всполохи света на потухших щеках

      – Моя драгоценная, прекрасная, любимая рука! Как же я по тебе соскучился!       – Это звучит двусмысленно, умоляю, не ори об этом на всю улицу.       – О, тут даже есть шрам! Я так долго таскался с гипсом, что совершенно забыл, как выглядит мое собственное запястье. Ты подошел к делу с завидной ответственностью, когда решил раскрошить мою замечательную руку, Чуя.       – Я всегда усердно выполняю свои обязанности, в следующий раз помни об этом.       – Как я могу забыть, когда ты напоминаешь мне и нашим соседям об этом каждую…       Ощутимый пинок в голень вынуждает Осаму проглотить конец фразы, но это уже не имеет никакого значения по двум причинам. Причина номер раз: те редкие прохожие, которые решили насладиться прогулкой в первый день этого года, все как один обернулись на поднятый юношей шум, заинтересовавшись, кому и о чем там напоминает Чуя. Им даже не нужно было дослушивать вопли Дазая до конца. И причина номер два: кампания по выведению Накахары из себя была начата Осаму задолго до этого разговора и сейчас подошла к своему логическому завершению – невыспавшийся и раздраженный Чуя, не удовлетворившись пинком, повалил юношу в ближайший сугроб и принялся с садистским удовольствием заталкивать снег за ворот свитера Дазая, придавливая его грудь коленом и мастерски игнорируя крики, переходящие в настоящий визг, не делающий бывшему мафиози никакой чести.       – Хотел снег? Получай, – лицо Накахары расплывается в смертельно довольной усмешке, но тут копошащийся в сугробе Осаму удивленно распахивает глаза, глядя куда-то за плечо рыжего.       – Стой, – вдруг еле слышно шепчет он, ставя Чую в тупик своей неожиданной переменой в голосе. Рука в перчатке, сжимающая очередной снежок, застывает в воздухе.       – Что? – тут же озабоченно хмурится Чуя, принимаясь озираться по сторонам в поисках того, что могло бы так повлиять на настроение Дазая. Что это наиглупейшая стратегическая ошибка, Накахара понимает через несколько секунд, когда мир перед его глазами поворачивается колесом, а спина встречается с сугробом.       – Маленький и противный чиби забыл, что теперь обе мои руки здоровы и я могу сделать так, – напевает Осаму, самозабвенно закапывая Чую в снег, который успел нападать за новогоднюю ночь. – Что-что ты там пищишь? Говори громче, до меня не доносятся звуки из гномьего царства.       Удивленным прохожим остается лишь прибавлять шаг, чтобы как можно скорее оказаться подальше от этой странной парочки, которая с шумом и криками возилась в сугробе, распугивая своим хохотом замерзших птиц и бродячих кошек в парке. Обессилев, оба перевернулись на спины, продолжая толкаться локтями. Чуя, как самый взрослый и степенный человек в их тандеме, то и дело намеревался прекратить глупую потасовку снисходительным вздохом и парочкой нравоучительных фраз, но Дазай каждый раз словно улавливал его мысли и начинал то трясти на него своими намокшими волосами, обдавая лицо холодными брызгами, то пытался облизать мочку уха, и у Накахары просто не оставалось выбора, кроме как поддаваться на эти мелкие и жульнические провокации, крича во все горло, какой Осаму, в сущности, придурок.       – Угомонись, Дазай, – отталкивая смеющегося юношу от своего лица, обреченно выстанывает Чуя. – Я все могу понять и простить, но то, что ты потащил меня снимать свой сраный гипс в восемь утра первого января – уже ни в какие ворота. Хуже было только когда ты приволок того больного голубя, и он обгадил мое кресло.       – А он правда улетел, пока я выходил в магазин? – тут же оживает запыхавшийся юноша.       – Правда-правда, просил передавать приветы и писать ему письма.       Осаму глубоко вздыхает, чувствуя, как разгораются на морозе щеки и алеют кончики пальцев от прикосновений со снегом. Он вечно теряет перчатки, и из-за этой беспечности Чуе приходится снимать свои собственные и греть замерзшие и потрескавшиеся руки Дазая своими, переплетая пальцы замком и пряча их в карманы его зимнего пальто. Возможно, именно поэтому Осаму всегда и теряет их, предпочитая греться о ладони Чуи, но он об этом не расскажет.       Упреки рыжего парня, что сейчас лежит рядом, прикрыв глаза и рассматривая облака, смешивающиеся перед глазами с паром от его теплого дыхания, вполне справедливы. Дазай и сам не знает, что так сильно ужалило его во сне, что он распахнул глаза на зачинающемся рассвете и больше не смог заснуть. Ни ласковое мурлыканье разбуженной Порции, ни полусонные пинки и ворчания Чуи не смогли его успокоить, поэтому, вспомнив события новогодней ночи и, в частности, брошенные слова Дока о том, что он поможет снять гипс, Дазай резво подскочил с кровати, нарочито громко шаркая босыми ступнями и звеня зубной щеткой в стеклянном стакане, и предпринял все меры, чтобы в их доме не осталась ни одной спящей души. Все гости разъехались ночью. В спальне радостного и возбужденного Осаму встретили три пары недовольных глаз – кошки тоже не спали ночью из-за гремевших салютов.       Эмоции Дока, когда на пороге его квартиры с утра пораньше нарисовались эти двое, неописуемы. Чуя отчаянно зевал, то и дело бросая уничтожающие взгляды в сторону своего спутника, который с завидной бодростью и настойчивостью совал в руки врача какую-то дурацкую корзинку с декоративным мылом, впопыхах извлеченную из недр огромного шкафа Чуи.       – Это подарок, от чистого сердца, – уверял Дазай, нагло проталкиваясь внутрь квартиры, абсолютно не учитывая при этом мнение ее хозяина. – Мы просто так забежали, на пять минут, и если так случилось, что мы здесь, ты не снимешь с меня эту штуку?       И вот теперь они здесь – в парке, продрогшие и мокрые, и Дазай клянется своей душой, что больше никогда в жизни не будет себе ничего ломать – ходить в гипсе оказалось жутко утомительным занятием. Он поворачивается к Чуе, веселясь с того, как побелели рыжие ресницы и сдувает с его прядей еще не растаявший снег.       – Домой? – интересуется Дазай.       – Домой, – соглашается Чуя.       И если бы кто-то спросил у них про самое спокойное и молчаливо-счастливое начало года, то они, не сговариваясь, ответили бы, что это оно и есть. Никто не мог предугадать, как быстро закончится это тихое умиротворение.

