всполохи света на потухших щеках

      Даже если Чуе что-то и снилось, то сейчас руки и губы Дазая делают с ним все, чтобы он никогда об этом не вспомнил. В голове рыжего бешеный гул сердцебиения гоняет вязкую пустоту по кругу, напрочь лишая способности думать о чем-либо еще, кроме чужих поцелуев на своих щеках, губах и волосах. Осаму, неловко толкаясь сломанной рукой о грудь Чуи, съезжает чуть ниже и, щекоча шею вьющимися от влаги волосами, оттягивает зубами кожу на чужом подбородке, чередуя укусы с влажными поцелуями в кадык. И, слушая чужое дыхание где-то у своего сердца, Чуя просто расслабляется, позволяя неумелым ласкам Дазая вскружить ему голову.       – Знаешь, болтаешь ты куда лучше, чем целуешься, – врет рыжий, беззвучно смеясь, когда Осаму в отместку кусает его за ключицу, оставляя на коже неглубокий след зубов.       – Если тебе не нравится, то мы всегда можем начать избивать друг друга, – тихо выдыхает Дазай, коротко облизав ему мочку уха. – Могу начать с этого.       И, без предупреждения, прохладные пальцы, несколько мгновений назад перебирающие медные пряди в скупой нежности, тут же оттягивают их в сторону, срывая с губ Чуи шипение. В ответ он проходится короткими ногтями по бинтам на спине, и Дазай выгибается, вжимаясь бедрами в чужой, втянутый от напряжения живот.       – Прибить тебя я всегда успею, – качает головой в темноте Чуя, проводя носом по шее юноши, которая пахнет горьким цитрусом.       – Как скажешь.       Весь остаток ночи они проводят в этой странной, сумасшедшей вариации танца, толкаясь, прижимаясь и целуя друг друга, пока рассвет не расцепляет их руки, разгоняя парней по разным углам кровати. Задыхающиеся и уставшие, как после драки, исцарапанные и с припухшими губами, оба засыпают с первыми алыми бликами на окнах. Под головами влажные наволочки, пахнущие терпкой кожей и потом, а кончики пальцев едва касаются друг друга. Но этого вполне достаточно, и они спят, спинами ощущая живое тепло чужого тела.       Никто не знает, что Чуя боится темноты.       Не той, которая приходит вместе с ночью, прячась по углам квартиры и выращивая в себе уродливых василисков, которых прогонят первые солнечные лучи. Не той, что плещется в расширенных зрачках очередного трупа, пачкающего руки кровью и слюной. И не той, что находится между яркими звездами, крадя их свет.       Темнота, которой боится Чуя, не такая милосердная. Она бездонная, облизывающая глазные яблоки и царапающая их, выбивающая дыхание, душащая и внушающая первобытный ужас. Почти никто не знает, что Чуя боится темноты. Дазай не просто знает, он может назвать источник этого страха. Ведь он был там.              Тихий, монотонный писк приборов поддержания жизнеобеспечения действует на нервы. Чуя спит беспокойным сном, полным кошмаров. Он находится в абсолютной пустоте, но воспоминания о том, что поглотило его сознание и тело, корежат даже сейчас. Просыпаться страшно. Вспоминать и видеть не сошедшие до конца кровавые узоры на руках – страшно.       И все же сон не может длиться вечно. Поэтому он просыпается с отчаянным воплем на губах, тут же закусывая побитые костяшки пальцев, давясь этим криком. Стоит ночь, он, скрючившись, сидит на пропахшей чужими испражнениями койке лазарета Портовой мафии. Рядом никого нет, кажется, что во всей огромной и пустой палате тусклая лампочка освещает только его кровать. Тихо всхлипнув, Чуя сползает в самые ноги, туда, где бесформенной кучей темнеет сбившееся от судорог больничное одеяло. Ему холодно, кости и мышцы болят, словно их выдернули из его тела и лишь потом вернули на место. В горле саднит, руки трясутся ненормальной дрожью и это не в его характере – поддаваться страхам. Но сейчас, вспоминая произошедшее после того, как он произнес эту проклятую комбинацию слов, ему хочется взвыть побитой собакой. Потому что та тьма, что сжирала его все то время, была страшнее всего, с чем ему приходилось когда-либо сталкиваться.       Это один из самых первых призывов порчи. Ему не хотелось использовать эту противоестественную, разрушительную силу, но их с Дазаем загнали в тупик и выхода не оставалось. Что было дальше, Чуе хочется забыть раз и навсегда. Не вспоминать потусторонние голоса мертвецов, которые раздирали его кожу и душу, пока он в забытье крушил врагов. Он все видел, все чувствовал, но не мог остановиться разрушаться до тех пор, пока рука Дазая не схватила его за плечо.       Забравшись под одеяло и сжавшись в комок, Чуя плачет. Плачет впервые в жизни, ощущая, как скопившийся ужас от пережитого стекает по его щекам ядовитой, разъедающей влагой. А токсичный страх продолжает гулять по венам. Он крепко жмурится, но даже так перед глазами только темнота. Он так сильно забывается в этом одиночестве, что не сразу замечает, как кто-то осторожно трогает его вздрагивающую спину.       Вскрикнув, Чуя сбрасывает с себя тонкое одеяло и чужую руку вместе с ним. Рядом сидит Дазай, с расширенными, ненормальными черными зрачками. Он бледен, весь перебинтован и смотрит, не мигая, на опухшие глаза Чуи. Облизав сухие губы, тихо произносит:       – Ты очнулся.       Рыжий мальчик отсаживается как можно дальше и смотрит на ночного посетителя волком, чуть только не рыча. Уязвленная гордость душит. Дазай сидит неподвижно, привычная насмешка не искажает его лицо, но он все еще остается высокомерным и жестоким ублюдком в глазах Чуи.       – Ты мог отменить порчу раньше, – хрипит Накахара, прожигая напарника полным отвращения взглядом. Из-за Дазая ему пришлось терпеть эту пытку намного дольше, чем того требовалось.       – Меня подстрелили, – спокойно отвечает кареглазый мальчишка, покосившись на свое плечо. – Я применил способность, как только сумел добраться до тебя.       – Лжешь.       – Почему ты плачешь? – отстраненно спрашивает Осаму, обезличено склоняя голову к плечу, будто перед ним находится интересный образец каких-то непонятных чувств. Словно сам Дазай является полуживым существом с напрочь атрофировавшимися эмоциями.       – Не плачу, – угрожающие, низкие нотки в голосе Чуи могли бы даже кого-нибудь запугать, а загоревшиеся алым ладони – тем более. Но не Дазая.       – Плачешь. Ревешь, как пятилетка от страха, – безапелляционно возражает мальчишка, подсаживаясь ближе и заглядывая своими ненормальными, черными глазами прямо в лицо смертельно бледному Чуе. – Что там было? – затаив дыхание, обдавая рыжего запахом медикаментов и засохшей крови, шепотом спрашивает Дазай: – Что ты видел?       Чуя шумно сглатывает, глядя куда-то мимо безумного лица напарника. Он невольно ежится, и долгое время молчит, слыша лишь их смешивающееся в одно дыхание.       – Там ничего нет, – сипло, с отчаянием признается Чуя, закрывая глаза. – Такая страшная темнота и бессчетные голоса, кажется, умерших людей.       – Как это чувствовалось?       – Как смерть.       Они замолкают, пусто глядя друг на друга. Рыжего мальчика трясет так сильно, что даже зубы стучат, и он боится представить, каким извращенным способом Дазай в будущем использует эту минуту его слабости и на какие точки надавит, если ему захочется. Но тот лишь, не моргая, о чем-то думает, нервно кусая изнутри щеки. Чуя зарывается носом в колени, мечтая об одиночестве. Или о чьем-нибудь присутствии рядом, но только не Дазая.       Его плеча снова мимолетно касаются.       – Тьма тебе не страшна, если ты сам источаешь свет, – едва слышно произносит он где-то над ухом замершего Чуи. – А ты, овечка, светишься так сильно, что я ненавижу тебя за эти непонятно откуда взявшиеся эмоции на твоем лице. Ты должен презирать, злиться и кричать, но ты улыбаешься и идешь напролом. Я позову кого-нибудь, чтобы тебе вкололи снотворное.       