнит об этом.       Осаму то и дело бросает хмурые взгляды на грустный профиль Анго. Его лицо с тонкими, благородными чертами выглядит таким печальным, что он с негодованием к себе чувствует, что злость, обида и гнев постепенно превращаются из полыхающего хвороста в остывающую золу.       – Эй, Анго, – Дазай делает над собой невероятное усилие. Мужчина вздрагивает, переводя на юношу недоверчивый взгляд. – Ты все так же бегаешь по заданиям с тем самым потертым портфельчиком? Он ужасно дедовский, ты должен избавиться от этого раритета.       Мгновение царит тишина, а затем и Ода, и Анго разражаются облегченным смехом, с плеч сотрудника Особого отдела падает, крошась и дробясь, Эверест.       – Непременно, Дазай-кун, как только ты перестанешь травить всех окружающих своими несуществующими в природе блюдами. Ода, он уже пытался накормить тебя своим тофу?       – Несколько раз.       Анго ласково улыбается, глядя на младшего друга, осторожно выстраивая этим взглядом хрупкий мост между ними, и Дазай, против воли, возвращает ему искреннюю улыбку в ответ. Сейчас он чувствует, как сильно ему не хватало умного и спокойного Анго рядом с собой. И если бы события повернулись иначе, то он был бы первым, у кого Дазай искал бы утешения после потери Оды.       Но все сложилось так, как сложилось. Хотя сейчас Осаму может сказать с уверенностью, что он по-больному, по-горькому счастлив быть здесь.       Под негромкий разговор и звон стаканов вечер плавно перетекает в ночь. Они снова вырезают в выпрошенном у бармена картофеле детские рисунки, делая трафареты для новогодних открыток. Новый Год еще совсем не скоро, но они игнорируют это, самозабвенно кроша картофель, брызгаясь краской и потешаясь над творениями друг друга.       – Это вам, – Ода передает каждому по небольшому самодельному конверту, куда он упаковал свои открытки, которые прятал рукой от настырных взглядов друзей. – Откроете, когда меня не будет рядом.       Анго осторожно берет конверт и бережно убирает его во внутренний карман пиджака. Он кладет руку на плечо Оды, крепко сжимая его и поднимая глаза к потолку, чтобы не выдать своих чувств.       – Мне пора, завтра на работу, – надломленным голосом произносит он, надевая светлое пальто и кремовые перчатки из кожи. – Прощай, Ода.       – Прощай, Анго.       Они обнимаются напоследок, Анго неуверенно топчется на выходе, не решаясь уйти, но, поймав грустный, просящий взгляд Дазая, болезненно улыбается и уходит в ночь. Из груди Осаму словно выдирают кусок живой плоти, протаскивая его через горло. Он давится этой болью.       – Дазай, – голос Оды собранный, спокойный и готовый ко всему. Осаму сжимается и поворачивается к другу. – Выпьем?       Юноша переводит взгляд на два стакана в руках Оды, зная, к чему это ведет. Отказаться права нет, но внутренний ребенок кричит и плачет, и он идет у него на поводу.       – Я не буду это пить, – упрямится он, цепляясь пальцами за край стойки.       – Дазай, прошу тебя, – взгляд мужчины отражает теплое свечение ламп. – Сейчас самое время.       – Нет, не буду, – паника ломает его голос. Ода молча придвигает ему стакан с виски.       – Выпей со мной.       Страх выплескивается через край, Дазай не знает, куда его деть, поэтому в ужасе таращится на стакан в руках Одасаку, а в голове по замкнутому кругу носятся мысли. Перед мысленным вздором мелькают синие глаза Чуи, которые он не видел уже, кажется, целую вечность. Пора принимать решение.       – Хорошо. Если ты так настаиваешь, то я выпью. Из твоего стакана, если ты не против, – хрипло выдавливает Дазай, не сводя взгляда с уставшего лица друга, выхватывает стакан, который тот поставил возле себя, и залпом осушает его.       Ода поступает точно так же с выпивкой Дазая и мягко улыбается:       – Спасибо.       – Ты знал? – голос юноши звучит жалко.       – Конечно. Как будто я могу не знать, как работает голова у моего непутевого друга.       – Сколько времени?       – Пять часов.       – Ужасно мало. А как же тофу? – карие глаза начинает щипать. – И Мексика, ты же обещал слетать туда со мной?       – Посмотришь ее за нас двоих, хорошо? Пойдем, надо прогуляться, – Ода оставляет деньги бармену, тоскливо проводит в последний раз рукой по дереву стола и выходит прочь. Дазай, шатаясь, бредет следом.       Они курят, сидя на скамейке под звездами. Осаму сказать нечего, Оде надо сказать слишком многое. Он выкуривает подряд три сигареты, запивает их растворимым кофе из автомата и поворачивается к юноше.       – Я хочу, чтобы это осталось у тебя, – с этими словами руки Оды, пахнущие мятными сигаретами, передают Дазаю знакомую книгу. «Безупречный».       – Ты… ты дописал ее? – прочищая горло, спрашивает он, прижимая к груди потрепанную записную книгу и мягкую игрушку.       В ответ мужчина лишь кивает.       – И что стало с главным героем?       – Прочти, и ты узнаешь, – он выпускает дым из легких. – Помнишь, ты мне как-то сказал, что надеялся найти в мире жесткости и кровопролитий причину, чтобы жить?       Осаму замирает, переводя на Оду недоуменный взгляд.       – Помню, – тихо отвечает он. – Но я…       – Ты ее не найдешь, – перебивает мужчина, поворачиваясь к другу и становясь полностью серьезным. – Ты и сам, наверняка, это понимаешь. И все потому, Дазай, что ты ищешь ее не в том месте.       Мужчина спотыкается на последней фразе, словно это не то, что он хотел сказать, будто он сбился с какого-то неправильного сценария. Но, нахмурившись, он упрямо продолжает:       – Я не знаю, что случилось с тобой в прошлом, что ты настолько сильно погряз в этом мраке, не отпускающем тебя, разочаровался в жизни и полностью отрекся от нее. Но одно я знаю точно, что если твой смысл жизни и существует, то он находится вне насилия и крови, кто бы и что бы тебе ни говорил. Ты лишь маленький мальчик, плачущий один в темноте, брошенный посреди абсолютной пустоты. Помогай слабым, защищай сирот, позволь кому-нибудь вывести тебя на свет, так ты поймешь жизнь.       Дазай молчит, вспоминая, что совсем недавно он говорил те же самые слова Чуе. Но рыжий – переплетение эмоций, человечности и сухоцветов, почему Ода говорит это ему? Внутри Осаму уже давно один колючий лед.       – Я порчу все, к чему прикасаюсь, – глухо произносит Дазай. Когда-то произнесенные слова намертво вбились ему в голову. – Откуда ты можешь знать, что там я найду смысл?       – Я знаю. Лучше кого бы то ни было.       – Почему? – чайные глаза смотрят с печалью.       – Потому что я твой друг, только и всего.       Они молчат, провожая взглядами редких прохожих. Дазай раздумывает над словами мужчины, которые звучат в его голове похоронными колоколами. Сейчас у него два пути, три, если забыть про обещание, данное Оде. Вернуться в мафию на своих, кровавых условиях, или же покинуть ее, сбросив с себя эти проржавевшие цепи.       Но если и уходить, то ради чего? Должна быть очень веская причина, чтобы заставить Осаму, скрипя костями, прорубать себе новый путь в лучшую жизнь.       – Это не имеет никакого смысла, Одасаку, – наконец выдыхает он, ставя локти на свои колени и кладя на руки гудящую голову. – После всего, что я выкинул перед старшим советом мафии, Огай не отпустит меня. Ни за что. Он обязательно придет за моей головой, когда я потеряю бдительность хотя бы на минуту.       Ода молчит, медленно моргая и о чем-то размышляя. Он не выглядит как человек, у которого не будет завтрашнего дня. Внезапно его охватывает слабость, а ей на смену приходит тошнота. Он борется с дурнотой, стараясь не выдать себя – яд начал прожирать его внутренности.       – Ты прав, – восстановив дыхание, произносит он, нервно закуривая. – Он не отпустит. Напомни, что ты сказал ему в вашу последнюю встречу?       – Что случилось именно то, что мучило его в кошмарах по ночам.       – Значит нам пора, осталось еще одно дело, да, Дазай? – стряхивая пепел с брюк, Ода поднимается на ноги и протягивает руку юноше.       