––––––––––––––

             – Еще раз, заново. Что произошло?       Дазай, пребывающий в легкой прострации на протяжении некоторого времени, отмирает и, немного виновато покосившись на сидящего рядом с ним Чую, с готовностью принимается за свой рассказ.       – Ладно, на этот раз расскажу правду. Стоило покинуть твою квартиру, как нам с чиби пришла отличная идея прогуляться возле парка. Идем мы с ним, никого не трогаем, и тут из-за поворота выбегает мужчина. На лицо – вылитый бандит, у меня на таких радар работает, сам таким был. И вот он бежит и орет нам что-то, – юноша оживленно жестикулирует, не обращая внимания на бесстрастное, граничившее с холодным недоверием, выражение лица Дока. – Я говорю Чуе: «Смотри, какой-то бандит бежит и что-то орет. И у него, кажется, в руках пистолет». Или это был нож? – Осаму задумчиво чешет подбородок. – Неважно, в руках у него было оружие, даже целых два. А Чуя мне отвечает: «Гляди, за ним и полиция вон бежит. Но это не наше дело, давай не будем вмешиваться». Тут я, конечно, начал возмущаться, взывать к его гражданскому долгу и напрочь отсутствующей совести. Говорю: «Если ты не хочешь помогать, я сам его остановлю!». Так и сказал.       Быстро переведя дыхание, Дазай вдохновенно продолжает:       – И этот мужчина с автоматом в руках бежит, полиция за ним следом, и собаки там были, большие такие, алабаи ростом с чиби. Я бросаюсь ему наперехват, но тут преступник, поняв с кем имеет дело, вдруг резко меняет направление, бросает на снег мешок с деньгами…       – Мешок с деньгами? – перебивает его Док. – Ты сказал, что у него в руках был автомат. И целых два. У преступника было три руки или я что-то не так понял?       – Мешок он за спиной нес, на манер рюкзака, – тут же изворачивается Дазай.       – Зачем он тогда бросил свой награбленный трофей, если он не мешался?       – Не знаю, тяжелый, наверное, был, – беспечно отмахивается юноша. – Слушай дальше. Бросает он кейс с деньгами на снег и кидается на Чую. Сирены воют, овчарки лают где-то вдалеке, у меня перед глазами проносится вся жизнь, и тут… Этот бандит – хрясь! – ломает левую руку Чуе, я остолбенел. Преступник этим воспользовался, усмехнулся, и сказал: «А тебе сломаю другую, для симметрии». И снова – хрясь! – и ломает мне уже правую. Потом он хотел подобрать пакет с деньгами, но я ловко повалил его на снег и удерживал до тех пор, пока не подоспела полиция. Они умоляли оставить свои контакты, чтобы потом вручить мне государственную награду, но я заверил, что это лишнее и мы поспешили к тебе. Так все и было, – скромно заканчивает Осаму, потупив взгляд. Где-то рядом с ним слышится тихий вздох Чуи.       Док устало снимает очки и потирает переносицу, переводя взгляд с возбужденного лица Дазая, сидящего перед ним, на упорно молчавшего Чую, который смотрит на чашку чая в своей руке с таким выражением, словно он планирует в ней утопиться.       – История про помощь старушке, которая оказалась боссом якудза, мне понравилась больше.       Отодвинув от себя пустую кружку и молча возведя глаза к потолку, Док, успокоившись, с несвойственным ему участием в голосе осторожно обращается к Накахаре:       – А что ты расскажешь, Чуя? Почему спустя два часа после того, как я снял гипс твоему недоразумению в бинтах, вы возвращаетесь ко мне со сломанными руками?       Взгляд Чуи стеклянный и полный безысходной тоски, он с отсутствующим выражением лица рассматривает гипс на своем предплечье.       – Я не хочу говорить об этом, – наконец вздыхает он, треснув по целой руке Дазая, которая потянулась к нему в утешающем жесте. – Это слишком позорная история о том, как я заработал свой первый в жизни перелом. Да отвали ты уже от меня!       Рассержено шипя, Чуя с грохотом отсаживается на своем стуле подальше от Дазая, который продолжает лезть к нему с виноватыми взглядами.       – Чем тебя не устраивает моя история, Док? – упрямо подсаживаясь обратно к парню, удивляется Дазай. – Я рассказал целых четыре на выбор. Чуя, ты случайно поставил свой стул мне на ногу, слезь пожа-алуйста.       – Обойдешься, – фыркает рыжий, все так же случайно наваливаясь на стул всем весом, оторвав ноги от пола.       – Я предпочел бы знать правду, – потирая тронутые сединой виски, выдыхает врач.       – Правду? – вскидывается Чуя. – Правда в том, что этот придурок…       – Ты не можешь называть меня придурком, – тут же оживает Дазай, переходя на как будто бы не слышный ни для кого, кроме Чуи, шепот. У Дока дергается глаз.       – Это еще почему? – с вызовом спрашивает Чуя, наконец удостоив юношу снисходительным взглядом.       – Что значит почему? Мы же живем вместе!       – Это не отменяет того факта, что ты придурок! – рявкает Накахара, прерывая поток обиженных восклицаний рукой, бесцеремонно затыкая ею рот Дазая. – Так вот, эта бестолочь додумалась дотронуться до меня, когда я с помощью «смутной печали» был на потолке.       – Что ты делал на потолке? – чувствуя, что находится на грани нервного срыва, переспрашивает Док.       – Да какая разница? Пыль протирал, – отрезает Чуя, а Осаму пытается что-то возмущенно промычать из-под его руки и, осмелев, недовольно облизывает ее. – И, конечно, при этом он успешно забыл, что с него только что сняли гипс, поэтому с тупорылым восклицанием «да не бойся, я поймаю» он не то, что не поймал меня, он еще и сам грохнулся, треснувшись рукой о край стола, когда я приземлился сверху.       – И приземлился весьма неудачно, как я погляжу, – замечает врач, бросая красноречивые взгляды на свежий гипс бывшего мафиози.       Чуя недовольно щелкает зубами, вытирая мокрую ладонь о брюки Осаму, который снова обрел способность говорить.       – Согласитесь, было бы намного лучше, если бы мы остановились на моей версии, – ворчит юноша, терпеливо дожидаясь, когда Накахара наконец-то прекратит пачкать его одежду.       Док лишь в сотый раз устало вздыхает в ответ на его слова. Чуя, который взывает ко всем остаткам терпения, чтобы не придушить здоровой рукой невозмутимого Осаму, мысленно радуется тому, что Дазаю хватило здравого смысла не рассказывать мужчине, что они всего-навсего не поделили шоколад, из-за чего и произошел весь этот аншлаг. Накахара, отобравший у юноши вторую плитку, которую тот собирался прикончить в одно лицо, и подумать не мог, что Дазаю придет в голову гениальная идея ловить его с потолка. А, зная его столько лет, стоило бы и подумать.       И вот они здесь – недовольные, все в синяках и с двумя целыми руками на пару, сидят, прижимаясь друг к другу плечами, с симметричными переломами и наверняка выглядят как живое олицетворение фразы «цирк уехал, а клоуны остались». Чуя грустно вздыхает, но уже не пытается отстраниться от виновато жмущегося к нему Осаму. У него всегда был выбор, и он продолжал упорно выбирать этого человека каждый день. Ничего не меняется и теперь, просто еще одна нелепая и глупая ситуация, которая пойдет в копилку их общих воспоминаний.       – Ну что, два месяца ленивых каникул в обнимку с кошками перед телевизором? – повернувшись к Осаму, тихо спрашивает Чуя, по привычке пытаясь сложить руки на груди. Зависнув, он грустно кивает сам себе и возвращает ладонь на колено, а затем поднимает растерянный взгляд на кареглазого юношу.       – Два месяца ленивых каникул, – со вспыхнувшей улыбкой соглашается Дазай, и в его медовых глазах столько всего знакомого и многообещающего, что губы Чуи непроизвольно трогает ответная улыбка.