Чуя слышит тихий удаляющийся шорох черного мафиозного плаща и поднимает голову:       – Ты все время был здесь? – хмуро спрашивает он.       – Доктора сказали, что ты вряд ли очнешься. Я просто хотел поймать момент, когда жизнь покинет твое тощее тельце. Это было бы интересно, но своей живучестью ты лишил меня всего удовольствия, – Дазай оборачивается, однобоко усмехаясь: – У нас с тобой впереди еще много работы, спи, пока можешь.       И Осаму исчезает за дверью, оставляя после себя пропахшую тревогой пустоту.              Чуя просыпается, широко распахнув недоуменные глаза. Не торопясь, садится на кровати, убирая волосы с лица, и, вытянув руку перед собой, растерянно считает пальцы. Ему приснилось это давным-давно забытое воспоминание. Он все видел, чувствовал и ощущал так ярко, словно снова перенесся назад, когда он был лишь испуганной овцой в мафиозной одежде, а Дазай сходил с ума от бессонницы и диких идей, которые терзали его голову. Он видел настоящий сон, как настоящий, обычный человек.       Тьма тебе не страшна, если ты сам источаешь свет.       Так это был Дазай. Чуя неверяще усмехается, зарываясь рукой в слегка отросшие пряди, и поворачивает голову на звук чужого дыхания. Осаму спит на животе, уткнувшись носом в подушку. Накахара задумчиво рассматривает когда-то ненавистного бывшего напарника, невольно сравнивая его с уставшим мальчишкой из его сна. Сейчас спящее лицо Дазая выглядит спокойным и безмятежным, на глаза падает длинная, волнистая челка, а спина размеренно поднимается в такт глубокому дыханию.       Стряхнув наваждение, он лишь осторожно прижимается боком к спящему Дазаю, потянувшись, встает с кровати и идет умываться. Смотря на свое отражение в зеркале, Чуя кисло кривится, видя бледные укусы на шее и предательски блестящие глаза. Вздохнув, сплевывает пену в раковину и задумчиво вытирает лицо полотенцем. Ну что сказать? Не то чтобы он никогда не рассматривал такой вариант развития событий. Каким бы редкостным мудаком ни бывал временами Дазай, самому себе Чуя старался не врать. Просто пытался лишний раз не думать об этом. Осаму всегда терся где-то рядом и Чуе было этого достаточно. Достаточно слушать его, закатывать глаза на идиотские выходки и незаметно быть рядом, если этого требовалось.       Но не теперь, когда он знает, какого это, целоваться с ним до умопомрачения, сталкиваясь зубами и чувствуя чужие, требовательные руки на своем затылке. При воспоминании о теплом языке между своих губ, Чуя шумно выдыхает и еще раз умывается, на этот раз ледяной водой. Внизу настойчиво тянет от постыдных мыслей, но парень решает игнорировать это. Откровенно говоря, если бы вчера ночью Дазай не тормозил бы его время от времени, то Чуя был бы совсем не против стянуть с него лишнюю одежду и эти проклятые бинты, отшвырнуть белье, спуститься мокрыми поцелуями ниже, узнав, куда ведет дорожка темных волос, начинающаяся на бледном животе…       – Бля-ать, какой пиздец, – цедит Чуя, таращась в стену несколько минут и для верности отвешивая себе легкий шлепок по щеке.       Поразмыслив над темой о том, кому из них будет более стремно, когда Осаму проснется, Чуя приходит к выводу, что все-таки Дазай находится в более уязвимом положении. Это он болтал всякую очень искреннюю и смущающую близостью влюбленную чушь, поэтому ему, Накахаре, переживать не о чем. Приободрившись, Чуя идет на кухню готовить завтрак и кормить вьющегося у ног с голодным взглядом кота.       Когда Пельмешек накормлен, чай заварен, а глазунья с томатами и адзуки уже начинает остывать, Чую посещают подозрения, что Дазай, желая избежать неловкого разговора, притворяется в его комнате мертвым. Но именно в тот момент, когда он вскакивает на ноги, чтобы пойти и растрясти валяющуюся тушу, потому что на дворе уже обед, дверь на кухню медленно отворяется, давая Чуе возможность рассмотреть сонного и потрепанного Дазая, который лениво зевает, отчаянно потирая глаза ладонями в попытках проснуться.       – До-обро… аа, как же спать охота, – клацает он зубами, заканчивая зевать и несколько раз моргает, глядя на рыжего, который успел плюхнуться обратно на стул и принять безмятежный вид. – Ты не ходил за Порцией?       – Чего? – удивляется Чуя, отпихивая ногой вцепившегося в тапок кота.       – Она не любит ночевать одна, – все еще невнятно бормочет Дазай и, зажмурив один глаз, пытается левой рукой распутать колтун на голове. – Я сейчас вернусь.       Чуя провожает взглядом невозмутимо удаляющегося Дазая, отпивая остывший чай, но к еде не притрагивается. Когда Осаму возвращается с такой же невыспавшейся кошкой в руке, громко шаркая босыми ступнями, он открывает рот, чтобы выпалить что-нибудь язвительное и смущающее по поводу вчерашнего, но не успевает.       – Ты что творишь?! – вскрикивает рыжий, пытаясь треснуть наугад куда-то себе за спину, и тут же с остервенением начинает вытирать мокрое ухо о свое плечо. – Что за мерзость, Дазай!       Полностью довольный собой, Осаму отпрыгивает в сторону от лупящего воздух Чуи и вытирает рукавом рот, с восторгом наблюдая за тем, как брезгливо оттирается рыжий от его слюней. Отметив про себя, что это отличное начало дня, Дазай, кряхтя, придвигает свой стул вплотную к стулу беснующегося парня и с грохотом плюхается на него. И тут же получает болезненный щипок в бок, но оно того стоило. Подперев подбородок рукой, он довольно жмурится и, не мигая, беззастенчиво рассматривает Чую.       – Утречка! Почему ты сбежал из нашей теплой постели? – начинает галдеть он, сдувая с его носа рыжую челку и встречаясь взглядом с ошалевшими синими глазами. – Я же теперь могу называть ее «нашей»? Может, мне хотелось проснуться в твоих жарких объятиях, смотреть на то, как ты спишь и считать твои дурацкие веснушки? А мы уже можем говорить на тему бывш…       – Бля-а-вть, заткнись сейчас же! – вскидывается Чуя, заталкивая в рот Дазая кусок булки, и для верности крепко накрывает его сверху рукой. – Ты вообще чувствуешь что-то, хотя бы отдаленно напоминающее смущение?       Громко проглотив сладкую выпечку, Осаму облизывает ладонь Чуи, отрицательно качая головой под непрекращающуюся ругань. Накахара второй раз за утро оттирается от его слюней.       – Ты как собака, честное слово. Только я еще не видел таких противных и вредных псин, – ворчит он, сминая салфетку.       Мда. А у него в голове было столько прекрасных картинок этого утра. Вот Дазай, мнущийся и неловкий, выходит на кухню, боясь поднять на него взгляд, а Чуя, чувствуя собственное превосходство, беззлобно издевается над ним, доводя до стыдливой красноты щек. Или как вариант, он представлял, что Осаму будет до вечера сидеть в комнате, не желая выходить и говорить о том, что между ними произошло, а Чуя, как взрослый и способный признаться в своих чувствах мужчина, будет пытаться вразумить его, что это нормально и всякое такое.       Но нет, конечно нет. С Дазаем всегда все кувырком, и Чуя будет лжецом, если скажет, что он не получает от этого удовольствия. Это как легкая зависимость – не знать, чего ждать от человека в следующий момент, пытаться угадать, и всегда ошибаться, но лишь потому, что его действия превосходят все твои ожидания.       – Что, даже никаких неловких пауз? – вяло интересуется Чуя, отзеркалив расслабленную позу Осаму и глядя в веселые, блестящие глаза напротив.       – Неа, – пожимает плечами юноша, поправляя сползающие с шеи бинты, и тихо выдыхает через зубы, когда Порция, запрыгнув к нему на колени, ласково впивается в кожу на ногах когтями. Кажется, и правда соскучилась. – А что? Твоих бывших бойфрендов после первой ночи приходилось откачивать и вести к психиатру?       – А ну, слушай сюда, – звеня брошенными палочками, вскипает Чуя, придвигаясь вплотную к почти светящемуся Дазаю. – То, что мы целовались, совсем не помешает мне побить тебя или оттаскать за волосы, если ты меня выбесишь, понял?       Несколько раз быстро моргнув, Осаму громко чмокает его в кончик носа, лишая Чую не только всех слов, но и способности соображать в целом. При свете дня все это кажется каким-то кривым сюром. Дазай, с любопытством наблюдая за подвисшим парнем, тихо щелкает пальцами у него перед лицом.       – Эй, чиби, – накидываясь на завтрак, произносит он, случайно залезая рукавом в миску с соусом. – У тебя шестеренки в голове крутятся с оглушающим скрипом со вчерашнего вечера. Посмотри на меня.       Чуя медленно поворачивается на голос и встречается взглядом со спокойным, расслабленным лицом Осаму. Он откладывает приборы и, заправив непослушную прядь за ухо, накрывает своими прохладными, исцарапанными руками сухие ладони Чуи. И рыжий не может не признать, как красиво это выглядит, когда изящные, тонкие пальцы переплетаются с его собственными, ласковым движением очерчивая на тыльной стороне руки невидимые узоры. Чуя гипнотизирует их взглядом, пытаясь запомнить каждый из них, и понимает, что успокаивается.       Это Дазай. Ничего страшного не произошло, все, как всегда. Есть он, есть Осаму и все остальные.       Кареглазый юноша, терпеливо наблюдающий за каждой мелькнувшей эмоцией на чужом лице, едва уловимым движением придвигается ближе и утыкается носом в щеку Чуи. По позвонкам рыжего щекочущим теплом пробегаются мурашки, когда он чувствует на плече касание мягких, теплых губ.       – Ты всегда был рядом, а я, как мог, был рядом с тобой, – тихо произносит Дазай, прикрывая невыспавшиеся, обожженные утром глаза, беспокойно водя пальцами по горячей ладони. – Это нормально, если ты не захочешь, чтобы что-то менялось между нами. Мы можем просто, не вешая никаких ярлыков и ожиданий друг на друга, делать то, что хотим. И все будет в порядке, если наши желания не совпадут, не знаю кем, но мы все время будем друг у друга до самого конца.       Он отстраняется, не сводя пристального, теплого взгляда карих глаз с ресниц Чуи, в которых путаются солнечные блики. От вида спокойного, открытого Дазая у Чуи пересыхает в горле и щемит где-то между левыми ребрами. Он сжимает пальцы, с непонятной тоской впиваясь ногтями в ладонь юноши.       – Мы можем проверить? – предлагает Чуя, давая дразнящему запаху чужой кожи заполнить его легкие. – Чего ты сейчас хочешь?       – Быть рядом, – не задумываясь, выдыхает Дазай, перебирая пальцами медные пряди. – А ты?       «Целоваться» – бешено проносится в голове Чуи. Учащенное дыхание сбивает с толку, он хочет проглотить эту мысль, но затем просто признается вслух:       – Целоваться с тобой до тех пор, пока язык не отсохнет.       На самом деле, это легко. Очень легко, когда ты видишь расширившиеся от твоих слов зрачки, чувствуешь, как тебя настойчиво тянут за руку в зашторенную комнату и мягко толкают в грудь, падая следом где-то рядом на одеяло. Легко оставить посуду на столе и недопитый чай и просто лежать на боку, всеми силами пытаясь прижаться к вздыхающему у твоих ключиц человеку как можно ближе, заново знакомясь пальцами с теплым, обнимающим тебя телом. Чувствовать напрягающиеся мышцы на спине, гулять руками по ямочкам на пояснице и, спускаясь всего на несколько миллиметров ниже, замирать, слыша сбивающееся дыхание на затылке.       Дазай приятной тяжестью вдавливает Чую в подушки, распаляя его лицо быстрыми, легкими поцелуями в закрытые веки и скулы. Не удержавшись, облизывает уголок рта, зажав левой рукой острый подбородок, и перекатывается на бок, закидывая ногу на бедро Чуи.       – Кстати, забыл сказать, – мурлыча, произносит он. – Спасибо за завтрак.       – Вау, ты выучил новое слово? – вскидывает брови рыжий, складывая руки на подушке и роняя на них голову, оказываясь нос к носу с Дазаем. – Мое общество идет тебе на пользу, может, ты и человеком когда-нибудь станешь.       – Умолкни, чиби, тебе идет, когда ты не язвишь, – тянет юноша, устало закрывая запястьем здоровой руки глаза, и сонно зевает. – Мы никуда сегодня не пойдем?       – Неа, – Чуя подхватывает заразительную зевоту и, перевернувшись на другой бок, прижимается спиной к груди и животу Осаму, чувствуя, как тот вздрагивает. – Я планирую валяться здесь весь день, а вечером посмотреть какой-нибудь тупой фильм. Составишь компанию?       Дазай лишь еле слышно мычит ему куда-то в затылок и затихает, быстро заснув в полумраке зашторенной комнаты. Чуе не страшно бросаться в этот омут, он лично знаком с каждым чертом и обглоданным скелетом темного нутра Осаму. У него, Чуи, внутри все точно так же, и лишь немного по-другому. Когда-то Дазай сказал, что тьма не страшна, если ты сам источаешь свет. И рыжий вовсе не теплое, весеннее солнце. Он – пожар, пожирающий с треском леса и города, но этого неправильного, разрушительного света хватит для того, чтобы не бояться темноты Дазая.       Чуя неожиданно осознает, что свою незаменимость можно чувствовать не только сражаясь насмерть за что-то и выходя победителем. Можно находить ее в самых обычных касаниях человека, чьи руки крепко обнимают тебя во сне.       

––––––––––

      – Ты шутишь?       – Я не шучу, чиби.       – А по-моему, ты просто издеваешься. Еще раз, что ты нам предлагаешь?       – Искать работу.       – Это на каком вообще языке? Я не понимаю.       Чуя раздраженно фыркает, складывая мерзнущие даже в перчатках руки на груди. Дазай, сидящий закутанным во все теплые вещи, что он смог отрыть в своем и чуином шкафах, упрямо облизывает шоколадное эскимо, хотя уже давным-давно посинел от холода. Они жмутся друг к другу, как два бездомных кота, сидя на деревянной скамейке в парке. Хотя дом у них есть. И даже целых три, если брать в расчет домик в Оисо. Три с половиной, с учетом контейнера Дазая.       – У нас же есть деньги, хренова туча денег на самом деле. Один ошейник твоей избалованной кошки стоит как небольшой город со всей его инфраструктурой, – Чуя пытается донести эти простые мысли до Дазая, но тот, стуча зубами от холода, лишь качает головой, стряхивая иней с длинных прядей. – У тебя весь рот в шоколаде.       – Правда? Отлично, иди сюда! – выбросив в урну изгрызенную палочку от эскимо, Дазай с плутовской улыбкой хватает Чую за шарф и рывком притягивает его к себе. Обдавая чужие щеки теплым дыханием, он целует его в губы, пачкая их в липком шоколаде.       – А-а, отвали! – брыкается рыжий, отпихивая от себя смеющегося юношу и вытираясь рукавом пальто. – Мы же на улице, придурок.       – И? Ты думал, что я буду с тобой, как мальчишка, по углам прятаться? – фыркает Дазай, снова подсаживаясь вплотную и принимаясь играться с рыжими прядями.       – Просто не веди себя так, будто хочешь привлечь к нам как можно больше внимания, – ворчит рыжий, легко отталкивая чужую руку от своих волос, при этом едва заметно сжимая кончики пальцев Дазая в ласковом жесте. – Пойдем домой, я уже околел тут сидеть. И ты только вчера всю ночь чихал, так что давай живее.       – Ты такой заботливый, – расплывается в глупой улыбке Осаму, быстро вскакивая на ноги. – И чем я заслужил такое?       – Вот именно. Думай об этом как можно чаще.       – Не хочу домой, – начинает вредничать Дазай, хотя у самого уже зуб на зуб не попадает – для конца ноября сегодня дует слишком промозглый ветер, кусающий прохожих за щеки. – Та кофейня выглядит очень даже миленько, пойдем?       – Пойдем, – согласно кивает Чуя. – Сейчас, докурю только.       Пока рыжий, обдуваемый всеми ветрами, торчит у входа, быстрыми движениями стряхивая пепел, Осаму заходит внутрь, чувствуя в воздухе запах канители, апельсиновой цедры и кофе. Щеки тут же разгораются с мороза, тепло помещения дышит ему в лицо. Юноша, стряхивая с плеч пожухшие листья, пробирается через посетителей, таких же замерзших, как и он сам. Дазай выбирает столик в самом конце круглого зала, устраиваясь на мягком стуле. Место возле окна он оставляет для Чуи, с нетерпением оглядываясь на выход, чтобы не упустить мгновение, когда рыжий зайдет внутрь и начнет искать его взглядом, и в момент, когда найдет, его синие глаза вспыхнут теплом. Он уже видел это несколько раз, и каждый из них заставлял сердце почти болезненно биться о ребра.       – Желаете сделать заказ? – вежливо интересуется официант, предлагая задумавшемуся Осаму меню. Тот выныривает из своих мыслей и поспешно качает головой.       – Я жду своего друга.       – Хорошо, я подойду чуть позже.       «Друг», окоченевший и пахнущий легким морозом, приходит через несколько минут. Дазай с удовольствием вытягивает ноги, глядя на то, как Чуе приходится пробираться через них к своему законному месту у окна. Несколько раз он мстительно наступает ему на ботинки, но Осаму даже не думает подвинуться.       – Ты бы приберег свои целые конечности, – советует Чуя, все же падая на стул и откидывая голову на спинку. – Не хочу идти домой по такому холоду, давай останемся здесь до весны?       – Давай, – соглашается Осаму, убирая пальто и шарф рыжего на соседнее сиденье. – Я выбираю что-то для тебя, а ты для меня.       – Идет, – Чуя любезно благодарит засмущавшегося парня, который протягивает им меню, и при этом на его лице появляется до того яркая улыбка, что Дазай невольно начинает скрипеть зубами.       Неожиданно для обоих, Осаму оказался на редкость ревнивым типом. Причем в своей ревности он не брезговал опускаться до мелких пакостей, «случайно» толкая, ставя подножки или просто выливая содержимое своего стакана на тех, кто, как ему казалось, слишком активно проявлял заинтересованность к рыжему. И даже увесистая затрещина Чуи после того, как он специально прищемил дверью ногу заболтавшемуся курьеру, не изменила его взгляды на жизнь.       Временами Дазай и правда мог быть вредным и противным, ведя себя, как избалованный ребенок, капризничая и требуя внимания, выводя этим Накахару из себя. Но, переводя дыхание, в такие моменты Чуя вспоминал, что ни у него, ни у Дазая никогда не было настоящего детства, поэтому иногда он позволял ему быть таким.       Но только иногда. Сейчас же он толкает острым локтем в бок юноши, который начал отбирать у парня меню, твердя что-то про то, что они сами все выберут и без него, в общем-то, обойдутся. Когда растерянный официант удаляется, сжимая в пальцах так и не оставленный номер телефона, Чуя взывает ко всем остаткам своего терпения, чтобы не приложить бесячего Дазая головой об стол прямо здесь.       – Веди себя нормально, асоциальное ты недоразумение, – шипит он, глядя на притихшего Осаму. – Если ты продолжишь кидаться на людей, то будешь ходить на поводке, понял? Я не шучу.       – Меня раздражает, когда к нам начинают лезть, – недовольно ворчит кареглазый юноша, утыкаясь носом в папку с пестрыми снимками десертов.       – Это буквально его работа.       – У него был номер телефона на салфетке. И тебе-то не платят за то, чтобы улыбаться вот так вот всем подряд?       – Ты совсем идиот? – удивляется Чуя. – Слушай, мне кажется ты становишься опасным для общества. Я расскажу Анго, что ты одичал. И он снова потащит тебя на… Куда вы там ходили на прошлой неделе?       – Ты не посмеешь, – Дазай делает страшный взгляд, но Чуя лишь щелкает пальцами в воздухе, очевидно, вспомнив что-то ужасно приятное.       – Точно! На выставку раритетных ночных горшков, – весело кивает Чуя самому себе, стягивая с продрогших рук перчатки и залезая ледяными пальцами за ворот свитера Дазая.       – Это был вернисаж в музее, в котором открылся новый зал с антикварными чашами, понял, необразованный колхозник? – вопит Осаму, вскакивая на ноги и пересаживаясь так, чтобы стол отделял его от зябких рук Чуи. Теперь хитрые синие глаза были прямо напротив его носа.       – Ага, да, именно этими словами очкарик утешал тебя после того, как вы четыре часа нюхали запах пыли, которая сыпалась с остальных посетителей? Дай угадаю, средний возраст толпы был равен примерно восьмидесяти?       – Отвали, это было очень весело и интересно, мы с Анго замечатель… Зачем тебе телефон? – подозрительно щурится Осаму, чувствуя что-то неладное.       – Пишу твоему дружку, что ты хочешь завтра вместе с ним устроить турнир по нардам и разгадыванию кроссвордов где-нибудь на задворках санатория, – прикусив кончик языка, объясняет рыжий, быстро отстукивая сообщение. – А мы с Тачи и Доком, наверное, сходим завтра в боулинг. Или караоке. Я бы тебя позвал, конечно, но, во-первых, у вас с очкариком теперь запланирована встреча, – с этими словами Чуя, хохоча, уворачивается от длинных рук Осаму и отправляет набранный текст, – а, во-вторых, Док тебя терпеть не может, ты его бесишь. Поэтому вот так.       – Какой же ты злой, – раздосадовано вскидывает руками Дазай и отворачивается к окну.       Чуя примирительно дергает его несколько раз за челку.       – Самый кошмарный и вопиюще-приторный десерт поможет тебе справиться с обидой? – интересуется он, пряча улыбку при виде блеснувших карих глаз.       – Два как минимум, – ворчит Дазай, но уже не так обиженно.       – Жопа слипнется, – отрезает Чуя, и идет делать заказ. Сам, потому что официанты теперь к ним не подходят. Когда он возвращается, Дазай повторяет ту же самую процедуру, заказывая что-то для рыжего, а затем они ждут еду и напитки, возвращаясь к начатому разговору.       – Почему ты вдруг начал думать насчет работы? – удивительно, но Чуя первый заговаривает об этом. – Мне становится страшно за наших потенциальных работодателей.       – Мы не можем все время сидеть дома, через несколько месяцев мы начнем грызть друг друга, как две собаки, – объясняет Дазай, его тон становится серьезным, и Накахаре приходится обдумать эту мысль.       Чуе хочется как-нибудь пошутить, но он молчит, потому что сам факт того, что Осаму действительно переживает о таких вещах, вызывает в нем легкий трепет. Глядя во вдумчивое лицо напротив, ему хочется смеяться, как самому последнему влюбленному мальчишке, и он не отказывает себе в этой слабости. Дазай удивленно моргает, глядя на растянувшиеся в улыбке губы Чуи.       – Но это правда, – упрямится он, неправильно поняв, чем был вызван этот смех. – К тому же сейчас мы упускаем множество вещей, обычных для остальных людей.       – Например? Отчеты, вечную депрессию, горящие сроки и вызовы к орущему начальнику на ковер? – живо интересуется Чуя, продолжая глупо хлопать ресницами. Отогревшись, он чувствует непонятный прилив озорства, а желание поддразнить отчего-то слишком задумчивого Дазая просто не дает покоя. Поэтому, с грохотом отодвинув в сторону стулья, он элегантно подсаживается к Осаму, опираясь подбородком на свою руку, и выразительно заглядывает в лицо кареглазому юноше. Дазай на все это смотрит с подозрительным прищуром.       – Я просто хочу сказать, что у нас есть возможность заняться интересным делом, не беспокоясь о том, сколько это будет приносить дохода, – распинается Осаму, лихорадочными движениями заправляя отросшие на висках пряди за ухо. Чуя только важно кивает, абсолютно его не слушая. Хочется ему чтобы они работали? Да пожалуйста. Ему вообще все равно, на самом-то деле. Сейчас все внимание Чуи сосредоточено только на поцарапанных котом пальцах, которые то и дело скользят по мягким каштановым волосам. Он загипнотизировано, чуть ли не с приоткрытым ртом наблюдает за Дазаем, и, наверное, со стороны это заметно.       – И, в общем, я веду к тому, что нам нужно завести попугая, – заканчивает свою речь Осаму, невозмутимо складывая журавлика из салфетки.       – Да-да, я полностью согласен, – в забытье поддакивает Чуя, а потом, тряхнув головой, возмущается: – Чего? Какой еще попугай? Мы же вообще не об этом говорили.       – Кое-кому нужно быть более внимательным, – в хитрых золотистых глазах прячется улыбка. – Ой, наш заказ.       Чуя с удовольствием принюхивается к черничному чаю, чувствуя запах можжевельника и приближающейся зимы. Рядом покрасневший официант ставит небольшое блюдце с классическим чизкейком и в целом, день можно считать удавшимся. Они долго гуляли, Дазай много болтал, почти не выводя его из себя, а теперь можно просто никуда не спешить, зная, что дома тебя встретит пушистый ком из двух кошек, а тот, кого хочется слушать и чувствовать почти все время, находится рядом, на расстоянии вытянутых пальцев.       Зато день Осаму явно не такой приятный. Чуя лишь фыркает, когда сбоку раздается протяжный стон.       – Овощной салат? Ты издеваешься? Чем я тебе так не угодил? – страдает Дазай над блюдом с приправленными овощами, а затем просто падает головой на стол, поднимая обреченный взгляд на веселого Чую. – Это просто нечестно, я доверился тебе! Для тебя я заказал самое вкусное, что здесь есть, а ты просто растоптал… Оо, это мне?       Бесконечные жалобы мгновенно прекращаются, когда официант возвращается с тарелкой малинового торта в руках и ставит ее перед оживившимся Дазаем. Реакция Накахары безупречна: он, не глядя, успевает выхватить тарелку из цепких рук юноши, отодвигая ее на другой край стола. Подсветившееся алым всполохом блюдо с овощами само собой возникает перед сникшим лицом юноши.       – Сначала салат, дорогуша, – нравоучительно заявляет Чуя, с садистской улыбкой поедая ароматный чизкейк прямо перед носом Дазая. – Ладно, уговорил.       – М? Ты о чем? – со скучающим выражением ковыряясь в листьях какой-то травы, интересуется Осаму.       – Насчет работы. Давай попробуем, – пожимает плечами рыжий. – Хотя я все еще скучаю по старой, Дазай. Не думай, что так быстро отделаешься. До Нового года месяц, ты обещал.       – Я прекрасно помню о своих обещаниях, – сухо отрезает Дазай с потемневшим взглядом. – За это время многое может измениться.       Когда отогревшиеся и наевшиеся сладкого парни идут к выходу, Чуя слышит за спиной вопли и грохот и мгновенно сжимает кулаки, готовый к драке. Но, обернувшись, видит лишь распластавшегося на полу Дазая и сбитого с ног того самого официанта с огромным пятном кофе на рубашке. И Накахара искренне не может понять, почему при виде этой картины он, устало закатывая глаза к потолку, вместо раздражения чувствует в груди лишь еще больше ноющей нежности.              На следующий день Чуя все же заставляет Дазая встретиться с Анго. Впрочем, тот настроен не так пессимистично, потому что мужчина пламенно заверил юношу, что они сходят в кино. Поверив на слово, Дазай на прощание довел рыжего до нервно дергающегося века во время уборки и, помахав рукой, слинял, оставив Чую в тишине.       У Накахары было много идей, как провести с пользой день без крутящегося рядом Дазая. Не то чтобы его присутствие утомляло, Чуе нравилось, что он больше не находится круглыми сутками в пустой квартире. Нравилась дурацкая шерсть на шторах и в еде, вопли кота, которому почему-то приспичило потренировать свои голосовые связки именно в четыре утра, нравилось вместе готовить, гулять. Нравилось обниматься во сне, разговаривать и искренне смеяться с идиотских шуток. Ужасно, просто неистово и жгуче нравился Дазай.        И если Чуя и был в чем-то абсолютно уверен, так только в том, что это чувство никуда не денется и не притупится, не с его пламенным темпераментом и характером. Он никогда не влюблялся вот так, чтобы долго, болезненно и всепожирающе цело. Иногда ему настолько сильно хотелось всего Дазая, что он думал, что может поглотить его без остатка, спалить их обоих. Чувства Осаму были не такими. При всем внешнем спокойствии, они были намного глубже и темнее, чем его, Чуи. Как бездна, которая обрушилась от одного грубого толчка. Чуя видел временами это в его глазах, замечал не пылающую страсть, а безусловную, неизменную привязанность, которая в какой-то момент грозила перерасти в одержимость. И он точно, без всяких сомнений знал, что рано или поздно так и случится, и тогда пути назад у Дазая не будет.       Как и у Чуи.       И эта немного больная зависимость не пугала ни одного из них.       Сейчас он не думал о будущем. О своей человечности, планах и жизни в целом. Он просто жил, заново открывая для себя то, чего раньше его лишали. Они с Дазаем ходили в кино, шатались по торговым центрам, пробовали новые кухни, посещали выставки. Чуя задумывался о каких-нибудь курсах, ведь черт его знает, что будет дальше. А узнавать что-то новое оказалось до ужаса интересно. Они даже сходили на мастер-класс по лепке из глины и на частную дегустацию вина с лекцией профессионального сомелье. Поэтому на кухне появились новые кривые кружки, которые помнили их руки и хранили воспоминания о том дне, когда Чуя чуть не разнес всю мастерскую из-за того, что от его чашки, в которую он вложил всю душу, отвалилась ручка. Дазай, весь перепачканный в красках, лишь умирал от смеха, пытаясь оттащить рыжего от его же творчества, которое он хотел швырнуть в стену. С них тогда взяли двойную плату за шум, но какая вообще разница?       Они все же съездили на могилу Рюноске, хотя Чуя и видел, что для Осаму это тяжело. Парни стояли молча, осторожно переплетя пальцы, думая каждый о своем. Возможно, это не принесло Дазаю никакого облегчения, но у Чуи стало немного спокойнее на душе, когда они, оставив под дождем цветы, ушли оттуда спустя час.       Поймав себя на том, что он буквально выпнул из дома Дазая для того, чтобы провести время с пользой, а сейчас он лежит плашмя на их кровати и только и делает, что размышляет о нем же, Чуя вздыхает и тянется к телефону.       – Эй, Мичизу, тащи свой зад сюда. И Дока захвати, – зевает он в трубку, перекатываясь на живот. Пельмешек тут же запрыгивает к нему на спину. – Чего-чего ты там бормочешь? Я так и подумал. Жду.       Тачихара приезжает через час, с порога протягивая Чуе пакет со звенящими банками.       – А где Док? – интересуется рыжий-старший, придирчиво рассматривая дешевое пиво.       – Там кому-то оторвало ногу при взрыве, у него сейчас срочная операция, – устало объясняет рыжий-младший и с пинка отправляет свои кроссовки куда-то вдаль прихожей.       – Блин, жалко.       – Парня-то? Ну да, калека теперь.       – Жалко, что будем без Дока, – вздыхает Накахара, втихую заталкивая пакет с пивом ногой под тумбочку.       – Ну и бессердечная же ты тварь, Чуя. Давай, иди сюда, безработный бомжара, – Тачихара, сверкнув задорной улыбкой, разводит руки в приглашающем жесте.       – Тебе подзатыльников никто давно не отвешивал? – усмехается Накахара, обнимая подростка и с силой хлопая его по спине, отчего тот охает. – Вижу, соскучился по моей тяжелой руке.       – Без тебя и правда грустно, – тихо буркает ему в плечо Тачи и отстраняется, бросив потертую куртку на полку. Он сразу бредет к холодильнику, лениво почесывая бок. Ну хоть что-то не меняется.       И моментально с кухни доносится визг. Чуя, в принципе, ожидал такой реакции. Он опускает глаза на запястье с несуществующими часами и вслух отсчитывает время:       – Три, два…       – Какого хрена, Чуя?!       Тачихара с глазами-блюдцами прилетает с кухни, поскальзываясь на кафеле и хватаясь за дверной косяк. Накахара лишь пожимает плечами, скрещивая руки на груди и опираясь спиной на вешалку. И почему его окружают одни сплошные королевы драм?       – Ты о новых шторах?       – Блять, ты живешь с Дазаем! – орет подросток, глядя на Чую со смесью шока и потрясения.       – А. Ну да, вроде как живем, – кивает Накахара, отодвигая зависшего Тачихару с порога и ставя чайник. Он не удивлен, что подросток так быстро сложил два и два и сделал верные выводы. Наверное, увидел Порцию и раскиданные вещи Дазая.       – Что происходит? – становясь серьезным, юный мафиози идет следом за хозяином квартиры и садится на стул, скрещивая ноги. – В последний раз, когда я видел вас вместе, ты пытался вскрыть Дазая ножом за то, что он вырезал снежинки из нужных документов на твоем столе.       Чуя фыркает, разворачиваясь к гостю спиной и разливая чай по кружкам. А потом, подумав несколько секунд, отодвигает их и достает бутылку джина. Давненько они не напивались в компании друг друга.       – Ничего не происходит, – невозмутимо зевает рыжий, почесывая затылок и разливая алкоголь по стаканам. – Джин будешь?       – Ты еще спрашиваешь?       – Да кто вас знает? Вдруг, новое начальство запрещает пить по выходным? Иди включай телек, я сейчас приду, лед только достану, – Чуя бодро лезет в морозилку. – Если увидишь что-то рыжее и огромное – не приближайся, это Пельмешек. Он кидается даже на курьеров, и управу на него находит только Дазай. Захочешь снять стресс, лучше погладь Порцию, это его кошка, она любит всех.       – Ахереть не встать, – констатирует Тачихара, взяв стаканы, идет в гостиную и кричит уже из другой комнаты: – А Док знает о том, что вы теперь парочка?       – Мы не парочка, – рявкает Чуя, роняя пакет со льдом себе на ногу и отчаянно матерясь от внезапного холода. – Мы просто вместе.       – Я так и сказал.       Когда они, поджав под себя ноги, устраиваются на диване и звонко чокаются стаканами, Чуя быстро находит канал с какими-то соревнованиями по конному спорту и, хотя ни один из рыжих в душе не знает, с какой стороны подходить к лошади, оба залипают в экран.       – Давай, рассказывай. Как дела на работе? Док ничего мне не говорит, – подобревший Чуя растекается по подушкам, внимательно рассматривая сидящего напротив друга. Металлические гвоздики у него в ушах отражают голубоватое свечение экрана, рыжий прячет улыбку, вспоминая, как чуть не придушил подростка, когда узнал, что тот делал проколы какой-то ржавой железкой. Тачихара заметно подрос за все то время, что они толком не виделись, и сейчас Чуе становится отчего-то тоскливо. Раньше он никогда не замечал в нем перемен, потому что они все время были рядом. – Как Верлен? Без меня мафии, наверное, совсем тяжко?       Тачи морщит нос, делая очередной глоток и трясет головой.       – Да я не сказал бы, вроде все, как обычно.       – Ах ты, предатель несчастный! – возмущается Чуя, бросая подушку в смеющегося парня. – Сидишь на моем диване и смеешь говорить такие вещи. Воспитал на свою голову.       Накахара возмущенно щелкает пультом, вяло упираясь подбородком в свое же колено, и рассеянно следит за мелькающими картинками на телевизоре. Конечно же, он не глупый и наивный мальчишка, думающий, что мир закончится после его последнего вздоха. Жизнь продолжается после смерти любого, и такая организация, как Портовая мафия, будет существовать еще очень и очень долго, вне зависимости от того, кто ее покинет. И Чуя – не исключение, он всегда понимал такие простые вещи.       Так почему же сейчас ему так тошно на душе?       – Эй, Чуя, – Тачихара забирает из сопротивляющихся рук пульт и убавляет звук. – Какая к черту разница, какого без тебя мафии? Лучше спроси, какого без тебя мне, Гин, Доку, Хироцу-сану и еще множеству людей, которые были рады работать с тобой. Портовая мафия пусть катится куда подальше, насрать. А вот мы по тебе скучаем.       Чуя жмурится и чувствует, как губы сами собой расплываются в спокойной улыбке. Он поднимает взгляд на Тачихару, который смотрит на него, как на последнего дурака, и едва заметно кивает. Он и правда дурак.       – Да. Я тоже по вам скучаю, – чуть хрипло отвечает он, не прекращая улыбаться. Несколько вьющихся медных прядей падает ему на глаза, и он чувствует приятную расслабленность, не то от алкоголя, не то от осознания, что сейчас он находится на правильном месте. – Как дела у Гин?       Взгляд Тачихары становится почти что ощутимо сладким и мечтательным, и Чуя просто в ужасе от того, что, наверное, со стороны он выглядит точно так же, когда рядом с ним крутится Дазай. Дернув себя за волосы, рыжий клянется, что никогда в жизни не будет улыбаться так же глупо, как сейчас его друг.       – Они с Хигучи уехали на несколько дней отдохнуть на источники, – грустно вздыхает Мичизу, что-то торопливо проверяя в телефоне.       – С Хигучи? – рыжий заинтересован. У него в голове болтливая блондинка никак не стыкуется вместе с немного мрачной, серьезной Гин.       – Ага. После смерти Рюноске они стали намного больше общаться, поэтому теперь у нас дома постоянно ошивается эта любительница кофе и кошек, нам пришлось купить кофеварку ради нее, прикинь? – хоть Тачихара и ворчит, Чуя понимает, что он совсем не против того, что у Гин, наконец-то, появился друг. – А что дальше, заведем для нее кошку?       Это больное место Накахары, поэтому теперь его очередь вздыхать.       – Ага, Дазай тоже повернутый кошатник. По его мнению, день прожит зря, если он не попытается притащить кого-нибудь с улицы. На прошлой неделе он полдня охотился за уличной крысой, аргументируя это тем, что если ее отмыть, то она будет очень даже красивой. Он даже имя ей уже придумал, Тачи! Изольда, пиздец. Я не уверен, что однажды не проснусь в зверинце, – от нахлынувших воспоминаний, как он почти силой оттаскивал Дазая от канализационного люка, рыжему становится нехорошо. Он торопливо поводит плечами и, уставившись в стену, шепчет: – Кошмар.       – Ну, ты знал с кем связывался, – Чуя слышит в голосе Тачихары неодобрение, и он не удивлен. Док, не скрывая, презирает Дазая, но Мичизу, хоть и не враждует открыто, тоже не испытывает к нему особой симпатии. Это тревожит и заставляет чувствовать себя плохо, поэтому Чуя просто молчит, чтобы не нагнетать обстановку. – Давно вы так… живете?       – А? Почти месяц, – слишком поспешно отвечает Накахара, разглядывая свои пальцы.       – Серьезно? Ну-ка, дай посмотреть.       Без предупреждения, Тачихара молча вскакивает на Чую и, повалив его, задирает футболку, обнажая белую кожу живота и груди.       – Твою мать! Совсем сдурел? – Накахара пинком сталкивает с себя обнаглевшего Мичизу, но тот уже и сам слезает с него. – Что это, блять, было?       – У вас не было секса, – невозмутимо поправив съехавший ворот футболки, пожимает плечами Тачихара и тянется к лежащей на столе пачке сигарет. – Какие-то проблемы в отношениях?       Последние слова звучат почти злорадно, Чуя вовремя прикусывает язык, чтобы не ляпнуть какой-нибудь тупой вопрос по типу «как ты узнал?». Мафиози бодро вскакивает на ноги, и кивком головы указывает на балкон:       – Пошли покурим.       – Ты же бросил? – Накахара нехотя поднимается с дивана, ища по углам зажигалку.       – Я и не собираюсь курить, а вот ты выглядишь напряженным, – многозначительно вскинув брови, Тачихара исчезает за балконной дверью. Чуя, взяв теплые кофты, ныряет следом и швыряет одну из них в задумавшегося парня.       Сигаретный дым обжигает ободранные губы, отвлекая от едких мыслей. Рыжий, прижавшись плечом к холодному, запотевшему стеклу, задумчиво чешет кончик веснушчатого носа. Молчание Тачихары не нервирует, ему нравится курить не в одиночестве.       – Все так очевидно? – слегка хриплым голосом интересуется Чуя, рассматривая вдалеке серые очертания небоскребов.       – Брось. Два молодых парня, меньше месяца назад познавших взаимные чувства друг друга и ни одного засоса или царапины? – мафиози запрыгивает на пыльный подоконник, отряхивая ладони. – Так не бывает. Дазай буквально источает ауру извращенца-ловеласа, правда я не думал, что он по мальчикам. В чем дело? Решили подождать до свадьбы?       Чуя не спешит отвечать. Не станет же он трепаться о том, что Дазай ведет себя как неприступный девственник? О том, какими дикими становятся его глаза, когда Чуя пытается сблизиться с ним и как ускользает от разговоров? Осаму может быть неряшливым. Может забыть расчесаться или надеть одну и ту же футболку слишком много дней подряд, полениться почистить зубы на ночь, но его бинты всегда находятся на нем, издеваясь над рыжим своим серым превосходством. Ведь эти куски марли каждый день облегают тело и кожу, которой Чуя не может коснуться. Каким бы апатичным и ленивым ни бывал временами Дазай, свои бинты он наматывает каждый день, обороняясь от внешнего мира и его, Чуи, касаний.       – Что под ними такого, чем ты боишься меня напугать?       – Они нужны для того, чтобы не пугать меня.       И, конечно, он не может болтать за чашечкой чая о том, что все поцелуи и ласки Дазая неумелые и угловатые, словно каждому движению он только учится. Поэтому он лишь склоняет голову набок, потираясь покрасневшим ухом о свое плечо, и тушит сигарету. Пепел тут же оседает на кончиках пальцев.       – У нас все в порядке, Тачи. Настолько, насколько это может быть, – Чуя провожает спокойным взглядом пролетающих перед ними птиц и поворачивается к другу, натыкаясь на недоверчиво приподнятые брови. – Вам стоит дать ему шанс, хотя я признаю, что большей занозы в заднице я не встречал.       – И ты, и я знаем, что такое Дазай, – взгляд Тачихары становится неприятным. – Не понимаю, как тебя угораздило, Чуя.       – Я тоже.       Джин немного выветрился из их уставших голов, мафиози, зябко поведя плечами, исчезает в квартире. Накахара, закрыв окна, следует за ним, через голову стягивая теплую кофту и бросая ее на кресло рядом со спящей Порцией. Чмокнув ее в ушко, Чуя потягивается и замечает, что Тачихара уже обут.       – Уже уходишь? – удивляется он и пытается стянуть кроссовки с чужих ног обратно. – Мы же даже не поговорили толком.       – Мне нужно встретить Гин с Хичуги в аэропорту, – виновато пожимает плечами Тачи, накидывая на себя куртку цвета хаки, протянутую Чуей. – Приходи в гости на следующих выходных. Приготовим что-нибудь вместе, идет?       – Идет. Передавай девушкам привет, – Накахара бледно улыбается, прикрыв тяжелые веки. Голос, вопреки усилиям, все же прозвучал тоскливо. – И Тачи?       – А? – парень оборачивается на пороге, нетерпеливо постукивая пальцами по дверной ручке.       – Не храни его во внешнем кармане куртки, она обязательно найдет, – прикусив губу, улыбается Чуя и бросает небольшую коробочку в руки растерявшегося друга. – Поздравляю, шкет.       – Становишься мелким карманником? – слегка побледнев, усмехается Тачихара и поднимает взволнованный взгляд на тепло смотрящего на него рыжего. – Я никому еще не говорил.       – Это правильное решение, я счастлив за вас. Когда подаришь?       – Когда будет подходящий момент.       – Я буду шафером.       – Только если абсолютно все другие, хоть как-то подходящие на эту роль, неожиданно вымрут, – фыркает Мичизу и, сверкнув озорной улыбкой, машет на прощание и исчезает за дверью.       А Чуя ловит себя на том, что еще несколько минут он стоит и глупо улыбается в пустоту.              Дазай возвращается совсем поздно.       Чуя даже не отрывает взгляда от книги, когда тишину сумрака нарушает привычный грохот двери, какая-то возня и неразборчивая, громкая болтовня прямо с порога. Осаму издает невозможное количество посторонних звуков. Иногда Накахаре кажется, что он живет не с одним человеком, а с десятью, и как минимум половина из них – больные пенсионеры. Дазай вечно шипит, стонет, болтает с кошками, вздыхает, роняет вещи, ноет, лязгает, цыкает, щелкает пальцами и кряхтит. Его личное кентервильское приведение, только вместо цепей – треклятые бинты.       Лениво отложив книгу в сторону, Чуя спихивает с колен рычащего кота, зная, что сейчас это место будет занято. И всего через несколько мгновений в тихую, освещенную приглушенным светом комнату врывается Дазай, стягивающий с себя одежду и громко протестующий.       – Чиби, это было ужа-асно, – начинает стонать он, на ходу снимая брюки и отшвыривая их в сторону, и тут же плюхается на диван. – Анго обманул меня!       Чуя резко выдыхает, когда голова Осаму падает ему на колени, а нос, холодный с улицы, утыкается в его живот. Не теряя зря времени, рыжий устраивается поудобнее, зная, что сейчас ему будут очень долго жаловаться на жизнь, и зарывается пальцами в мягкие, вьющиеся волосы Дазая.       – Очкарик воспользовался твоим доверием? – наигранно интересуется Чуя, не сдерживая теплой улыбки. – Хочешь, я побью его?       – Нет, не хочу, – Дазай прикрывает глаза, переставая ерзать и замирает, чувствуя, как горячие пальцы гладят его голову, приятно оттягивая пряди на висках. Хочется молча плавиться от таких простых и незамысловатых ласк, но он находит в себе силы продолжать: – Он обещал, что мы пойдем в кино.       – И?       – И мы пошли. Угадаешь название фильма?       – Дай подумать, – Чуя откидывает голову на спинку дивана, перекладывая руку на чужую спину. – Старушки в бегах? Или что-то вроде того.       – Нет. «Нюрнбергские Мастерзингеры» Рихарда Вагнера, – грустно вздыхает Осаму, обнимая парня за талию.       – Че? Ты как вообще это выговорил? – опешивает Чуя, переводя взгляд вниз на лохматую макушку.       – У меня было пять часов, чтобы выучить название проклятой записи оперы, из которой я не понимал ни слова. Это были худшие пять часов моей жизни, Чуя, пять часов слушать, как на тебя орут с экрана кинотеатра, – Дазай крупно вздрагивает, очевидно, не от самых приятных воспоминаний.       А Накахара, как самый добрый и поддерживающий парень на свете, давится хохотом, но не выдерживает, когда Осаму поднимает на него недовольный и измученный взгляд, и принимается смеяться в голос.       – Какой ужас, – воет Чуя, утыкаясь в плечо разомлевшего от тепла и чужой близости Дазая. – Анго делает это специально? Бля, прости, я бы никогда не отдал тебя ему на растерзание, если бы знал, куда он тебя потащит.       – Это ты виноват, между прочим, – ворчит кареглазый юноша, переворачиваясь на спину и разглядывая смеющегося парня снизу вверх. – Ты знал, что отсюда у тебя видно целых три подбородка?       – Придурок, – Чуя рывком сталкивает Дазая на пол, и тот с грохотом валится на ковер, преувеличенно громко стеная и жалуясь. Но рыжий – не дурак, его таким не проведешь, поэтому он просто перешагивает через охающего парня и идет на кухню. – К слову о лишних подбородках, я кое-что сделал для тебя.       Дазай решает отложить драму на потом и, подняв сонно мурлычущую Порцию здоровой рукой, бредет на кухню. Он прижимается щекой к пушистому боку кошки, когда видит на столе большое блюдо с чем-то странным. Недоверчиво косясь то на тарелку, то на сверкающего гордостью Чую, Дазай осторожно интересуется:       – Что это?       – Попробуй и узнаешь.       – Поклянись на крови, что если я надоем тебе, то ты избавишься от меня более гуманным способом.       Чуя недоуменно вскидывает брови.       – Что значит «если»? Ты уже сидишь у меня в печенках, Дазай.       – А хотелось бы в сердечке, – тут же томно вздыхает юноша, усаживая на коленях кошку и придвигая к себе тарелку. – Пахнет шоколадом.       – Пробуй, – настаивает Чуя, наливая все еще сомневающемуся юноше чай и садится напротив, требовательно сверля его взглядом.       Дазай вздыхает, понимая, что выбор у него невелик – либо отравиться, либо быть убитым Накахарой, который очень ревностно относился к своей стряпне. Громко отпивая чай, он осторожно кусает что-то липкое и странное и тут же в удивлении распахивает глаза. Чуя прячет улыбку, закусывая кончик большого пальца и ерзает на стуле, с удовольствием рассматривая вытянувшееся лицо Осаму, который продолжает растерянно моргать.       – Это… зефир, – наконец, тихо произносит он, осторожно облизывая сладкие губы. – Клубничный.       – Ага.       – И там внутри шоколад.       – Угу.       – Это клубничный зефир, политый карамелью с шоколадной начинкой? – дрогнувшим голосом спрашивает Дазай, не сводя со смеющегося Чуи беспомощного взгляда.       – Звучит как страшный сон диабетика, верно?       – Ты правда запомнил?       – Конечно, я запомнил.       – И приготовил это для меня?       – Нет, для наших кошек.       Осаму резким движением отодвигает тарелку, проливая при этом чай, и перегибается через стол, рывком притягивая Чую к себе за затылок, жадно впиваясь пахнущими шоколадом губами в его, сухие и теперь такие знакомые. Рыжий охает, когда чувствует прохладные пальцы, сжимающиеся на его шее, и, крепко зажмурившись, льнет к рукам Дазая.       Горячий чай проливается на их босые ступни, но чужое дыхание и касания обжигают кожу намного ярче и болезненнее. Через силу, задыхаясь, Осаму отрывается от Чуи, и несколько мгновений они тяжело дышат, разглядывая друг друга. Дазай на ощупь поспешно отодвигает с дороги стул и подходит к рыжему, нависая над ним и до ноющих синяков вжимая его поясницу в столешницу. Чуя невольно вздрагивает, когда поднимает голову и видит огромные, черные глаза над собой. Но не успевает сказать ни слова, когда его увлекают в долгом, зовущем поцелуе, забираясь рукой под футболку и очерчивая контуры ребер короткими ногтями.       Это похоже на игру на выживание. Тот, кто первым сдастся, позволив сопернику сорвать с губ иступленный стон – проиграл.       У Дазая слишком много всего в голове. У Чуи сейчас – пугающе пусто. Он просто ищет губами чужой рот, жадно проводя языком по зубам Осаму и срывается на укусы, слыша болезненное шипение.       – Прости, – выдыхает он, пытаясь успокоиться.       – Это просто ужасный зефир, Чуя, – тихо смеется в ухо рыжему Дазай, разрывая поцелуй и, крепко обнимая его, кладет подбородок на плечо рыжего. – Но я очень ценю, что ты приготовил его для меня.       – Не нужна мне твоя жалость, – возмущенно фыркает Чуя и отстраняется, упершись руками в быстро вздымающуюся грудь юноши, который наблюдает за ним с тихим интересом.       Поймав рукой шершавый подбородок, Накахара с силой сжимает его, вынуждая Дазая нагнуться, и коротко, твердо произносит:       – Я хочу тебя.       В темно-карих глазах мелькает тень чего-то незнакомого. Чуя вглядывается в них, стараясь поймать хоть одну мысль, но чувствует, что Дазай начинает рассыпаться, как песок в его руках, пытаясь разорвать объятия и ускользнуть. Чуть приоткрытая дверь снова захлопывается с оглушительным, обрывающим все внутри Чуи звуком.       – Стой, – останавливает его рыжий, крепко хватаясь за перемотанное бинтами запястье. И непонятно, что именно он пытается остановить. – Смотри на меня.       Осаму повинуется его голосу через силу, пробираясь через дремучие дебри собственных воспоминаний. В темно-синих, требовательных глазах Чуи пламя, которое освещает эти заросли на одно короткое мгновение, а затем тут же выжигает их, оставляя пепел и превращая их в ничто. Осаму моргает, пытаясь справиться с собой, Чуя молчит, сжимая в руках его лицо.       – Поцелуй меня, пожалуйста, – тихо просит Дазай, опуская руку с чужого плеча и отступая на шаг назад. Смотрит тоскливо и немного зовуще, заставляя все внутренности Накахары плавится от горького желания.       Рыжий многих целовал, но лишь по привычке, совершенно неосознанно. И никого так, как сейчас он целует слегка дрожащего Осаму. Осторожно, изучающе скользя руками по мешающейся одежде, слой за слоем снимая ее и скидывая на пол, не разрывая медленного поцелуя.       В их комнате темно и прохладно, пахнет ночью и выгоревшими свечами. Чуя тянет Дазая за собой, идя к кровати спиной на память, сшибая по дороге все дверные ручки и собирая боками углы мебели. Увлекая юношу поцелуем, разворачивает его спиной и мягко толкает в грудь, разглядывая в полумраке мерцающие, кошачьи глаза Осаму. Рыжий несколько раз жмурится, привыкая к темноте и лишь теперь может видеть очертания силуэта Дазая, лежащего на сбившемся одеяле.        – Я хочу тебя, – повторяет он, когда его собственная одежда падает на пол, а сам он уверенно садится на чужие колени, прижимаясь лбом к щеке Осаму. Чувствует кости и сухожилия под собой, теплые, шершавые бинты. Дазай лишь молча зарывается носом в рыжие волосы, задумчиво очерчивая контуры губ Чуи пальцем. – Скажи, что не так?       – Все так, – мягко выдыхает он в чужой рот.       – Ты раньше был с парнями?       Дазай молчит, и Чуя думает, что он уже не ответит, когда понимает, что плечи юноши мелко трясутся в этой темноте. Испугавшись, Накахара отстраняется, чтобы увидеть искаженное грустной улыбкой лицо. Скрывая его, Дазай стряхивает длинные пряди на глаза и отвечает:       – Можно сказать, что нет.       Это «нет» бьет по затылку, словно обухом. Пальцы на плечах Осаму впиваются в кожу, причиняя саднящую боль даже через повязки.       – Я должен быть польщен? – тихо интересуется Накахара, устало вздыхая.       – Я влюбился бы в тебя в любом случае, кем бы ты ни был. Просто потому что это ты, Чуя, – Дазай произносит это медленно, почти певуче, вкладывая слова в тело рыжего, высекая их на его сознании.       Чуя ласково слизывает это признание языком с сухих губ, пробуя его на вкус, и осторожно тянет за край бинта на ключице Дазая. Но он лишь аккуратно тормозит его, беря за руку и поднося ее к своему лицу, оставляя невесомые поцелуи на внутренней стороне запястья. Там, где по венам бежит мятежная, волнующаяся кровь Чуи, горячая и притягательная. Осаму закрывает глаза, принимая какое-то решение, и спокойно произносит:       – Есть что-то, что я хочу рассказать тебе. У нас есть что-нибудь выпить?       – У нас есть вино. И весь остаток ночи.