Тот поднимает сомневающийся взгляд и проницательно заглядывает в душу мужчине. Сейчас это его решение, последствия которого коснутся многих людей. Он медлит, прислушиваясь к своим мыслям, там всплывают прочитанные недавно строки: «Разум может ошибиться, но кровь – никогда». Его кровь уже давно все решила, поэтому Дазай решительно кивает и встает вслед за другом.       – Да, еще одно последнее дело.       ––––––––––––––       Шифер под их спинами крошится с раздражающим треском, недавний сливовый дождь умыл пыльную крышу, и теперь скопившаяся в волнах покрытия вода то и дело стекает лежащим за шиворот рубашек. Дыхание у обоих было тяжелым. У одного из-за животной паники, которая тисками сжимала грудь каждый раз, когда взгляд чайных глаз опускался на наручные часы. У второго – от действия смертельного яда.       – Сколько осталось? – хрипло выкрикивает Дазай в ночное небо. Утренние сумерки только начинают подкрадываться с востока.       – Минут пятнадцать, не больше, – сверяясь с собственными часами, отвечает Ода. В краешках губ начинает скапливаться прокисшая кровь. – Это была страшная ночь, но даже после нее все равно наступит рассвет. Смотри, небо расцветает. Как же красиво.       Дазай с трудом приподнимает перебинтованную голову, на этот раз повязки там не для отмычек и не для того, чтобы спрятать от других его лицо. На затылке запекшаяся кровь, руки юноши исцарапаны, брюки порваны. Ода, задыхающийся рядом, выглядит не лучше.       – Это ужасный способ сказать «прощай», Одасаку, – выдавливает из себя Осаму. Внутренние часы начинают обратный отсчет. – Осталось так мало времени, а мне нужно рассказать тебе так много, что я не знаю, с чего начать.       – Ты можешь рассказать мне про свою кошку. Я так и не познакомился с ней, – лицо мужчины начинает покрываться испариной, Дазай испуганно подползает ближе и кладет голову смертельно бледного Оды к себе на подрагивающие колени.       – Я не хочу говорить про мою кошку.       – Тогда давай просто помолчим. Я ни о чем не жалею, Дазай, не смотри на меня так. В тот самый миг, что я открыл глаза возле кладбища, я был готов к тому, что все так закончится. Скоро Накахара пойдет на поправку, ты сильно недооцениваешь свою привязанность к нему.       – Помолчи, – морщится Осаму, сжимая пальцами бежевый, порванный в нескольких местах плащ друга. – Я так ничего и не успел узнать о тебе, Ода Сакуноске.       – И это ничуть не помешало нашей дружбе.       Мужчина крупно вздрагивает, чувствуя, что начинает терять сознание, и видит перепуганный взгляд еще совсем юного мальчика. Его глаза трогает прощальная улыбка.       – Знаешь, что я сказал в тот день Жиду? Что единственная вещь, о которой я жалею, это то, что я не успел попрощаться с тобой, – рука Оды слабо приподнимается, едва дотягиваясь до плеча склонившегося над ним Дазая. – Клянусь, это единственное, о чем я тогда думал. Я так счастлив, что эта глупая судьба подарила мне шанс сказать тебе «прощай».       Дазай закусывает мелко дрожащие губы, чтобы не закричать. Оду пробивает кашель.       – Однажды я от кого-то услышал, что люди всю жизнь ищут спасения, но осознают это лишь на пороге смерти. Сейчас я понимаю это. Найди свое спасание в свете, Дазай. Смотри, стрижи летают…       Его подрагивающая бледная рука указывает в порозовевшее небо над головой, с которого еще не успели спрятаться звезды, потерявшие счет тому, сколько смертей они успели повидать за свои бесконечно долгие века. Что им за дело до еще одной, обычной смерти обычного человека?       В небе, встречая алую зарю, резвятся вместе с ветром стрижи. Глаза Дазая слезятся от прохлады и скорби, когда он смотрит на их танцы.       – Недавно ты говорил, что чувствуешь себя белобрюхим стрижом, – начинает он, а, повернувшись, встречается лишь со стеклянным, мертвым взглядом серых, когда-то живых и мудрых глаз.       Приглушенно всхлипнув, Дазай зажмуривается и прижимается лбом к холодной щеке Оды. Его тонкие пальцы впиваются в еще теплую, шершавую кожу чужих ладоней, а когда он отстраняется, то бинты с его лица цепляются за пуговицы рубашки и скомканной кучей остаются лежать на груди мертвого мужчины.       – Прощай, Ода Сакуноске, ты был замечательным другом, – тихо шепчет Осаму, чувствуя, что какая-то часть его души умерла сегодня вместе с ним.       Рядом на шифер падает еще не до конца оперившийся стриж. Дазай, шатаясь, берет его на руки и подбрасывает с крыши, глядя, как птица снова уносится в небо.       – Не все стрижи, падая, умирают, Одасаку. Быть может, благодаря тебе, сегодняшнее падение поможет кому-нибудь вновь взмахнуть крыльями.       Дазай устремляет глаза в небо, стараясь не смотреть на мертвого друга. В Йокогаме начинается новый день, пронизанный насквозь восточным ветром перемен.       –––––––––––––––––––––              Колокольчик над деревянной дверью ателье встречает Дазая заливистым звоном. Юноша долго смотрит на него, пока вежливый девичий голос не прерывает его размышлений:       – Добрый день, я могу вам чем-нибудь помочь?       Дазай переводит взгляд на швею и на его лице появляется уставшая улыбка.       – Надеюсь, что так.       Он глубоко вдыхает в себя запах ткани, лимонной вербены и металла швейных машин и подходит к девушке, протягивая ей объемный бумажный сверток. Девушка откладывает наперсток и с характерным шуршанием открывает пакет, выуживая оттуда чистый, пахнущий сандалом бежевый плащ.       – Что с ним случилось? – интересуется она, раскладывая на столе вещь и умелыми руками ощупывая рванную подкладку и прочие прорехи.       – Слишком долгая история, – усмехается Осаму, пробегаясь пальцами по все еще саднящему затылку. Бинты, обычно скрывающие его грустное, не готовое открыться миру лицо, так и остались гнить на той крыше. – Вы сможете починить его?       – Конечно, – девушка расцветает в улыбке, осторожно складывая плащ Оды и убирает его в один из дубовых шкафов. – Вы можете прийти за ним через несколько дней.       – Благодарю вас, всего хорошего.       Чайные глаза с грустью провожают знакомую вещь, но они больше не смотрят озлобленно или колко. Если бы кто-нибудь из знакомых людей присмотрелся к ним, то заметил бы, что теперь во взгляде Дазая можно найти любопытство. Лишь намек, но этот намек прочно поселился в его ресницах, трещинках губ и изгибе бровей.       Осаму пробует искать что-то новое в обычных вещах.       Он выходит из ателье и покупает себе мятное мороженое, жмурясь от солнечных бликов на веках и растекающегося вкуса малинового джема на языке. Пальцы, держащие деревянную палочку, все еще пахнут гарью – Осаму готов поклясться, что сегодняшней ночью он слышал плач всех своих жертв, когда сжигал возле контейнера ненавистный мафиозный плащ.       А Порция все оставшееся до рассвета время ласково мурлыкала ему на ухо свои сказки.       Прошло всего два дня, но даже в окружающем его городе чувствовались перемены, которые успели произойти. За эти два дня многое успело перестроиться в голове юноши, и сейчас ему предстояло встретиться с результатами своих решений.       Поэтому он выбрасывает пеструю упаковку от мороженого, покупает билет и садится в слегка душный, залитый солнечным светом автобус, который везет его на окраину. Он выходит последним и еще полчаса идет пешком, то и дело крутя головой по сторонам. Хочет задержаться возле небольшого бульвара, зарыться ступнями в зеленую траву и немного помолчать, но передумывает и лишь ускоряет шаг.       Полузаброшенное здание встречает его молчанием и подвальной прохладой. Сердце начинает колотиться где-то в горле, когда он толкает двери и… Ничего. Они закрыты. Нахмурившись, Дазай прячет руки в карманы светлых брюк, которые он обменял на дорогой нож в торговом переулке. Немного поразмыслив, он, вздыхая, обходит здание и осторожно выламывает раму самого хлипкого окна.       Потянувшись на руках, пробирается внутрь, стряхивает с бежевой, тонкой рубашки пыль и спускается в подвал, ожидая услышать знакомый писк приборов.       Но там пусто. Не моргает даже треклятая лампочка.       Нахмурившись, Дазай лезет в карман за новым мобильником, набирая на нем записанный на всякий случай номер.       – Что тебе надо? – отзывается телефон спустя несколько гудков.       – Ты до отвратительности бессердечен и жесток, – фыркает Осаму, разглядывая свои ботинки. – Где ты? И где Чуя?       Док на том конце провода многозначительно молчит. Это красноречивое молчание многое говорит Дазаю.       – Ясно, ты не в Йокогаме. Как только вернулся из той поездки, сразу забрал Чую и уехал. Ожидаемо. Когда вернешься? – стараясь казаться беспечным, интересуется Дазай. Он знает, что не ошибается.       – Следил?       – Если бы следил, то не тратил бы сейчас время на пустую болтовню, – голос юноши становится серьезным. – Я хочу увидеть Чую, ты не в праве прятать его, словно это не я собственными руками похоронил Оду ради того, чтобы он жил. Скажи мне адрес.       – Напомнить первоисточник, из-за которого все произошло?       – Я просто хочу увидеться с бывшим напарником, в чем может быть проблема? Он пришел в себя? – Осаму нетерпеливо стучит пальцами по белому подоконнику. – Док, пожалуйста, дай мне приехать.       – Выучил новое слово? Похвально. Но я все еще не намерен общаться с тобой на эту тему.       – Хорошо, – тянет Дазай, устало потирая переносицу. – Как скоро ты вернешься в город?       Осаму слышит, что Док колеблется, но, наконец, сдается:       – Планировал завтра утром. Это так важно?       – Да. Когда изменишь свое мнение о моих намерениях, скинь сообщением адрес на этот номер. Буду ждать.       И юноша сбрасывает вызов, возвращая телефон в карман. Он задумчиво собирает слегка пыльные резиновые игрушки куриц в небольшую кожаную сумку, надевает коричневые очки, защищающие глаза от палящего солнца и возвращается к себе. А по пути все же задерживается в парке, зарываясь голыми ступнями в прохладу зеленого газона.       На следующее утро тихий звон входящего сообщения застает Осаму уже на ногах. Он, подпевая радио, пробует приготовить вафли, чувствуя безмолвную поддержку, исходящую от Порции, которая трется пушистыми боками о его голые щиколотки. Чихнув и отряхнувшись от муки, юноша проверяет загоревшийся экран, и его лицо расплывается в удовлетворенной улыбке.       – Чудно. Сейчас позавтракаем и мне придется снова тебя оставить, – извиняется он, ставя перед кошкой тарелку с чем-то, только отдаленно напоминающим вафли. – Но я ненадолго, обещаю.       Почесав подросшую любимицу за черным ушком, Осаму принимается за выпечку, параллельно с этим проверяя карты в телефоне. Указанный Доком адрес находится в Оисо, если ехать на своем автомобиле, то путь займет не больше часа. Но своего автомобиля у Дазая нет, поэтому весь путь до станции он занят тем, что морально готовит себя к поездке на поезде.       И это оказывается не так уж плохо, хотя юноше и приходится забиться в самый дальний угол транспорта, во избежание случайных касаний. От его одежды все еще пахнет сладкими вафлями и кошкой.       Стоит Дазаю выйти из прохлады станции Оисо, как он тут же попадает в плен спального района. Он давно привык к окружающим его небоскребам и гулу города, поэтому сейчас юноша чувствует себя так, словно он провалился во времени. Вокруг нет машин, кипящей толпы, лишь редкие прохожие и невысокие, огороженные зеленью белые домики.       Он чувствует запах Сагамского залива и итальянской кухни, долетающий из ближайшего ресторанчика. Спустя двадцать минут ходьбы, юноша оказывается перед небольшим домиком бежевого цвета, который почти ничем не отличается от соседних. Белая изгородь, небольшая лужайка с качелями и плющ, переплетенный с розами, доползающий почти до самой крыши по одной из стен.       Толкнув калитку, Дазай беспрепятственно попадает на территорию и так же спокойно заходит в дом. Он не успевает как следует осмотреться, лишь чувствует запах жасмина и мыла, как перед ним тут же вырастает Док, закрывая за собой дверь, ведущую в соседнюю комнату.       – Дазай.       – Док.       Осаму смотрит открыто, не пряча взгляда – ему нечего стыдиться или скрывать. Врач же, внимательно оглядев гостя с ног до головы, едва заметно кивает.       – Выглядишь здорово для человека, который совершил что-то подобное, – наконец, выносит вердикт он, складывая руки на груди. – Просто безумие.       – Я приехал не для того, чтобы обсуждать с тобой мои действия, – тут же отрезает Дазай. И хотя его голос не звучит грубо, в глазах мелькает знакомая тень, взгляд то и дело возвращается к закрытой за спиной Дока двери. – Что это за место и зачем ты перевез Чую сюда?       – Это небольшой загородный дом, который когда-то принадлежал Артюру Рандо, может, помнишь его? Мори-сан после его смерти хотел продать это место, но Чуя почему-то настоял на том, чтобы имущество переписали на него. Насколько я знаю, о цене они договорились. Чуя иногда приезжает сюда, осенью его не вытащить из сада, он с другой стороны дома. Я подумал, что здесь ему будет безопаснее.       Дазай кивает, чувствуя жгучее нетерпение, но покорно слушает Дока краем уха, а сам жадно вглядывается в окружающий его интерьер. Шторы, растения, картины, дерево, жасмин, фотографии и личные вещи, которые можно будет рассмотреть чуть позже…       – Пойдем.       Док идет первым, легко толкая дверь из белого дерева, Дазай следует за ним, осматриваясь по сторонам. Его щеки кусает лихорадочный румянец. Он быстрым движением поправляет манжеты чистой рубашки, как будто это имеет хоть какой-нибудь смысл.       Осаму замирает на пороге, всматриваясь в знакомые до тянущих оскомин черты лица. Чуя все еще спит, но то сон, от которого он скоро проснется. Рядом с ним стоят знакомые приборы, которых стало меньше и несколько капельниц. Док садится рядом с ним, поднимая на весу сухую руку рыжего и меняет катетер.       – Он… скоро очнется? – слегка сиплым голосом выдавливает из себя Дазай. – Не похоже, что ему стало лучше, не в обиду твоим профессиональным навыкам.       Черные, полные недовольства глаза устремляются на юношу. Таким взглядом убивают, Дазай в этом уверен.       – Его сердце почти полностью выгорело, сгорело дотла, осело золой на органах, как ты считаешь, должен ли он через неделю скакать и прыгать по крышам зданий, или чем вы там двое занимались на заданиях? – почти шипит мужчина. – Его восстановление будет очень долгим и займет как минимум месяца четыре даже с его способностью к регенерации.       Дазай находит в себе силы, чтобы подойти ближе к постели больного и тихо сесть рядом. Задумчивый взгляд скользит по собранным медным волосам, закрытым векам, трубкам, идущим в вены. Он видел эту картину много раз еще в лазарете мафии, когда они были моложе. Но еще никогда прежде он не чувствовал столько тоски и вины перед Чуей.       – Ода был хорошим человеком, но ты знаешь, что это было правильным решением, – закончив процедуру, тихо произносит Док.       Дазай шумно сглатывает, нерешительно проводя кончиком пальца по теплому, искусанному синяками сгибу локтя Чуи.       – Знаю. Как долго ты будешь отлынивать здесь от работы? – юноша резко меняет тему, отдергивая собственную руку.       Док чешет кончик носа.       – Очевидно, сколько понадобится.       – В мафии такого не потерпят, – усмехается Дазай, обводя взглядом светлую комнату с деревянным полом. Необычно. – У меня к тебе деловое предложение.       – Нет.       – Я еще ничего не сказал, прекрати вести себя как заносчивый ублюдок, – карие глаза Дазая на мгновение прячутся в тени, становясь черными. – Ты лучше кого-либо знаешь, что я действую не только в своих интересах. Поэтому будь добр, засунь свое пренебрежение ко мне куда-нибудь подальше и слушай молча.       Док лишь усмехается, откидываясь на спинку стула.       – Удиви.       – Я хотел представить это как просьбу, но ты утомляешь меня, поэтому скажу прямо: я останусь здесь, пока не поправится Чуя.       Мужчина молчит, сверля собеседника недоверчивым взглядом, а затем разражается сухим смехом.       – Я не позволю тебе оставаться здесь. Скажи «спасибо», что я дал тебе адрес, чтобы ты смог навестить его.       – Не помню, чтобы я спрашивал твоего позволения, – лениво тянет Дазай, поднимаясь на ноги и с хрустом потягиваясь. Это решение возникло в его голове само собой, без его участия, и сейчас Дазай просто озвучил его вслух.       – Ты просто решил спрятаться здесь.       – Конкретно для тебя это не имеет никакой разницы.       – Если Чуя очнется, то он первый выгонит тебя отсюда пинками.       – Когда Чуя очнется, тогда и узнаем, – юноша, кинув последний взгляд на бывшего напарника, движется к двери.       – Куда ты?       – За вещами, конечно. И по мне кошка скучает. Я скоро вернусь, скажи Чуе, чтобы никуда не уходил, – мило улыбнувшись, Осаму складывает губы в воздушном поцелуе и машет на прощание рукой.       – Псих, – грубо цедит Док, испытывая непреодолимое желание закурить после этой встречи. Но растрепанная макушка юноши уже мелькает за окном, волосы ласково треплет летний ветер. – Может, оно и к лучшему.       Не удержавшись, Док с наслаждением затягивается горькой сигаретой с тонкими нотками корицы.       –––––––––––––––              Осаму сдержал свое слово и приехал на такси через несколько часов, отобрав у Дока ключи и вытолкав того обратно в Йокогаму. У него было не так много вещей, большую часть из них занимали погрызенные, но горячо любимые Порцией растения, игрушки Порции и сама Порция, соответственно. И небольшая сумка одежды Осаму с двумя фоторамками в боковом кармане. А еще гусь Федор, на этом имущество юноши заканчивалось.       Получив самые подробные инструкции от Дока, Дазай заверил его в своей компетентности, но был вынужден согласиться с тем, что утром необходима помощь сиделки с уходом и капельницами.       Дом оказался не очень большим, но уютным и удобным, пропахшим выпечкой, чаем и свежими простынями. Первые дни незваный гость развлекал себя тем, что бесцеремонно шарился по всем шкафам и полкам, до которых мог добраться. Он нашел кучу бесполезных гербариев, каких-то странных масел и благовоний, бесчисленное количество древних рубашек и еще множество вещей, которые у него никак не ассоциировались с Чуей.       Вечерами, сидя рядом с кроватью больного вместе с урчащей Порцией на коленях, Дазай читал вслух, хотя выбор книг для небольшой домашней библиотеки его конкретно веселил. Митчелл, сестры Бронте, Дюма, Брэдберри, Жюль Верн – полный суповой набор погибшего в душе романтика, коим Чуя не был. Вроде как не был. Проживя здесь несколько недель, Дазай уже ни в чем не был уверен.       Многие книги были в оригинале, что тоже позабавило кареглазого юношу – он вспомнил, как рьяно накинулся Накахара на изучение языка сразу после того, как они, пятнадцатилетние и враждующие, вернулись из Нью-Йорка. И его упорства и гибкого ума хватило с лихвой, чтобы за полгода он овладел английским почти в совершенстве.       Иногда вечером он выходил гулять, заставляя покупать себя здоровую пищу, потому что его желудок уже умирал от доставок и полуфабрикатов. Но Порция такое не ела, поэтому Осаму приходилось готовить. Конечно, ему было скучно. Теперь, когда он полностью отошел от дел мафии, Дазай чувствовал себя ненужным. Но стоило ему зайти в тихую, освещенную теплыми торшерами комнату и заглянуть в лицо Чуи, как вся тоска рассеивалась сама собой. Он знал, что поступает верно.       Заставить себя сходить хотя бы раз на могилу Рюноске он так и не смог.       Несколько раз к нему приезжал Анго. Первый раз мужчина нашел какой-то ужасно важный (нет) повод, чтобы встретиться, но беседа не шла и все было как-то скомкано. Но в следующие разы Дазай звонил ему сам и был искренне рад видеть, с какой охотой Анго приезжал к нему вместе с пакетами домашней еды и сакэ.       Так спокойно и относительно гладко протекали будни и выходные бывшего мафиози. За чтением новых, купленных на свои деньги книг, просмотром кулинарных шоу и дневным сном. За эти недели юноша, кажется, поставил себе цель отоспаться за все свои бессонные ночи. И странно, лежа в гостевой комнате и разглядывая подвешенный ловец снов, Осаму позабыл, что такое нервная бессонница.       Эта умиротворенная, пасторальная жизнь юноши длилась уже больше месяца, когда ранним утром в соседней комнате Чуя открыл глаза с именем Дазая на губах.