––––––––––––––

             Первые недели незапланированного больничного прошли по-настоящему весело. Чуя, как человек со здоровой ведущей рукой в их дуэте, заведовал общим досугом, поэтому парни много гуляли, стараясь не светиться и сливаться с толпой. Каждый раз, возвращаясь из нового места, они приносили что-то необычное или съедобное, а зачастую это было что-то необычное из съедобного, для Хикару-сана. Консьерж, в тайне такой же падкий на сладкое, как и сам Дазай, расплывался в счастливой улыбке и желал им хорошего дня.       Конечно, старик не мог не нарадоваться такой крепкой братской дружбе. Когда консьерж вслух похвалил их семейные узлы в первый раз, ничего не понимающий Чуя лишь растерянно похлопал ресницами, но, получив красноречивый толчок в бок, прилетевший со стороны Дазая, лишь неуверенно улыбнулся и кивнул головой.       – Я, конечно, в курсе, что у старика катаракта и он дальше своего стола нихрена не видит, но чтобы найти внешнее сходство и признать нас братьями, нужно быть совсем слепым, – стащив зубами перчатку, проворчал рыжий. Дазай в это время запинывал свои ботинки под полку и отряхивал растаявший снег с волос. В лицо Чуе, конечно же. – Просветишь откуда он понабрался этой чуши про родство?       – Если ты вдруг где-то глубоко внутри себя лелеешь надежду на то, что мы хоть немного похожи внешне – я поспешу тебя разочаровать. Тебя проще признать братом Пельмешка, чем моим, – кот, пришедший проверить, кто снова так нагло заявился в его квартиру, поднял на Дазая приплюснутую морду и недовольно мяукнул. Осаму фыркнул: – И дело даже не в рыжей шерсти, у вас глаза по-одинаковому в разные стороны смотрят, иногда я даже путаю ваши имена.       До конца того дня ни Чуя, ни, тем более, Пельмешек с ним не разговаривали.       Раз ночью Дазай проснулся от звуков гремящей посуды и чьих-то приглушенных ругательств. Пошарившись на ощупь в темноте по чуиной стороне кровати и, вполне ожидаемо, не найдя там привычно-теплого рыжего, юноша, не разлепляя глаз, неохотно поплелся на кухню. Там он застал щеголявшего в одних боксерах Чую, сосредоточенно хмурившего брови над миксером в своей руке. Услышав сонное зевание со стороны двери, рыжий, подняв отрешенный взгляд на Дазая, побледневшими губами прошептал одно-единственное слово:       – Пиздец.       «Пиздец» у Чуи бывает разный. Диапазон этого явления весьма внушителен. От «пиздец, у них закончилось мое любимое банановое молоко» до «пиздец тебе, Осаму, беги, сейчас будет поножовщина». Если его не зарезали во сне, значит, это не второй вариант, а что-то среднее. Задумчиво почесав кончик носа и опершись плечом о дверной косяк, Дазай осторожно поинтересовался, что тут на данный момент происходит.       – Миксер. Сломался. Сломался миксер, – сокрушенно продолжал шептать Чуя, все так же беспомощно рассматривая теперь, очевидно, бесполезную технику в своей руке.       – А миксер тебе в три часа ночи понадобился?... – ненавязчиво продолжил Осаму, у которого уже болела челюсть от зевков – праздность безработной жизни давала о себе знать. Когда-то он мог почти спокойно не спать несколько суток, теперь же в одиннадцать часов вечера его, как пенсионера со стажем, неминуемо тянуло в кровать. Возражал ли Дазай против полноценного и здорового тринадцатичасового сна? Нисколько.       – У анэ-сан завтра, – Чуя запнулся, – уже сегодня день рождения. Я каждый год пеку ей торт и еду к ней утром, чтобы поздравить самым первым. Я вообще забыл о том, какой сегодня день.       – Э-эй, что это значит? А для меня ты такого за столько лет ни разу не делал! – тут же решил ввернуть свои пять копеек Дазай, искренне возмутившись этой несправедливости. Поймав расстроенный взгляд поникшего парня, Осаму тут же сменил тон. – Черт с ним с этим миксером, ты же можешь и без него испечь торт, разве нет?       Чуя с кислым лицом потряс в воздухе рукой в гипсе. Дазай снисходительно фыркнул и, встряхнувшись, весело щелкнул языком.       – Значит так. Сначала ты идешь и надеваешь на себя хоть что-то, потому что я не собираюсь спонсировать местную аптеку. Потом мы вместе приготовим такой торт, что анэ-сан расплачется, зуб даю. Не свой, конечно, а какой-нибудь из тех, что мне вставляли после пыток. Хотя я к ним тоже прикипел душой, поэтому считается, – подталкивая Чую рукой в поясницу, болтал Осаму. – Вместе мы представляем собой полноценного человека с двумя руками и четырьмя ногами, поэтому не ной, чиби, я всегда мечтал научиться печь торты. А какая романтика делать это ночью!       Торт получился отвратительным. Кое действительно чуть не расплакалась при виде улыбающегося Дазая на пороге своего дома в обнимку с Чуей. В последний раз они виделись при весьма странных обстоятельствах – в канун Нового года Осаму чуть не сорвал ей операцию, проникнув на вражеский объект и умоляя написать письмо для Накахары. Сейчас же она так ядовито смотрела на юношу, растянувшегося на ее удобном стуле, что он не осмелился притронуться к предложенному чаю. Подозрения о том, что что-то не так, закрались в его голову, когда нервничавшему Чуе пришлось применить «смутную печаль», чтобы разрезать торт. Коржи оказались каменными, неподнявшимися от слов «совсем» и «вообще никак». Ночью, пока рыжий самозабвенно возился с кремом, на Осаму была возложена торжественная обязанность следить за тестом. Посчитав, что оно какое-то слишком уж жидкое, юноша от души насыпал в форму еще несколько стаканов муки. Поэтому теперь под его неуверенное мычание «он еще просто не до конца пропитался», Чуя ломал нож об их кулинарное творение.       Ужаснее самого торта было только осознание, что им, по сути, и не нужен был миксер из-за дара рыжего, но в сонные головы парней оно пришло лишь на пороге дома Кое.       К ним в гости несколько раз заходили Гин и Тачихара, девушка все никак не могла смириться с проигрышем, поэтому не оставляла попыток обставить в карточной игре Дазая, который бессовестно жульничал, на чем его поймал и сдал со всеми потрохами Чуя. Осаму отнекивался, Накахара настаивал, игнорируя красноречивые взгляды юноши, Гин была довольна.       Потом у них завелась негласная игра под названием «нарисуй что-нибудь такое стремное на гипсе другого, пока он спит, чтобы ему было стыдно появляться на людях». Чуя выигрывал, потому что Осаму неприлично много спал. Еще чуть-чуть и он перегонит Порцию, которая, на минуточку, как и любая здоровая кошка, спит по четырнадцать часов в день. Еще через несколько недель Дазай вернулся к своим баранам: начал настаивать на том, что им нужно искать работу.       – К черту работу, нахер собеседования, – бесился Чуя. – Порция, кис-кис, иди сюда, мне нужен твой ошейник.       – Отстань от кошки, неужели тебе не интересно попробовать себя в чем-нибудь?       – Вообще ни разу, – отрезал рыжий, но через несколько дней, поймав себя на том, что он уже несколько минут сидит и раздражается от звука слишком громкого дыхания мирно спящего Дазая, Накахара сдался. Просидеть вместе почти два месяца, не имея никакой постоянной занятости, оказалось не так-то просто, особенно с учетом их характеров и сложившихся взаимоотношений.       Перед тем, как позвонить по первому попавшемуся в их многострадальные руки объявлению, парни даже посмотрели ролик о том, как вести себя на собеседовании и о чем говорить с работодателем. И все же, когда они вместе ввалились в кабинет растерявшегося директора, наперебой и без особого приглашения рассказывая о своих преимуществах и амбициях, что-то пошло не так. Сначала все было хорошо, Дазай делал акцент на стрессоустойчивости Чуи, с каменным лицом рассказывая, что к его особым умениям относится невероятная способность не ронять шляпу по время драки. На разумный вопрос директора, с кем секретарю, на должность которого они пришли устраиваться, драться, да еще и в шляпе, Осаму ответил лаконичное «всякое может случиться». Потом вмешался уже сам Чуя, приступив к рассказу об усидчивости и трудолюбии Дазая. Тот не выдержал и громко рассмеялся в свой стакан с водой, расплескав его ровно наполовину.       На осторожном вопросе директора фирмы, кем они видят себя через двадцать лет, Чуя словил такой экзистенциальный кризис, что все трое согласились на этом закончить и больше никогда не встречаться. Затем парни приняли обоюдное решение где-нибудь напиться.       – Мне скоро двадцать, а я не знаю, чего хочу от жизни, – страдал Чуя через несколько часов над своим стаканом с виски. – Это и есть кризис четверти жизни?       Дазай успокаивал его как мог.       – Не четверти, а скорее уж трети: вряд ли мы доживем до восьмидесяти.       – Ужа-ас.       Все было хорошо и спокойно, пока безмятежную тишину одну из ночей, наполненной осторожными касаниями и особенно долгими поцелуями, не нарушил пронзительный телефонный звонок.       Дазай не хочет отвечать, все его естество противится и заходится в приступе удушья от нежелания и тревожного предчувствия. В темноте сухие губы слепо мажут наугад, задевая мочку уха почти задремавшего в его руках Чуи. Тронув подушечками пальцев ресницы Осаму, он тянется вверх, обдавая юношу слабым запахом жимолости и сна о старом лесе, который успел ему привидеться за несколько мгновений до звонка.       – Телефон, – тихо шепчет он куда-то в ключицы держащего его в объятиях Дазая. – Ответь.       – Нет, – дыхание мягко переходит с шеи на острые лопатки. – Не хочу.       – Ответь. Это может быть что-то важное.       Единственное важное для Осаму – их спокойный сон. Синие глаза прожигают в нем дыру даже в темноте, требовательные, как у самого сурового судьи, пришедшего по душу Осаму. Юноша неохотно отстраняется и тянется к телефону.

––––––––––––––

             Он облачается в траур. Наматывает на чистые запястья тревожность, надевает рубашку цвета смерти и накидывает на плечи пальто, одного оттенка со скорбью. В носу зловоние ила, ветер безжалостно обдирает щеки и приносит запах остывающей крови. Дазаю до одури хочется занавесить лицо повязками, чтобы спрятаться за ними, укрыться и не смотреть. Но смотреть приходится, и в венах стынет черная кровь, когда его шаги разносятся над темно-зеленым, равнодушным заливом. Под лакированными ботинками скрипят доски, поеденные гнилью, и с каждым шагом тревога затихает, ужаленная чувством нахлынувшего раздражения напополам с ощущением, что сейчас, возвращаясь туда, откуда бежал полгода назад, он поступает верно. Словно здесь его настоящее место.       Это чувство пугает, что-то противно скребется и визжит между ребрами, порочный бес ликует, снова почувствовав в воздухе насилие и смерть. Брови сами собой сходятся на переносице, а взгляд становится неприятным и стеклянным, как у куклы. Рука Чуи касается его плеча, все это время он шел рядом, и, хотя его силуэт скрывался впотьмах тревожной ночи, Дазай чувствовал его молчаливое присутствие рядом с собой. И был этому благодарен.       – Я тоже ощущаю это. Под самой кожей, – тихо произносит Чуя, не поворачивая головы в сторону Осаму. Тяжелый, сизый туман забирается под одежду и накладывает на уши вату, слова почти не доходят до кареглазого юноши. – Кровь, инстинкты, жестокость. Мы выросли, впитывая все это. Непросто избавиться от части себя, но мы справляемся. То, что ты не чувствуешь отвращения или желания сбежать отсюда – естественно. Перестань нервничать.       – Ты прав, – сухо выдыхает Дазай, слегка прищуриваясь, когда его глаза выхватывают в рассветных, багряных сумерках силуэты нескольких мафиози на палубе лайнера, что безмолвным призраком бьется о темно-зеленую воду. – Ты прав.       Сейчас некогда рассказывать, что то, что произошло сегодняшней ночью в этом месте – личное. Он поделится переживаниями позже, сейчас же, бросив на Чую вопросительный взгляд и получив в ответ спокойный кивок, он непроизвольно стряхивает длинные пряди на лицо и поднимается на палубу, спиной ощущая дыхание напарника.       Первый труп свисает с тонких металлических перил. По ним медленными, густыми каплями время от времени стекает зловонная кровь, смешиваясь с оседающей влагой и впитываясь пятнами в мокрые доски. Чуя отводит взгляд, хмуря тонкие брови и поднимая голову к багровому небу. Осаму проходит мимо трупа нарочито близко, рассматривая увечья, нанесенные юноше. Кожа на шее разодрана, безобразная рана спускается ниже на грудную клетку, оголяя желтые шейные позвонки и ребра, блестящие в редеющей темноте холодного утра. Бесстрастно скользнув взглядом по развороченной грудной клетке и маске ужаса, увековеченной на лице юноши, Осаму вдыхает соленый воздух чуть глубже, чем обычно, и, больше не задерживаясь, идет вслед за Чуей. Пустые глаза провожают взглядом его спину.       Еще один мертвец, которого не успели убрать чистильщики мафии, встречает их застывшей сардонической улыбкой – окоченевшие мышцы лица, меняясь под действием начавшегося разложения, уже начали искажать черты покойника. Кожа с его шеи свисает такими же лоскутами, как и у первого.       – Мы уже видели подобное, – через плечо бросает Чуя, зачем-то придерживая рукой поля шляпы, хотя ветра почти нет. – Несколько лет назад. Того эспера так и не поймали. Думаешь это он?       – Пока не могу сказать, – отзывается Осаму, морщась, когда один из молчаливо снующих мафиози случайно врезается ему в спину и, не извинившись, исчезает в трюме. – Идентичные повреждения мало о чем говорят, это может быть либо еще один психопат, либо подражатель. Послушаем, что расскажет Верлен-сан. Видишь его?       – Да. Идем.       – Ненавижу тот факт, что мы должны находиться здесь, – раздраженно шипит Дазай, словно рассерженная змея.       – Успокойся.       Босс мафии стоит, опершись спиной о поручни, его напряженный взгляд выхватывает из тумана скользящие по лайнеру фигуры его подчиненных. В воздухе мерещится хлопанье крыльев воронов, и все они словно попали на корабль-призрак, населенный мертвецами.       – Дазай, Чуя-кун, – при виде бывших мафиози, мужчина вежливо кивает, отчего платиновые пряди мягко соскальзывают на глаза, задевая кончики губ. – Печально, что нам приходится встречаться при таких трагичных обстоятельствах. Спасибо, что приехали.       – Верлен-сан, я вам не профессор Мориарти, – тут же ядовито распаляется Осаму, делая еще один, ненужный шаг навстречу мужчине. – Вы не можете использовать меня как консультанта для темных дел мафии, а я не должен срываться на место, кишащее трупами, по вашему первому зову.       – Дело беспрецедентное, – сухо сообщает мужчина, с лица сходит вежливое выражение учтивости, которое возникло у него при взгляде на Чую.       – Не сомневаюсь. Под носом мафии убит один из исполнителей, – цедит Дазай. Услышав, как скрипнула кожа мягких перчаток на сжатых кулаках Накахары, он слегка поворачивает к нему голову и добавляет: – С анэ-сан все в порядке. Это Эйс.       – Ты знаешь про этот лайнер, – тут же хмурится Верлен, окидывая недовольное лицо Дазая цепким взглядом. – Держу пари, что никто из мафии не знал об этом убежище Эйса, даже Мори-доно.       При упоминании бывшего босса, Осаму кривится и закатывает глаза. Его так и распирает от раздражения из-за всего происходящего. Он – не комнатная собачка, которую можно дергать за поводок. Если бы Чуя не начал настаивать, он бы без малейших сомнений просто выключил бы телефон на несколько дней. Но бывший напарник буквально взбеленился, услышав, что звонил Верлен с просьбой успеть приехать до рассвета, и у Дазая не оставалось выбора, кроме как сесть в уже караулившую их у подъезда черную машину и мысленно начать ломать кости всем, кто причастен к тому, что сейчас они в знакомой, тяжелой тишине едут на место очередной бойни.       – Вы правы. О лайнере не знал даже Мори-доно, – отплевывается Осаму, нижняя губа Чуи кривится от этого неуважительного тона. Огай – их вечный камень преткновения. – Где Эйс-сан? Внизу, я полагаю?       Верлен утвердительно кивает. Он вежливо делает замечание одной из шестерок, попросив убрать сигареты, ссылаясь на то, что плохо переносит запах табака. Хмуро разглядывая посеревшее лицо испуганного мафиози, Дазай ловит себя на мысли, что готов костьми лечь за обычную пачку сигарет, изнывая от желания демонстративно закурить и выказать еще большее пренебрежение к происходящему. Скрипя зубами, он все же следует за Верленом, с нервной поспешностью закрывая за собой металлическую дверь, чтобы туман не успел просочиться в помещение. Лицо Чуи не выражает никаких эмоций, он молча чеканит каждый шаг, эхом отражающийся от сырого, смарагтового цвета потолка. Эта маска Дазаю хорошо знакома. Темно-синие, безучастные глаза под слегка опущенными тонкими веками и тронутые трупной бледностью скулы. Поджатая нижняя губа – единственное, что выдает в нем его страждущую, неспокойную натуру, ту самую, что может опалить пальцы, если подобраться к ней слишком близко, но лично у Осаму толстая, огрубевшая от прежних увечий кожа, нечувствительная к ожогам. Поэтому ему не страшно быть рядом, он один умеет читать каждую складку и морщинку на лице Чуи, словно они существуют только для него. «Никто не должен умирать так». Вот что на лице бывшего мафиози сейчас, когда рядом с ними трое мафиози пытаются сложить останки располовиненного человека в глухой мешок.       – В конце коридора есть сейф, – голос Верлена спокоен, однако, мужчина жестом просит чистильщиков поторопиться – скоро наступит рассвет, и скрыть подобную резню в таком оживленном торговцами месте, как порт, будет нелегко даже мафии. – Он забит драгоценными камнями. Я не думаю, что рубины и топазы стали причиной смерти стольких людей. Мы насчитали пятьдесят три трупа, все они либо с вывороченными грудными клетками, либо располовинены. Вы были исполнителями мафии долгое время, я надеялся, что вы сможете заметить что-то, что упускаю я. Судя по тому, что Дазай был в этом месте, я не ошибся.       – Не вижу ни одной причины, по которой я должен делиться информацией, – тут же ощетинивается Осаму.       – Прекрати, Дазай, – обрывает его Чуя, устало махнув в воздухе здоровой рукой. – Времени нет. Однозначно, здесь был не один эспер. Возможно, есть целая организация одаренных, которая искала здесь что-то поважнее безделушек. Информация. Эйс спекулировал ей, и за нее же умер. И если это так, то надвигающаяся буря может задеть и нас с тобой, не так уж далеко мы ушли от дел мафии. Кроме хранилища есть что-то еще?       – Идите сразу туда, – голос Дазая звучит устало, в нем проскальзывает намек на какую-то неоднозначную эмоцию. – Я хочу увидеть, как он умер.       Чуя выглядит растерянным, насколько он мог судить, изворотливый картежник и бывший мафиози не были близки, скорее наоборот. На общих собраниях все время выбирали такие слова, чтобы задеть и уязвить другого. Поэтому порыв Дазая кажется Накахаре странным, но он лишь сухо кивает и позволяет силуэту партнера исчезнуть во мраке поворота. Сам он, стряхнув с плеч навалившуюся тоску, сравнивается с Верленом, и они под шум бьющейся где-то над ними воды идут дальше.       – Какая отвратительная смерть, Эйс-сан. Посмотрите на себя. Вздувшиеся вены под трупной кожей, сизое лицо и разбухшие конечности, но даже так на лице звериный оскал. Кому вы сделали одолжение, позволив загнать себя в петлю?       Дазай стоит в полной тишине, укутанной приглушенным бархатом стен, нарушив ее лишь раз за тем, чтобы шикнуть на решившего зайти в комнату подчиненного Верлена. Затем он снова остается один на один с висельником. Глядя на разошедшиеся по швам испачканные в вине или крови белые перчатки бывшего исполнителя, он может думать лишь о том, что смерть уродлива и безобразна, и что она обязательно придет за каждым. За ним. И за Чуей. Что когда-нибудь его останки будут лежать под влажным, кишащим насекомыми и червями слоем земли, не в силах разглядеть звезды, что бесконечным циклом будут всходить над городом, где его не будет.       Только и всего. Старые воспоминания о том, как они с Эйсом, две белые и неприживающиеся вороны в мафии, часто засиживались вечерами за картами, почти не разговаривая в тоскливой тишине, не беспокоят его. Как обращаться с колодой, запоминать выбывшие масти, просчитывать комбинации и бессовестно исхитряться за игорным столом так, чтобы тебя не поймали – всему этому юношу научил Эйс. Они провели достаточно вечеров вместе, чтобы понять, что каждый из себя представляет, но предпочитали словам выпивку, а рассказам о том, что тревожит – очередную партию. Да, только и всего.       Растягивающееся от тяжести тела резиновое покрытие шнура все еще слегка скрипит. Дазай не понимает, что он чувствует, глядя на покачивающегося висельника. Кажется, что ничего из того, что мог бы чувствовать обычный человек. Почему тогда на корне языка горчит от подступившей к горлу желчи? Это скорбь, грусть или тщедушие перед лицом смерти? Вся кровь стекла вниз, поборов желание прикоснуться к побагровевшей коже на запястье Эйса, он молча уходит прочь, не прощаясь и не оборачиваясь.       Верлен вкрадчивым голосом дает указания подчиненным, пока Чуя, нахмурившись, отточенными и выверенными движениями проверят состояние замков хранилища. Наученный опытом, бывший мафиози быстро проходится по ним пальцами, прислушиваясь, не оставляя новые отпечатки и не смазывая старые. Дождавшись, когда они останутся здесь только втроем, Дазай вытаскивает из кармана пальто тонкую полоску кожи и бросает ее в ноги Верлену.       – Ошейник без хозяина со стола Эйса. Он пытался выторговать чью-то жизнь, но поплатился собственной, – безучастно комментирует свою выходку юноша.       – У каждой сделки с демоном есть своя обратная сторона, – не переставая отрешенно кусать нижнюю губу, задумчиво бормочет Чуя, не замечая, как вздрагивают плечи Осаму от его слов. – С охранной системой все в порядке. Либо те, кто хотели сюда войти имели свободный доступ к хранилищу, либо драгоценности – это не то, что интересовало убийц и нужно искать дальше.       Верлен складывает руки на груди и переводит быстрый взгляд на дорогие часы, блеснувшие на его запястье.       – Лайнер полностью обыскали, здесь нет никаких мест, где могла храниться потенциальная цель нападавших.       – Без «либо», – вздохнув, произносит Осаму, – ты прав в обеих вещах, Чуя. Тот, кто сюда проник, имел доступ, выкрав ключи у Эйса, но его действительно интересовали не драгоценности. Здесь есть кое-что еще.       У Чуи в голове крутится сотня вопросов, когда Дазай, явно действуя не по наитию, ненадолго замешкавшись, вытаскивает из кармана нож и, подойдя к на вид ничем не выделяющейся стене, в несколько быстрых движений поддевает невидимый кусок металла, скрывающий панель. С неприятным скрежетом он поддается, под пальцами Осаму появляется небольшой кодовый замок. Он прикусывает изнутри щеку, вспоминая, в какой последовательности порхали пальцы Эйса в белых перчатках, когда он открывал сейф под кажущимся безразличным взглядом Дазая. Помнится, это был первый раз, когда юный мафиози смог переблефовать «бубнового короля» в картах. Это была их опрометчивая и глупая сделка, на которую и того, и другого подтолкнул алкоголь.       Стоит щелчку открывшегося замка нарушить повисшую тишину, как Дазай с задушенным возгласом отстраняется прочь, так нехарактерно для него выкатив карие глаза и слегка скривив рот. Чуя, весь напряженный до каждого сухожилия, реагирует мгновенно. В один быстрый рывок он оказывается перед распахнутой дверцей сейфа, ощущая гнилостный запах. Вспыхнувшие алым блеском глаза цепляются за бесформенную черную массу на дне пустой выемки.       – Что это? – ощущая затылком дыхание приблизившегося Верлена, отрывисто спрашивает Накахара, отчаянно всматриваясь в потемки сейфа. – Дазай?       – Крысиный король, – с трудом поборов отвращение и подступившую к горлу тошноту, хрипит Осаму. Он уже отошел от первого приступа омерзения и сейчас стоял плечом к плечу с Чуей, сморщив нос и разглядывая грязные, переплетенные друг с другом тельца мертвых животных. – Мертвый крысиный король.       Печально, что ни Чуя, ни Верлен не могут по достоинству оценить представшую перед ними картину – в сейфе так темно, что только Дазай может видеть это безобразное уродство сросшихся друг с другом толстых хвостов крыс, их посмертные оскалы и тусклые, злые глаза. Осаму дурно, он отходит на несколько шагов назад, утягивая сопротивляющегося Чую за собой, насмотревшись вдоволь.       – Там нет ничего, что могло бы заинтересовать тебя, – тихо бормочет он, расцепляя пальцы на плече партнера. – Верлен-сан, прикажите своим людям убрать это и осмотреть на наличие каких-либо зацепок позже. Иначе я выблюю свой желудок от запаха.       – Там находятся только эти мертвые мыши? Больше ничего? – обернувшись к парням, спрашивает Верлен, но все равно решает проверить свое предположение лично – задержав дыхание, избегая прикосновений с облезшей шерстью животных, он просовывает руку внутрь, ощупывая дно.       – Это крысы, не мыши, – задумчиво поправляет мужчину Дазай. Чуя хмуро смотрит в пол, слыша, как быстро проносятся в голове стоящего рядом Осаму мысли.       – Глупая придирка к выражению, прямо сейчас? – в всегда бесстрастном голосе Верлена слышится плохо сдерживаемое раздражение. Пальцем он все же надавил на брюхо одной из крыс и тут же услышал чавкающий звук.       – Он не придирается, – сухо отрезает Чуя, быстро заглянув в лицо отрешенного Дазая, – дай ему договорить.       – Найти и изловить мышей проще, чем крыс, – размышляет вслух кареглазый юноша, потянув ко рту большой палец, чтобы задумчиво прикусить его кончик, но не решается, вспомнив, сколько грязи окружает их. – Того легче – купить домашних и искусственно создать это убожество. Но это именно уличные, дикие крысы. Пришлось постараться, чтобы поймать их и не переломать конечностей, готов ручаться, что ни у одной нет сломанного позвоночника. Это прямой знак, чтобы мы поняли, с кем имеем дело. С крысами.       – Где-то бродили небольшие донесения и слухи о появившейся русской группировке на наших улицах, – брезгливо отряхнув перчатки, заявляет Верлен. – Она такая затхлая, что между собой ее прозвали крысами, я проверю информацию, но не думаю, что несколько человек могли устроить что-то подобное. Да и с какой целью так громко заявлять о себе, зная, что мафия перегрызет им глотку без должного покровительства? Что было в сейфе, Дазай? Ты ведь знаешь.       Осаму кивает, слегка склоняя голову набок.       – Чуя все сказал верно, – поймав взгляд невыспавшихся, близких глаз, юноша вымученно приподнимает кончики губ. – Информация. В этом сейфе Эйс-сан хранил список одаренных мафии с подробным описанием каждой способности со всеми вытекающими: все тонкости и исключения, каждый недостаток и особенность указаны в документе. Все ахиллесовы пяты эсперов. Если перечень попал в ненужные руки – у мафии серьезные неприятности, особенно, если речь идет о вражеской организации таких же одаренных. Предполагаю, что изначальная цель нападения на Эйс-сана – этот список.       – Откуда ты все это знаешь? – в голосе Чуи нет недоверия или каких-либо схожих эмоций. Он удивлен, что тот период жизни Дазая, когда они тесно сотрудничали, все еще остается серым, не до конца понятным пятном для него.       – Очевидно откуда, – скрипнув зубами, растягивает слова Верлен. – Он его видел. И, зная о потенциальной угрозе, не предупредил Мори-доно.       – Все верно, – пожимает плечами бывший мафиози. – Я его видел, читал и даже вносил собственные правки, если на то пошло. Прошу, Верлен-сан, не смотрите на меня так. От такого взгляда, пожалуй, замертво падают птицы, но на меня это не действует. У меня были свои соображения, по которым я поступил так, как поступил.       – Например? – раздраженно вскидывает брови мужчина.       – Личные.       – Но в нем есть и твоя способность? И Чуи-куна тоже?       – Да, – снова кивает Дазай, стряхивая с прядей накапавшую с потолка влагу.       Красивое лицо босса мафии покрывается налетом неудовольствия и высокомерия, когда он в очередной раз вглядывается в черные глаза юноши.       – Ты мог бы использовать возможность и обезопасить и себя, и напарника – просто вычеркнуть имена и способности из этого списка. Но ты этого не сделал. Что это, трусость или безразличие?       Раздается короткий смешок рыжего парня. Чуя вмешивается, прекращая назревающую перепалку своим осипшим от долгого молчания голосом.       – Он не мог, – сухо отрезает Накахара, стягивая с пальцев испачканные в пыли перчатки и убирая их в карман. Кивнув двоим спорящим в сторону выхода он, повернувшись спиной к вскрытому сейфу, идет прочь от этого места. – Это не имело бы ровно никакого смысла. Каждый первый, кто хоть как-то знаком с грязью преступного мира Йокогамы, знает о примкнувшей к мафии вопиюще-рыжей овце, которая с помощью способности не раз на глазах людей разносила гравитацией целые здания. Узнать о «смутной печали» проще, чем выкурить хорошую сигарету. Поэтому ради безопасности было бы разумнее не вычеркивать из списка мою способность, а добавить ложную информацию, в которую неукоснительно поверил бы враг, попади к нему в руки документ. Голову даю на отсечение, что он так и сделал, переплетя правду с небылицей, чтобы потом воспользоваться этим. Верно я говорю, Дазай?       Обернувшись через плечо, Чуя удостоверяется в своих словах, заметив, как слегка потемнели от прилившей крови скулы Осаму. Понимающе усмехнувшись, Накахара продолжает путь наверх, уже не отвлекаясь ни на разговоры, ни на долетающие до его слуха шуршания черных одежд мафиози, полностью погрузившись в свои размышления. Дазай же в это время чувствует глупое, несвойственное ему смятение. Чуя прочел его, как открытую книгу. Это было несколько лет назад, еще тогда, когда они только и делали, что грызлись между собой, доказывая и строя что-то друг перед другом. Дазай первый, кичась, заявлял во всеуслышание, что его тошнит каждый раз, когда Чуя открывает свой рот. В то время его не особо волновало, почему, стоило в его руки попасть этому опасному списку, как он, не задумываясь, легкой рукой изменил информацию не только под своим именем. Кажется, оправдывал это заинтересованностью в своей же безопасности – они, как никак, работали вместе, и во многом жизнь Дазая зависела от жизни Чуи.       Но то, что сейчас вслух произнес Накахара, обесценивало и сводило к нулю все его трепыхания по поводу неудовольствия своим напарником, доказывая, что это все было глупым и ненужным ребячеством. Еще и сделал это перед Верленом, по сути, открыл, что ему никогда не было все равно. Как неловко.       Рассвет прогнал с неба тяжелый, душащий багровый цвет, сменив его на пепельно-розовый, смыв соленой водой все разводы крови и рассеяв туман. Неспокойная ночь закончилась, Чуя встречает солнце с закрытыми веками, вдыхая прозрачный воздух. Осаму, обернувшись напоследок к Верлену, искренне интересуется:       – Что вы будете делать дальше?       – Проведу достойную церемонию прощания с теми, кто погиб сегодня. А затем мафия выловит всех крыс, заставив заплатить кровью за кровь, – запахнув поплотнее пальто, отвечает мужчина, устремив взгляд в темную воду за кормой. – Спасибо за помощь.       – Мой вам совет: внимательно проследите, чтобы ваши подчиненные досконально изучили крысиного короля. На таких кичливых выходках и прогорают даже самые гениальные убийцы. Поищите следы яда, вдруг он даст наводку, – замолчав, Дазай продолжает: – И будьте осторожнее. Надеюсь, что в следующий раз мы увидимся по более радостному поводу. Всего хорошего.       – До скорого.       Чуя лишь небрежно машет рукой, садясь в черную машину. Осаму залезает вслед за ним, устало растягиваясь на заднем сиденье и с неудовольствием упираясь коленями в спинку водительского места. Молча переглянувшись, оба парня прикрывают глаза.       – Ну и ночка, – выдыхает Чуя, сладко зевнув. – Что думаешь по этому поводу?       – Абсолютно ничего. Мы же не заправляли кровать? Какое счастье, мне не хочется даже дышать, – в собственной манере протягивает Дазай, и тут же получает толчок в бок. – Да не в том смысле, чиби, я просто устал так, что лениво двигаться в лишний раз.       – Тебе всегда лениво двигаться, о чем вообще речь, – фыркает в ответ рыжий эспер и затихает, задремав на плече Осаму.       На самом деле кареглазому юноше совсем не до сна. Его душит тревога и дурное предчувствие, и, несмотря на то, что он от природы нервный человек, сейчас эти чувства обоснованы. Обрывки информации, чьих-то разговоров и воспоминаний о событиях конфликта «драконьих голов» крутятся у него в голове с такой сумасшедшей скоростью, что Дазая начинает укачивать. Тяжесть Чуи на своем плече немного отрезвляет, и все же ему становится душно. Мозг продолжает лихорадочно анализировать все увиденное даже с закрытыми веками и заткнутыми ладонями ушами. Запах опасности забился в ноздри и пропитал кожу, его не смыл даже поздний утренний душ.       Позже, лежа в постели рядом с почти заснувшим Чуей, Осаму, постаравшись успокоиться, несколько раз осторожно стучит пальцем по веснушчатому носу.        – Неужели созрел? – беззлобно ворчит рыжий, не открывая глаз. – Говори, о чем думаешь.       – Давай уедем, – шепчет Осаму в его сонное лицо, быстро моргая. – Если я прав, то тот, кто украл этот список, был замешан в делах Шибусавы несколько лет назад, который, как ты помнишь, пытался избавиться от эсперов. Чуя, если это так, то мы тоже можем пострадать. Теперь есть только ты и я, Мори уже не будет покрывать и защищать нас, мафия тоже не станет укрытием, мы слишком уязвимы.       Зарывшись носом в подушку, Чуя вздыхает.       – Ты знаешь, что я всегда полагаюсь на твое видение ситуации, – помолчав, он продолжает: – Но сейчас, даже если все так, как ты говоришь, я не могу уехать.       – Почему? Продадим все, что есть, и гори хоть вся Йокогама огнем, – возбужденно расцарапывая себе предплечья, продолжает шептать Дазай. Для него здесь нет ничего важного. – Подумай над моими словами, здесь может стать по-настоящему опасно. Даже для такого сильного эспера, как ты.       – Я не могу, – еще раз повторяет Чуя.       – Почему?       – Потому что я вырос на этих улицах. И потому что здесь мои друзья, Дазай. Я не оставлю их. Говорить до отвращения лицемерные фразы по типу «я пойму, если ты предпочтешь оставить меня здесь» я ни за что не стану. Я хочу, чтобы ты был рядом со мной. Здесь, в Йокогаме, дома. Будем наблюдать, в какую сторону дует ветер. А сейчас спи. И кстати, – Чуя мнется, – сочувствую насчет Эйса, я не знал, что вы общались.       – Приятных снов, чиби, – обреченно выдохнув, юноша оставляет легкий поцелуй на виске Чуи и откидывается на подушку.       Липкие, зловещие мысли и прогнозы не дают ему заснуть. Дазай знает, что перипетия их истории близка, караулит за следующим поворотом, ожидая, когда сможет обглодать их свежие кости. Он был полностью уверен, что ничего хуже выбора между Одасаку и Чуей жизнь больше не преподнесет ему.       Но, видимо, судьба просто не любит Дазая Осаму.

––––––––––––––

             Воздух, магазины, переулки и Чуя пахнут весной и рыжим, молодым солнцем. По улицам гуляют кошки и влюбленные парочки; небольшие вагончики, в которых продается мороженое, снова завлекают прохожих своими яркими вывесками с фотографиями клубничного пломбира. В приоткрытое окно кабинета Дока настойчиво стучится ветка камфорного дерева, и у слегка взбудораженного с раннего утра Дазая чешутся руки подойти и обломать ее. Теперь он может снова сделать это обеими руками, он был первым в их небольшой с Чуей очереди на снятие гипса. В этот раз юноша готов принести письменную клятву, что больше никогда в жизни не подвергнет свои конечности такому испытанию. Любовно рассматривая свои длинные пальцы, еще не поцарапанные настырным рыжим котом, Осаму мерит комнату широкими шагами, пока не налетает на угол стеллажа с книгами. Охнув, он принимается грустно потирать ушибленный лоб, бросая на Накахару жалобные взгляды.       – Эй, перебинтованное создание, угомонись, – шикает на него Чуя, настроен он достаточно миролюбиво, потому что фраза звучит по-своему ласково. Но, вообще-то, Дазай ожидал от него большего сочувствия. – Сядь на место и подожди еще немного, ведь уже почти все, да, Док?       – Почти-почти, не вертись, пожалуйста, – в свою очередь вздыхает склонившийся над рукой рыжего мужчина. – Чуя, сиди ровно. Я сейчас свяжу тебя.       – Тоже мне, напугал козла капустой, – беззаботно фыркает Осаму, с готовностью уворачиваясь от брошенной в него ручки.       – Заткнись, придурок, – рявкает Накахара, чуть не выдернув сжатую в руках Дока ладонь. – Дома поговорим.       – Избавьте меня от своих заигрываний, – с кислым выражением лица просит врач, игнорируя возмущенные вздохи Чуи. – Дазай, у тебя, кажется, были какие-то дела? Может займешься? Еще немного и у меня от вас двоих начнется изжога, не выношу ваших детских перепалок.       Увлеченный рассматриванием свалившихся не без его вмешательства книг, Осаму не с первого раза слышит, что ему говорит Док. Встряхнувшись, он быстро убирает несколько медицинский фолиантов на место и отдергивает на себе легкую батистовую рубашку, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Сверкнув обезоруживающей улыбкой, юноша, жмурясь от попавших на веки солнечных бликов, радостно возражает:       – Ой нет, хочу еще немного побыть тут с вами. А то уйдете на весь день, с кем я буду общаться? – весело щебечет он, назло Чуе подобравшись к нему со спины и принявшись надоедливо дергать его за медные пряди на затылке.       – Заведи себе в таком случае попугая, будете с ним болтать без умолку, – буркает Док, продолжая орудовать приборами.       – Не-ет, не говори ему этого, – тут же откликается Чуя, пытаясь достать пинком вертящегося рядом Дазая. – Иначе он извернется и, используя твои слова как предлог, притащит домой какую-нибудь птицу. С меня хватит и того зоопарка, что есть сейчас. Просто не обращай на него внимания, он бесится, что Тачи не позвал его на мальчишник.       – Неправда! – тут же вскидывается задетый за живое Осаму, особенно сильно дернув рыжие волосы. – Меня тоже пригласили, между прочим. Просто я отказался.       – Ой да, рассказывай сказки, – фыркает Чуя. – Я точно знаю, что роль тамады на этом вечере зарезервирована, так что тебе там делать нечего.       – Ты только что назвал меня клоуном?       – Получается, что так.       На самом деле Дазай слукавил лишь наполовину. После того, как Чую пригласили на вечер в небольшой ресторан в честь скорой свадьбы его друзей, Дазай весь изнылся, доставая Тачихару телефонными звонками и претензиями, почему в пригласительном нет его имени. Когда это не сработало, юноша начал звонить и дышать в трубку Гин, и той ничего не оставалось, кроме как заставить своего жениха составить особенное пригласительное лично для Осаму. Когда же весь взъерошенный и крайне недовольный Тачихара приехал передать его из рук в руки назойливому гостю, тот просто пожал плечами и с любезной улыбкой сообщил, что, к его огромному сожалению, он не сможет присутствовать на вечере ввиду своих неотложных дел. Если бы не вовремя подоспевшая помощь в лице нелюбезного к гостям Пельмешка, Дазая бы точно побили. Но в итоге поцарапанному во всех местах Тачихаре пришлось возвращаться домой без справедливого возмездия.       Чуя, спустя время выслушав от Мичизу все предназначавшиеся Осаму претензии, искренне задумался, почему он вообще имеет дело с этим падким на идиотские выходки парнем. Дазай немыслимый, неугомонный, несмолкаемый, несказанный, неуемный, несносный и еще очень много у него этих «не». Может, как раз поэтому он и любит его? Чуя многое готов отдать за моменты, когда разошедшийся Осаму треплет своими фортелями нервы окружающим, а он только и может, что наблюдать за этим со стороны, задыхаясь от смеха, видя, что еще чуть-чуть и его парня начнут бить всем, чем не попадя. Но обычно Чуя вмешивается до того, как это успеет произойти.       – Готово, – довольно выдыхает Док, глядя, как вскочивший с громким воплем Накахара радостно машет в воздухе целой рукой. – Постарайтесь больше не калечить друг друга.       – Не могу дать тебе такого обещания, – пожимает плечами Чуя, искоса наблюдая за притихшим Дазаем. – Ты чего завис, все нормально? Правда не обижаешься, что мы идем без тебя?       Осаму в ответ на это лишь беспечно отмахивается – в гробу он видел все эти торжества с переполненными людьми залами. Если он и ныл о недостатке внимания и учтивости со стороны Тачихары, то только из природной вредности. Ему будет намного спокойнее прогуляться в одиночестве по набережной со стаканчиком зеленого чая в руке.       – Проведите хорошо время, я хочу успеть забежать на собеседование в клинику, в которой меня рекомендовал Док, – потянувшись, зевает юноша.       – Ты записался? – гремя в соседней комнате приборами, выкрикивает Док. – Успел пробежаться по материалу, который я тебе скинул?       – Угу, – отзывается Дазай и, не удержавшись, мокро чмокает Чую в нос.       – Фу-у, – яростно оттираясь рукавом, тянет Накахара.       – Много не пей, и, если что, будь на связи. Я позвоню вечером, скинь мне адрес, где это будет, – легко перекинув через руку сложенный пиджак, просит Дазай.       – Ты ведешь себя как заботливая мамочка, – и, предвидя идиотскую шутку, тут же машет в воздухе руками. – Все-все, скину, иди уже. Не заболтай там всех до смерти, хорошо? Напишешь, как все пройдет.       Послав моментально скривившемуся Чуе воздушный поцелуй, Дазай выпорхнул из квартиры врача, направившись на автобусную остановку. Несмотря на теплую погоду и спокойные улыбки на лице прохожих, на душе у него неспокойно. Несколько дней назад он звонил Верлену, но тот сказал, что они так и не обнаружили никаких следов крыс. Попытавшись отбросить навязчивые мысли, Дазай опускается на корточки, испачкав светлые брюки, и ласково гладит подошедшую к нему трехцветную кошку, чуть не пропуская из-за этого свой транспорт.       Собеседование проходит легко и гладко, мужчина с тронутыми сединой висками с искренней улыбкой уверяет, что он будет рад видеть Осаму в их коллективе. В первое время он должен исполнять роль простого помощника, набираясь опыта и изучая все необходимые материалы, но Дазая это вполне устраивает, и они расстаются на хорошей ноте, договорившись, что юноша начнет работать с начала следующей недели. На выходе Осаму сталкивается с девушкой, в руках которой переноска с самой настоящей живой лисицей. Вытаращив глаза, он не удерживается и, придержав для посетительницы дверь, ныряет вслед за ней. Следующие полчаса, пока девушка с необычной питомицей сидит в очереди, они оживленно болтают, Осаму внимательно выслушивает все особенности содержания дома лисы. В конце незнакомка разрешает Дазаю осторожно провести пальцами по меху животному, и юноша уверен, что теперь он может смело умирать счастливым.       Когда день начинает догорать, он, решая не отвлекать Чую от праздника, отправляет ему короткое сообщение вместо звонка, интересуясь, все ли в порядке. Получив в ответ смайлик винного фужера и хлопушки, юноша фыркает, а затем ему приходит еще одно сообщение с селфи раскрасневшегося Чуи, который зажимает в объятиях не особо довольного Дока с одной стороны и чересчур довольного Мичизу с другой. Глаза всех троих предательски блестят, фотография немного смазана, наверное, из-за того, что Чуя много двигался, но все это выглядит так тепло и искренне, что Осаму какое-то время идет, глупо улыбаясь своему телефону и абсолютно не смотря себе под ноги. Сильно щемит где-то под сердцем, ему приходит на ум, что у него нет ни одной такой живой фотографии вместе с Одасаку и Анго. Сохранив селфи, Дазай убирает телефон и ловит такси, попросив водителя довести его до набережной. В его голове пусто, на языке растекается сладкий вкус весеннего ветра.       Побродив несколько часов по оживленному побережью, он заходит в небольшую чайную, заказывая жасминовый чай и большой эклер с фисташковым кремом. Совсем немного грустит и ревнует, потому что сколько бы они ни проводили времени вместе с Чуей, он все еще оставался жадным и требовательным до его внимания. Еще раз посмотрев на полученную фотографию в своем телефоне, Осаму, обжигая язык горячим чаем, тихо шипит, когда за его столик напротив присаживается тень.       Дазай замирает, так и не донеся телефон до кармана.       – Не хочу показаться грубым, но здесь есть еще много свободных столиков. Можете выбрать любой, – приторно улыбнувшись, произносит он.       Тень, отзеркалив улыбку юноши, беспечно взмахивает перед собой ладонью, будто Дазай его неправильно понял.       – Нет-нет, я сел за нужный, спасибо. Дазай Осаму, верно?       – А вы, я так полагаю, русская крыса?       Худосочный юноша напротив в восторге распахивает сиреневые глаза, длинная челка колышется вслед за его движениями. Дазай, не моргая, рассматривает незнакомца, который бледный, как любовник смерти. Улыбка бывшего мафиози из вежливой быстро превращается в предостерегающую.       – Меня выдал акцент? – быстро похлопав глазами, невозмутимо интересуется юноша.       – М-м, скорее ваша шапка-ушанка, – Дазай перекидывает ногу на ногу, отодвигая от себя бокал с чаем. – И, возможно, немного рубашка, пошитая на манер кафтана. Но не акцент, нет, за него можете не переживать.       – Какое счастье, – притворное облегчение скользит по улыбчивому лицу юноши. – Вы никуда не спешите, Дазай-кун? У меня есть к вам небольшое дело.       Приветливо склонив голову к плечу, Осаму беспечно отмахивается. Одновременно с этим он быстро, не глядя под стол, набирает сообщение Чуе.       – На хорошего собеседника не жалко никакого времени. Я весь внимание.       Бритвенно-острые черты лица незнакомого юноши, словно высеченные из белого мрамора, не расслабляются ни на одно мгновение. Дазай из-под ресниц пристально наблюдает за каждым движением собеседника, но тот, словно его собственное отражение, зеркалит все позы и жесты бывшего мафиози. Внутри все стягивается напряженной струной, Осаму словно слышит скрип ржавчины на готовом захлопнуться смертельном капкане.       – Меня интересует твой дар, – облокотившись на стол, спокойно заявляет юноша, пряча рот за сложенными в замок руками. – Пока я не узнаю твоих намерений, Дазай-кун, я не могу рассказать тебе все детали. Но в общих чертах раскрыть цель нашей организации будет не лишним, чтобы заручиться поддержкой эспера с такой интересной способностью.       Осаму не отдергивается, когда ледяная рука русского почти ласково касается его шеи, тут же вспыхивая нежно-голубым свечением использованной «исповеди». Лиловые глаза загораются животным, ненормальным удовольствием. Дазай, скривив нижнюю губу, гадливо, сдерживая брезгливость, перехватывает испещренное синими венами запястье и аккуратно отодвигает его от своей открытой кожи. Руки юноши пахнут не одной сотней смертей и черным дегтем.       – Это правда, – с придыханием шепчет русский.       – Не люблю подобную бесцеремонность.       – От парней в целом или только от не рыжих? – словно невзначай интересуется юноша, томно прикрыв веки. Если бы не прозвучавшая в фразе угроза, его действия можно было бы принять за ненавязчивый флирт.       Внутри Дазая тут же ощетинивается черный зверь с гнилыми клыками, но улыбка на его губах остается все такой же сладкой и непроницаемой. От общения с русским на языке остается саднящий шлейф из тревоги и раздражения, Осаму откидывается на спинку стула, глядя прямо перед собой.       – Что тебе нужно?       – Твоя способность, – словно удивляясь, что ему приходится повторять дважды, вскидывает брови брюнет. – Мы хотим вернуть этому миру первозданную чистоту.       Подтекст этих слов Дазаю ясен, все так, как он и предполагал. Телефон в его руках молчит, Чуя не отвечает на сообщение. Это ничего страшного, сейчас он наверняка находится по пути домой, развлекая таксиста пьяными историями.       – Пожалуй, я откажусь от этого предложения, – громко хлопнув ладонями по коленям, обманчиво бодро заявляет Осаму, быстро поднимаясь на ноги. – Дело в том, что мне нравится наш погрязший в грехах и пороках мир, и менять мне его совсем не хочется. Было неприятно познакомиться.       Взгляд аметистовых, обжигающе-ледяных глаз становится пугающе пустым и жестким. Брюнет, облачая каждое свое слово в иней, размеренно произносит:       – Есть разные способы убедить человека сделать что-либо.       Дазай оборачивается, ядовито улыбаясь нахмурившемуся русскому:       – Попробуй рискнуть. Но я обещаю, что рядом со мной ты найдешь только свою смерть.       Оставляя за спиной живого мертвеца, черную тень первородного греха, Дазай быстро ловит такси, называя адрес дома. Телефон Чуи молчит. Гин, Тачихары и Дока тоже. Юноша начинает царапать тыльную сторону ладони ногтями, оставляя красные, расцветающие тревогой узоры. Время тянется бесконечно долго и липко, превратившись в заплесневелую патоку. Осаму набирает номер Верлена.       Поспешно сунув в руки таксиста беспорядочную пачку наличных, юноша вылетает из машины и, не обратив внимания на непривычное отсутствие старого консьержа, сшибает несколько людей по дороге в лифт, оттолкнув какого-то мужчину, слишком долго искавшего нужную кнопку на панели. Стоит незнакомцу обернуться, как он тут же давится возмущенной фразой, пересекшись с черными, злыми глазами Дазая. Свет в кабине лифта несколько раз моргает, нагнетая и без того взвинченное состояние бывшего мафиози. По венам струится дождевая, стылая вода, когда Осаму не с первого раза вставляет ключ в дверь, лишь спустя несколько попыток поняв, что дверь не заперта.       – Чуя! – громкий окрик с треском разбивает тишину темной квартиры.       Не разуваясь, захлебываясь животным страхом, Дазай вбегает в кухню, на секунду переведя дыхание – там их привычный, не тронутый ничьей рукой беспорядок. На одно короткое мгновение юноша позволяет себе поверить в то, что все в порядке и он успел вовремя, что Чуя вырубился пьяным в их комнате, забыв закрыть дверь.       Он верит. Пока из спальни не доносится отчаянный вопль Порции. Похолодев, Дазай бросается на звук, спотыкается о порог и давится диким криком. Проникающий через щель приоткрытых штор вечерний свет скользит по безжизненному, растерзанному телу Чуи, который стоит на коленях. Светлый ковер пачкается кровью, стекающей с лица связанного в неестественной позе парня. Лодыжки и запястья истерты в кровь грубой веревкой, удерживая бессознательного Чую в позе грешника, приносящего молитву невидимому, жестокому божеству. Возле его ног Дазай замечает задранное рыжее тельце кота, возле которого истошно воет кошка.       Разучившись дышать, с разорванным от ужаса сердцем и легкими, Осаму падает на колени рядом с неподвижным Чуей, аккуратно приподнимая пальцами острый, заплывший остывшей кровью подбородок. Глазницы, сочащиеся в полутьме черной влагой, пусты. Дазай не сразу понимает, что в пальцах связанных рук Накахары зажато два человеческих языка.